Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Классика
Чехов Антон Павлович
Нахлебники

Мещанин  Михаил  Петров  Зотов,  старик  лет  семидесяти,  дряхлый  и одинокий, проснулся от холода и старческой ломоты во всем теле. В  комнате было темно, но лампадка перед  образом  уже  не  горела.  Зотов  приподнял занавеску и  поглядел  в  окно.  Облака,  облегавшие  небо,  начинали  уже подергиваться белизной, и воздух становился прозрачным, - стало быть,  был пятый час, не больше.

Зотов покрякал, покашлял и, пожимаясь от холода, встал с постели.  По давнишней привычке, он долго стоял перед образом и молился.  Прочел  "Отче наш", "Богородицу", "Верую" и помянул длинный ряд имен.  Кому  принадлежат эти имена, он давно уже забыл и поминал только  по  привычке.  По  той  же привычке он подмел комнату и сени и поставил свой толстенький четырехногий самоварчик из красной меди. Не будь у Зотова этих привычек, он не знал бы, чем наполнить свою старость.

Поставленный  самоварчик  медленно  разгорался  и  вдруг   неожиданно загудел дрожащим басом.

- Ну, загудел! - проворчал Зотов. - Гуди на свою голову!

Тут же кстати старик вспомнил, что в истекшую ночь ему снилась  печь, а видеть во сне печь означает печаль.

Сны и приметы составляли единственное, что еще могло возбуждать его к размышлениям. И на этот раз он с особенною любовью  погрузился  в  решение вопросов: к чему гудит самовар, какую печаль пророчит печь? Сон на  первых же порах оказался в руку: когда Зотов выполоскал чайник и захотел заварить чай, то у него в коробочке не нашлось ни одной чаинки.

- Жизнь каторжная! - ворчал  он,  перекатывая  языком  во  рту  крохи черного хлеба. - Экая доля собачья! Чаю нету! Добро бы, простой мужик был, а то ведь мещанин, домовладелец. Срамота!

Ворча и разговаривая с самим  собой,  Зотов  надел  свое  похожее  на кринолин  пальто,  сунул  ноги  в  громадные  неуклюжие   калоши   (сшитые сапожником Прохорычем в 1867 г.) и вышел на двор. Воздух был сер,  холоден и угрюмо покоен. Большой двор, кудрявый от репейника и  усыпанный  желтыми листьями, слегка серебрился осеннею изморозью. Ни ветра, ни звуков. Старик сел на ступени своего покосившегося крылечка, и тотчас  же  произошло  то, что происходит аккуратно каждое утро: к нему  подошла  его  собака  Лыска, большой дворовый пес, белый с черными  пятнами,  облезлый,  полудохлый,  с закрытым правым глазом. Подходила Лыска робко, трусливо  изгибаясь,  точно ее лапы касались не земли, а раскаленной плиты,  и  всё  ее  дряхлое  тело выражало крайнюю забитость. Зотов сделал  вид,  что  не  обращает  на  нее внимания; но когда она, слабо  шевеля  хвостом  и  по-прежнему  изгибаясь, лизнула ему калошу, то он сердито топнул ногой.

- Пшла, чтоб ты издохла! - крикнул он. - Прокля-та-я!

Лыска отошла в сторону, села и уставилась своим  единственным  глазом на хозяина.

- Черти! - продолжал Зотов. - Вас еще  недоставало,  иродов,  на  мою голову!

И он с ненавистью поглядел на свой сарай с  кривой  поросшей  крышей; там из двери сарайчика глядела на него большая лошадиная голова. Вероятно, польщенная вниманием хозяина, голова задвигалась, подалась  вперед,  и  из сарая показалась целая лошадь, такая  же  дряхлая,  как  Лыска,  такая  же робкая и забитая,  тонконогая,  седая,  с  втянутым  животом  и  костистой спиною. Она  вышла  из  сарая  и  в  нерешительности  остановилась,  точно сконфузилась.

- Провала на вас нет... - продолжал Зотов. - Не сгинули вы еще с глаз моих, фараоны каторжные... Небось, кушать желаете! - усмехнулся он,  кривя свое злое лицо презрительной улыбкой. - Извольте, сию минуту!  Для  такого стоящего рысака овса самолучшего сколько угодно! Кушайте!  Сию  минуту!  И великолепную дорогую  собаку  есть  чем  покормить!  Ежели  такая  дорогая собака, как вы, хлеба не желаете, то говядинки можно.

Зотов ворчал с полчаса, раздражаясь всё больше и  больше;  под  конец он, не  вынося  накипевшей  в  нем  злобы,  вскочил,  затопал  калошами  и забрюзжал на весь двор:

- Не обязан я кормить вас, дармоеды! Я не миллионщик какой,  чтоб  вы меня объедали и опивали! Мне самому есть нечего, одры  поганые,  чтоб  вас холера забрала! Ни радости мне от вас, ни корысти, а одно  только  горе  и разоренье! Почему вы не околеваете? Что вы за такие персоны, что вас  даже и смерть не берет? Живите, чёрт с вами, но не желаю вас кормить!  Довольно с меня! Не желаю!

Зотов возмущался, негодовал, а лошадь и собака слушали.  Понимали  ли эти два нахлебника, что их попрекают куском хлеба, - не знаю, но животы их еще более втянулись и фигуры съежились, потускнели и стали  забитее...  Их смиренный вид еще более раздражил Зотова.

- Вон! - закричал он,  охваченный  каким-то  вдохновением. -  Вон  из моего дома! Чтоб и глаза мои вас не видели! Не обязан я у  себя  на  дворе всякую дрянь держать! Вон!

Старик засеменил к воротам, отворил их и, подняв с земли палку,  стал выгонять со двора своих нахлебников.  Лошадь  мотнула  головой,  задвигала лопатками и захромала в ворота; собака за  ней.  Обе  вышли  на  улицу  и, пройдя шагов двадцать, остановились у забора.

- Я вас! - пригрозил им Зотов.

Выгнав нахлебников, он успокоился и  начал  мести  двор.  Изредка  он выглядывал на улицу: лошадь и собака, как вкопанные,  стояли  у  забора  и уныло глядели на ворота.

- Поживите-ка без меня! - ворчал старик,  чувствуя,  как  у  него  от сердца отлегает злоба. - Пущай-ка кто другой поглядит теперь за вами! Я  и скупой и злой... со мной скверно жить, так поживите с другим...

Да...

Насладившись угнетенным  видом  нахлебников  и  досыта  наворчавшись, Зотов вышел за ворота и, придав своему лицу свирепое выражение, крикнул:

- Ну, чего стоите? Кого ждете? Стали поперек дороги и мешают  публике ходить! Пошли во двор!

Лошадь и собака понурили головы и с  видом  виноватых  направились  к воротам. Лыска, вероятно,  чувствуя,  что  она  не  заслуживает  прощения, жалобно завизжала.

- Жить живите, а уж насчет корма - на-кося, выкуси! -  сказал  Зотов, впуская их. - Хоть околевайте.

Между тем сквозь утреннюю мглу стало пробиваться  солнце;  его  косые лучи заскользили по осенней изморози. Послышались  голоса  и  шаги.  Зотов поставил на место метлу и пошел со двора к  своему  куму  и  соседу  Марку Иванычу, торговавшему в бакалейной  лавочке.  Придя  к  куму,  он  сел  на складной стул, степенно вздохнул, погладил бороду и заговорил о погоде.  С погоды кумовья перешли на нового диакона, с диакона на певчих, - и  беседа затянулась.  Незаметно  было  за  разговором,  как  шло  время,  а   когда мальчишка-лавочник притащил большой чайник с кипятком и кумовья  принялись пить чай, то время полетело быстро, как птица. Зотов согрелся, повеселел.

- А у меня к тебе просьба, Марк  Иваныч, -  начал  он  после  шестого стакана, стуча пальцами по прилавку. - Уж ты того... будь милостив, дай  и сегодня мне осьмушку овса.

Из-за  большого  чайного  ящика,  за  которым  сидел   Марк   Иваныч, послышался глубокий вздох.

- Дай, сделай милость, - продолжал Зотов. - Чаю, уж так  и  быть,  не давай нынче, а овса дай...  Конфузно  просить,  одолел  уж  я  тебя  своей бедностью, но... лошадь голодная.

- Дать-то можно, - вздохнул кум. - Отчего не дать? Но на  кой  леший, скажи на милость, ты этих одров держишь? Добро бы лошадь путевая  была,  а то - тьфу! глядеть совестно... А собака - чистый шкилет! На кой чёрт ты их кормишь?

- Куда же мне их девать?

- Известно куда. Сведи их к Игнату на живодерню - вот и  вся  музыка. Давно пора им там быть. Настоящее место.

- Так-то оно так!.. Оно пожалуй...

- Живешь Христа ради, а скотов держишь, - продолжал кум. -  Мне  овса не жалко... Бог с тобою, но уж больше, брат, того... начетисто каждый день давать. Конца края нет твоей бедности! Даешь, даешь  и  не  знаешь,  когда всему этому конец придет.

Кум вздохнул и погладил себя по красному лицу.

- Помирал бы ты, что ли! - сказал он. - Живешь и сам не  знаешь,  для чего... Да ей-богу! А то, коли господь смерти не дает, шел бы ты  куда  ни на есть в богадельню или странноприютный дом.

- Зачем? У меня родня есть... У меня внучка...

И Зотов начал длинно рассказывать о том, что где-то на  хуторе  живет внучка Глаша, дочь племянницы Катерины.

- Она обязана меня кормить! - сказал  он. -  Ей  мой  дом  останется, пущай же и кормит! Возьму и пойду  к  ней.  Это,  стало  быть,  понимаешь, Глаша...  Катина  дочка,  а  Катя,   понимаешь,   брата   моего   Пантелея падчерица... понял? Ей дом достанется... Пущай меня кормит!

- А что ж? Чем так, Христа ради жить, давно бы пошел к ней.

- И пойду! Накажи меня бог, пойду. Обязана!

Когда час спустя кумовья выпили по рюмочке, Зотов стоял посреди лавки и говорил с воодушевлением:

- Я давно к ней собираюсь! Сегодня же пойду! - Оно конечно!  Чем  так шалтай-балтай ходить и с голоду околевать, давно бы на хутора пошел.

- Сейчас пойду! Приду и скажу: бери себе мой  дом,  а  меня  корми  и почитай. Обязана! Коли  не  желаешь,  так  нет  тебе  ни  дома,  ни  моего благословения! Прощай, Иваныч!

Зотов выпил еще рюмку и, вдохновленный новой мыслью, поспешил к  себе домой... От водки его развезло, голова кружилась, но он не лег, а собрал в узел всю свою одежду, помолился, взял палку и пошел со двора. Без оглядки, бормоча и стуча о камни палкой, он прошел всю улицу и очутился в поле.  До хутора было верст 10 - 12. Он шел по сухой  дороге,  глядел  на  городское стадо, лениво жевавшее желтую траву, и думал о резком перевороте  в  своей жизни, который он только что так решительно совершил. Думал он и  о  своих нахлебниках. Уходя из дома, он ворот не запер и таким образом дал им  волю идти куда угодно.

Не прошел он по полю  и  версты,  как  позади  послышались  шаги.  Он оглянулся и сердито всплеснул руками: за  ним,  понурив  головы  и  поджав хвосты, тихо шли лошадь и Лыска.

- Пошли назад! - махнул он им.

Те остановились, переглянулись, поглядели на него. Он  пошел  дальше, они за ним. Тогда он остановился и стал размышлять. К полузнакомой  внучке Глаше идти с этими тварями было невозможно, ворочаться назад и запереть их не хотелось, да и нельзя запереть, потому что ворота никуда не годятся.

"В сарае издохнут, - думал Зотов. - Нешто и впрямь к Игнату?"

Изба Игната стояла на выгоне, в шагах ста от шлагбаума. Зотов, еще не решивший окончательно и не зная, что делать,  направился  к  ней.  У  него кружилась голова и темнело в глазах...

Мало он помнит из того, что произошло во дворе живодера  Игната.  Ему помнится противный тяжелый запах кожи, вкусный пар от щей, которые  хлебал Игнат, когда он вошел к нему. Точно во сне он видел, как  Игнат,  заставив его прождать часа два, долго приготовлял что-то, переодевался,  говорил  с какой-то бабой о сулеме; помнится, что лошадь была  поставлена  в  станок, после чего послышались два глухих удара: один по черепу, другой от падения большого тела. Когда Лыска, видя смерть своего друга, с визгом набросилась на Игната, то послышался еще третий удар,  резко  оборвавший  визг.  Далее Зотов помнит, что он, сдуру и спьяна, увидев два трупа, подошел к станку и подставил свой собственный лоб...

Потом до самого вечера его глаза заволакивало мутной пеленой, и он не мог разглядеть даже своих пальцев.

Число просмотров текста: 923; в день: 0.44

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

0