Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Юмор
Чехов Антон Павлович
Тина

I

В большой  двор  водочного   завода   "наследников   М. Е. Ротштейн", грациозно  покачиваясь  на  седле,  въехал  молодой  человек в белоснежном офицерском кителе.  Солнце беззаботно улыбалось на звездочках поручика, на белых  стволах  берез,  на кучах битого стекла,  разбросанных там и сям по двору.  На всем лежала светлая здоровая красота летнего дня,  и  ничто  не мешало  сочной  молодой  зелени весело трепетать и перемигиваться с ясным, голубым небом.  Даже грязный,  закопченный вид кирпичных сараев  и  душный запах  сивушного  масла  не  портили  общего хорошего настроения.  Поручик весело  спрыгнул  с  седла,  передал  лошадь  подбежавшему   человеку   и, поглаживая  пальцем свои тонкие черные усики,  вошел в парадную дверь.  На самой верхней ступени ветхой,  но светлой и мягкой лестницы его  встретила горничная с немолодым,  несколько надменным лицом.  Поручик молча подал ей карточку.

Идя  в  покои  с  карточкой,  горничная  могла  прочесть:  "Александр Григорьевич Сокольский". Через минуту она вернулась  и  сказала  поручику, что барышня принять его  не  может,  так  как  чувствует  себя  не  совсем здоровой. Сокольский поглядел на потолок и вытянул нижнюю губу.

- Досадно! - сказал он. - Послушайте,  моя  милая, -  живо  заговорил он, - подите и скажите Сусанне Моисеевне, что мне очень нужно поговорить с ней. Очень! Я задержу ее только на одну минуту. Пусть она извинит меня.

Горничная пожала одним плечом и лениво пошла к барышне.

- Хорошо! - вздохнула она, вернувшись немного погодя. - Пожалуйте!

Поручик прошел за ней пять-шесть больших, роскошно  убранных  комнат, коридор и в конце концов очутился в просторной квадратной комнате,  где  с первого же шага его поразило изобилие  цветущих  растений  и  сладковатый, густой до отвращения запах жасмина. Цветы шпалерами тянулись  вдоль  стен, заслоняя окна, свешивались с потолка, вились по  углам,  так  что  комната походила больше на оранжерею, чем на жилое помещение. Синицы, канарейки  и щеглята с писком возились в зелени и бились об оконные стекла.

- Простите, пожалуйста,  что  я вас здесь принимаю! - услышал поручик сочный женский голос,  не без приятности картавящий звук р. - Вчера у меня была   мигрень  и,  чтобы  она  сегодня  не  повторилась,  я  стараюсь  не шевелиться. Что вы хотите?

Как раз против входа, в большом стариковском кресле, откинувши голову назад на  подушку,  сидела  женщина  в  дорогом  китайском  шлафроке  и  с укутанной головой. Из-за  вязаного  шерстяного  платка  виден  был  только бледный длинный нос с  острым  кончиком  и  маленькой  горбинкой  да  один большой черный глаз. Просторный шлафрок скрывал ее рост  и  формы,  но  по белой красивой руке, по голосу, по носу и глазу  ей  можно  было  дать  не больше 26 - 28 лет.

- Простите, что я так настойчив... - начал поручик, звякая шпорами. - Честь имею представиться: Сокольский! Приехал я по поручению моего кузена, а вашего соседа, Алексея Ивановича Крюкова, который...

- Ах, знаю! - перебила Сусанна Моисеевна. - Я знаю Крюкова. Садитесь, я не люблю, если передо мной стоит что-нибудь большое.

- Мой двоюродный брат поручил мне просить вас об  одном  одолжении, - продолжал поручик, еще раз звякнув шпорами и садясь. - Дело в том, что ваш покойный батюшка покупал зимою у брата овес и остался ему должен небольшую сумму. Срок векселям будет только через неделю, но брат убедительно просил вас, не можете ли вы уплатить этот долг сегодня?

Поручик говорил, а сам искоса поглядывал в стороны.

"Да никак я в спальне?" - думал он.

В одном из углов комнаты, где зелень была гуще и выше,  под  розовым, точно погребальным балдахином, стояла кровать с измятой, еще не прибранной постелью. Тут же на двух креслах лежали кучи скомканного женского  платья. Подолы и рукава, с помятыми кружевами и оборками, свешивались на ковер, по которому там и сям белели тесемки, два-три окурка, бумажки от  карамели... Из-под кровати глядели тупые и  острые  носы  длинного  ряда  всевозможных туфель. И поручику казалось, что приторный  жасминный  запах  идет  не  от цветов, а от постели и ряда туфель.

- А на какую сумму векселя? - спросила Сусанна Моисеевна.

- На две тысячи триста.

- Ого! - сказала еврейка, показывая и другой большой черный глаз. - А вы говорите - немного! Впрочем, всё равно, что сегодня платить, что  через неделю, но у меня в эти два  месяца  после  смерти  отца  было  так  много платежей... столько глупых хлопот, что голова кружится! Прошу  покорнейше, мне за границу нужно  ехать,  а  меня  заставляют  заниматься  глупостями. Водка, овес... -  забормотала  она,  наполовину  закрывая  глаза, -  овес, векселя, проценты, или, как говорит мой главный  приказчик,  "прученты"... Это ужасно. Вчера я просто прогнала акцизного. Пристает ко  мне  со  своим Траллесом. Я ему и говорю: убирайтесь вы к  чёрту  с  вашим  Траллесом,  я никого не принимаю! Поцеловал руку и ушел. Послушайте,  не  может  ли  ваш брат подождать месяца два-три?

- Жестокий вопрос! - засмеялся поручик. - Брат может и год ждать,  но я-то не могу ждать! Ведь это я, надо вам сказать, ради себя  хлопочу.  Мне нужны во что бы то ни стало деньги, а у  брата,  как  нарочно,  ни  одного свободного рубля. Приходится поневоле ездить и собирать долги. Сейчас  был у арендатора-мужика, теперь вот у вас сижу, от вас еще куда-нибудь поеду и так, пока не соберу пяти тысяч. Ужасно нужны деньги!

- Полноте, на что молодому человеку деньги? Прихоть, шалости. Что, вы прокутились, проигрались, женитесь?

- Вы угадали! - засмеялся поручик и,  слегка  приподнявшись,  звякнул шпорами. - Действительно, я женюсь...

Сусанна Моисеевна пристально поглядела на гостя, сделала кислое  лицо и вздохнула.

- Не понимаю, что за охота  у  людей  жениться! -  сказала  она,  ища вокруг себя носовой платок. - Жизнь так коротка, так мало свободы,  а  они еще связывают себя.

- У всякого свой взгляд...

- Да, да, конечно, у всякого свой взгляд... Но, послушайте, разве  вы женитесь на бедной? По страстной любви? И почему вам нужно непременно пять тысяч, а не четыре, не три?

"Какой, однако, у нее длинный язык!" - подумал поручик и ответил:

- История в том, что по закону офицер не  может  жениться  раньше  28 лет. Если угодно жениться, то или со службы  уходи,  или  же  взноси  пять тысяч залога.

- Ага, теперь понимаю. Послушайте,  вот  вы  сейчас  сказали,  что  у каждого свой взгляд... Может быть, ваша  невеста  какая-нибудь  особенная, замечательная, но... я решительно не понимаю, как это  порядочный  человек может жить с женщиной? Не понимаю, хоть убейте. Живу  я  уже,  слава  тебе господи, 27 лет, но ни разу в жизни не видела ни  одной  сносной  женщины. Все  ломаки,  безнравственные,  лгуньи...  Я  терплю  только  горничных  и кухарок, а так называемых порядочных я к себе и  на  пушечный  выстрел  не подпускаю. Да, слава богу, они сами меня ненавидят и не лезут ко мне. Коли ей нужны деньги, так она мужа пришлет, а сама ни за что не поедет,  не  из гордости, нет, а просто из трусости, боится, чтоб я ей сцены  не  сделала. Ах, я отлично понимаю их ненависть! Еще бы! Я откровенно выставляю на  вид то, что они всеми силами стараются спрятать от бога и людей. Как же  после этого не ненавидеть? Наверное, вам про меня уж с три короба наговорили...

- Я так недавно сюда приехал, что...

- Но, но, но... по глазам вижу! А разве жена вашего брата не снабдила вас напутствием? Отпускать молодого человека к такой ужасной женщине и  не предостеречь - как можно? Ха-ха... Но что, как ваш брат? Он у вас молодец, такой красивый мужчина... Я его несколько раз в обедне видела. Что  вы  на меня так глядите? Я очень часто бываю в  церкви!  У  всех  один  бог.  Для образованного человека не так важна внешность, как идея... Не правда ли?

- Да, конечно... - улыбнулся поручик.

- Да, идея... А вы совсем не похожи на вашего брата. Вы тоже красивы, но ваш брат гораздо красивее. Удивительно, как мало сходства!

- Немудрено: ведь мы не родные, а двоюродные.

- Да,  правда.  Так  вам  непременно  сегодня  нужны  деньги?  Почему сегодня?

- На днях кончается срок моего отпуска.

- Ну, что ж с вами делать! - вздохнула  Сусанна  Моисеевна. -  Так  и быть уж, дам вам денег, хотя и знаю, что будете бранить меня.  Поссоритесь после свадьбы с женой и скажете: "Если б та пархатая жидовка не  дала  мне денег, так я, может быть, был бы теперь свободен, как птица!" Ваша невеста хороша собой?

- Да, ничего...

- Гм!.. Все-таки лучше хоть что-нибудь,  хоть  красота,  чем  ничего. Впрочем, никакой красотой женщина не может заплатить мужу за свою пустоту.

- Это оригинально! - засмеялся поручик. - Вы сами  женщина,  а  такая женофобка!

- Женщина... - усмехнулась  Сусанна. -  Разве  я  виновата,  что  бог послал мне такую оболочку? В этом я так же виновата, как вы в том,  что  у вас есть усы. Не от скрипки зависит выбор футляра. Я себя очень люблю,  но когда мне напоминают, что я женщина, то я начинаю ненавидеть себя. Ну,  вы уйдите отсюда, я оденусь. Подождите меня в гостиной.

Поручик вышел и первым делом глубоко вздохнул,  чтобы  отделаться  от тяжелого жасминного запаха, от которого у него уже начинало кружить голову и першить в горле. Он был удивлен.

"Какая странная! - думал он, осматриваясь. - Говорит  складно,  но... уж чересчур много и откровенно. Психопатка какая-то".

Гостиная, в которой он стоял теперь, была убрана богато, с претензией на роскошь и моду. Тут были темные бронзовые блюда с рельефами, виды Ниццы и  Рейна  на  столах,  старинные  бра,  японские  статуэтки,  но  все  эти поползновения на роскошь и моду только оттеняли ту безвкусицу,  о  которой неумолимо кричали  золоченые  карнизы,  цветистые  обои,  яркие  бархатные скатерти,  плохие  олеографии  в  тяжелых  рамах.   Безвкусицу   дополняли незаконченность и лишняя теснота, когда кажется, что чего-то  недостает  и что многое следовало  бы  выбросить.  Заметно  было,  что  вся  обстановка заводилась не сразу, а частями, путем выгодных случаев, распродаж.

Поручик сам обладал не бог весть каким вкусом, но и он  заметил,  что вся обстановка носит на себе одну характерную  особенность,  какую  нельзя стереть ни  роскошью,  ни  модой,  а  именно -  полное  отсутствие  следов женских, хозяйских рук, придающих, как известно, убранству комнат  оттенок теплоты,  поэзии  и  уютности.  Здесь  веяло  холодом,  как  в  вокзальных комнатах, клубах и театральных фойе.

Собственно еврейского в комнате не было  почти  ничего,  кроме  разве одной только  большой  картины,  изображавшей  встречу  Иакова  с  Исавом. Поручик оглядывался кругом  и,  пожимая  плечами,  думал  о  своей  новой, странной знакомке, о ее развязности и манере говорить. Но  вот  раскрылась дверь и на пороге появилась она сама, стройная, в длинном черном платье, с сильно затянутой, точно выточенной талией.  Теперь  уж  поручик  видел  не только нос и глаза, но  и  белое  худощавое  лицо,  черную  кудрявую,  как барашек, голову. Она не понравилась ему, хотя и не показалась  некрасивой. Вообще к нерусским лицам он питал предубеждение, а тут к  тому  же  нашел, что к черным кудряшкам и густым бровям хозяйки очень не  шло  белое  лицо, своею белизною напоминавшее ему почему-то приторный жасминный  запах,  что уши и нос были поразительно бледны, как мертвые или вылитые из прозрачного воска. Улыбнувшись, она вместе с зубами показала бледные десны,  что  тоже ему не понравилось.

"Бледная немочь... - подумал он. - Вероятно, нервна, как индюшка".

- А вот и я! Пойдемте! -  сказала  она,  идя  быстро  впереди  его  и обрывая на пути с цветов желтые листки. - Сейчас я дам вам деньги и,  если хотите,  покормлю  завтраком.  Две  тысячи  триста  рублей!  После  такого хорошего гешефта вы с  аппетитом  покушаете.  Нравятся  вам  мои  комнаты? Здешние барыни говорят, что у меня пахнет чесноком. Этой кухонной остротой исчерпывается всё их остроумие. Спешу вас уверить, что чесноку  я  даже  в погребе не держу, и когда однажды ко мне  приехал  с  визитом  доктор,  от которого пахло чесноком, то я попросила  его  взять  свою  шляпу  и  ехать благоухать куда-нибудь в другое  место.  Пахнет  у  меня  не  чесноком,  а лекарствами. Отец лежал в  параличе  полтора  года  и  весь  дом  продушил лекарствами. Полтора года! Мне жаль его, но я рада, что он  умер:  так  он страдал!

Она провела офицера через две комнаты,  похожие  на  гостиную,  через залу и остановилась в своем кабинете, где стоял женский письменный столик, весь уставленный безделушками. Около него, на  ковре,  валялось  несколько раскрытых загнутых книг. Из кабинета вела небольшая дверь, в которую виден был стол, накрытый для завтрака.

Не переставая болтать,  Сусанна  достала  из  кармана  связку  мелких ключей и отперла какой-то мудреный шкап с гнутой, покатой  крышкой.  Когда крышка поднялась, шкап прогудел  жалобную  мелодию,  напомнившую  поручику Эолову арфу. Сусанна выбрала еще один ключ и вторично щелкнула.

- У меня здесь  подземные  ходы  и  потайные  двери, -  сказала  она, доставая небольшой сафьяновый портфель. - Смешной шкап, не правда ли? А  в этом портфеле четверть моего состояния. Посмотрите, какой он  пузатенький! Ведь вы меня не придушите?

Сусанна подняла на поручика глаза и  добродушно  засмеялась.  Поручик тоже засмеялся.

"А она славная!" - подумал он,  глядя,  как  ключи  бегают  между  ее пальцами.

- Вот он! - сказала  она,  выбрав  ключик  от  портфеля. -  Ну-с,  г. кредитор,  пожалуйте на сцену векселя.  В сущности,  какая глупость вообще деньги!  Какое ничтожество, а ведь как любят их женщины! Знаете, я еврейка до мозга костей,  без памяти люблю Шмулей и Янкелей, но что мне противно в нашей семитической крови, так это страсть к наживе. Копят и сами не знают, для чего копят.  Нужно жить и наслаждаться,  а они боятся потратить лишнюю копейку.  В этом отношении я больше похожа на гусара,  чем  на  Шмуля.  Не люблю,  когда деньги долго лежат на одном месте.  Да и вообще,  кажется, я мало похожа на еврейку. Сильно выдает меня мой акцент, а?

- Как  вам  сказать? -  замялся  поручик. -  Вы  говорите  чисто,  но картавите.

Сусанна засмеялась и сунула ключик в замочек портфеля. Поручик достал из кармана пачечку векселей и положил ее  вместе  с  записной  книжкой  на стол.

- Ничего так не  выдает  еврея,  как  акцент, -  продолжала  Сусанна, весело глядя на поручика. - Как бы он  ни  корчил  из  себя  русского  или француза, но попросите его сказать слово пух, и он скажет вам: пэххх...  А я выговариваю правильно: пух! пух! пух!

Оба засмеялись.

"Ей-богу, она славная!" - подумал Сокольский.

Сусанна  положила  портфель  на  стул,  сделала  шаг  к  поручику  и, приблизив свое лицо к его лицу, весело продолжала:

- После евреев никого я так не люблю,  как  русских  и  французов.  Я плохо училась в гимназии и истории не знаю, но  мне  кажется,  что  судьба земли находится в руках у этих двух народов. Я долго жила  за  границей... даже в Мадриде прожила полгода... нагляделась на публику и  вынесла  такое убеждение, что, кроме русских  и  французов,  нет  ни  одного  порядочного народа. Возьмите вы языки... Немецкий язык лошадиный, английский -  глупее ничего нельзя себе  представить:  файть-фийть-фюйть!  Итальянский  приятен только, когда говоришь на нем  медленно,  если  же  послушать  итальянских чечёток, то получается тот  же  еврейский  жаргон.  А  поляки?  Боже  мой, господи! Нет противнее языка! "Не пепши, Петше, пепшем  вепша,  бо  можешь пшепепшитсь вепша пепшем". Это значит: не перчи, Петр, перцем поросенка, а то можешь переперчить поросенка перцем. Ха-ха-ха!

Сусанна  Моисеевна  закатила  глаза  и  засмеялась   таким   хорошим, заразительным  смехом,  что  поручик,  глядя  на  нее,  весело  и   громко расхохотался. Она взяла гостя за пуговицу и продолжала:

- Вы, конечно, не любите евреев... Я не спорю, недостатков много, как и у всякой нации. Но разве евреи  виноваты?  Нет,  не  евреи  виноваты,  а еврейские женщины! Они недалеки, жадны, без всякой  поэзии,  скучны...  Вы никогда не жили с еврейкой и не знаете, что это за прелесть!

Последние слова  проговорила  Сусанна  Моисеевна  протяжно,  уже  без воодушевления и смеха. Она умолкла, точно испугалась своей  откровенности, и лицо ее вдруг исказилось странным и непонятным образом. Глаза, не мигая, уставились на поручика, губы открылись и  обнаружили  стиснутые  зубы.  На всем лице, на шее и даже на груди задрожало злое,  кошачье  выражение.  Не отрывая глаз от  гостя,  она  быстро  перегнула  свой  стан  в  сторону  и порывисто, как кошка,  схватила  что-то  со  стола.  Все  это  было  делом нескольких секунд. Следя за ее движениями, поручик видел, как пять пальцев скомкали его векселя, как белая  шелестящая  бумага  мелькнула  перед  его глазами и исчезла в  ее  кулаке.  Такой  резкий,  необычайный  поворот  от добродушного смеха к преступлению так поразил  его,  что  он  побледнел  и сделал шаг назад...

А она, не сводя с  него  испуганных,  пытливых  глаз,  водила  сжатым кулаком себя по бедру и искала кармана.  Кулак  судорожно,  как  пойманная рыба, бился около кармана и никак не попадал  в  щель.  Еще  мгновение,  и векселя исчезли бы в тайниках  женского  платья,  но  тут  поручик  слегка вскрикнул и, побуждаемый больше инстинктом, чем разумом,  схватил  еврейку за руку около сжатого кулака. Та, еще больше оскалив зубы,  рванулась  изо всех сил и вырвала руку. Тогда Сокольский одной рукой плотно  обхватил  ее талию,  другою -  грудь,  и  у  них  началась  борьба.   Боясь   оскорбить женственность и причинить боль, он старался только не давать ей  двигаться и уловить кулак с векселями, а она, как  угорь,  извивалась  в  его  руках своим  гибким,  упругим  телом,  рвалась,  била  его  в   грудь   локтями, царапалась, так что руки его  ходили  по  всему  ее  телу  и  он  поневоле причинял ей боль и оскорблял ее стыдливость.

"Как это необыкновенно! Как странно!" - думал он, не  помня  себя  от удивления, не веря себе и чувствуя всем своим существом, как его мутит  от запаха жасмина.

Молча, тяжело дыша, натыкаясь на мебель, они переходили  с  места  на место. Сусанну увлекла борьба. Она  раскраснелась,  закрыла  глаза  и  раз даже, не помня себя, крепко прижалась своим лицом к лицу поручика, так что на губах его остался сладковатый вкус. Наконец, он поймал кулак...  Разжав его и не найдя в нем векселей, он оставил еврейку. Красные, с встрепанными прическами,  тяжело  дыша,  глядели  они  друг  на  друга.  Злое,  кошачье выражение на лице еврейки мало-помалу сменилось добродушной  улыбкой.  Она расхохоталась и, повернувшись на одной ноге, направилась  в  комнату,  где был приготовлен завтрак. Поручик поплелся за ней. Она села за стол и,  всё еще красная, тяжело дыша, выпила полрюмки портвейна.

- Послушайте, - прервал молчание поручик, - вы, надеюсь, шутите?

- Нисколько, - ответила она, запихивая в рот кусочек хлеба.

- Гм!.. Как же прикажете понять всё это?

- Как угодно. Садитесь завтракать!

- Но... ведь это нечестно!

- Может быть. Впрочем, не трудитесь читать мне проповедь. У меня свой собственный взгляд на вещи.

- Вы не отдадите?

- Конечно, нет! Будь вы бедный,  несчастный  человек,  которому  есть нечего, ну, тогда другое дело, а то - жениться захотел!

- Но ведь это не мои деньги, а брата!

- А брату вашему на что деньги? Жене на моды? А  мне  решительно  всё равно, есть ли у вашей belle-soeur* платья, или нет.

_______________

* невестки (франц.).

Поручик уже не помнил, что он в чужом доме, у незнакомой дамы,  и  не стеснял себя приличием. Он шагал по комнате,  хмурился  и  нервно  теребил жилетку. Оттого, что еврейка своим бесчестным поступком уронила себя в его глазах, он чувствовал себя смелее и развязнее.

- Чёрт знает что! - бормотал он. - Послушайте, я не уйду отсюда, пока не получу от вас векселей!

- Ах, тем лучше! - смеялась Сусанна. - Хоть жить  здесь  оставайтесь, мне же будет веселее.

Возбужденный  борьбою,  поручик  глядел  на  смеющееся,  наглое  лицо Сусанны, на жующий рот, тяжело дышащую грудь и становился смелее и дерзче. Вместо того, чтобы думать о векселях, он почему-то  с  какою-то  жадностью стал припоминать рассказы своего брата о романических похождениях еврейки, о ее свободном образе жизни, и эти  воспоминания  только  подзадорили  его дерзость. Он порывисто сел рядом с еврейкой и, не думая о  векселях,  стал есть...

- Вам водки или  вина? -  спрашивала  со  смехом  Сусанна. -  Так  вы останетесь ждать векселя? Бедняжка, столько  дней  и  ночей  придется  вам провести у меня в ожидании векселей! Ваша невеста не будет в претензии?    

II

Прошло пять часов. Брат поручика, Алексей Иванович Крюков, облеченный в халат и туфли,  ходил  у  себя  в  усадьбе  по  комнатам  и  нетерпеливо посматривал в окна. Это был высокий,  плотный  мужчина  с  большой  черной бородой, с мужественным лицом и,  как  сказала  правду  еврейка,  красивый собой, хотя уже и перевалил в тот возраст, когда мужчины излишне толстеют, брюзгнут и плешивеют. По духу и  разуму  принадлежал  он  к  числу  натур, которыми  так  богата  наша  интеллигенция:   сердечный   и   добродушный, воспитанный, не чуждый наук, искусств, веры,  самых  рыцарских  понятий  о чести, но неглубокий и ленивый. Он любил хорошо поесть и выпить,  идеально играл в винт, знал вкус в женщинах и лошадях, в остальном  же  прочем  был туг и неподвижен, как тюлень, и чтобы  вызвать  его  из  состояния  покоя, требовалось что-нибудь необыкновенное, слишком возмутительное, и тогда  уж он забывал всё на свете и проявлял крайнюю  подвижность:  вопил  о  дуэли, писал на семи листах прошение министру,  сломя  голову  скакал  по  уезду, пускал публично "подлеца", судился и т. п.

- Что же это нашего  Саши  до  сих  пор  нет? -  спрашивал  он  жену, заглядывая в окна. - Ведь обедать пора!

Подождав поручика до шести  часов,  Крюковы  сели  обедать.  Вечером, когда уже было пора ужинать, Алексей Иванович  прислушивался  к  шагам,  к стуку дверей и пожимал плечами.

- Странно! -  говорил  он. -  Должно  быть,  канальский   фендрик   у арендатора застрял.

Ложась после ужина спать, Крюков так и решил, что поручик  загостился у арендатора, где после хорошей попойки остался ночевать.

Александр Григорьевич вернулся домой только на другой день утром. Вид у него был крайне сконфуженный и помятый.

- Мне нужно поговорить с тобой  наедине... -  сказал  он  таинственно брату.

Пошли в кабинет. Поручик запер дверь и, прежде чем  начать  говорить, долго шагал из угла в угол.

- Такое, братец, случилось, - начал  он, -  что  я  не  знаю,  как  и сказать тебе. Не поверишь ты...

И он, заикаясь, краснея и не глядя  на  брата,  рассказал  историю  с векселями. Крюков, расставя ноги и опустив голову, слушал и хмурился.

- Ты это шутишь? - спросил он.

- Кой чёрт шучу? Какие тут шутки!

- Не понимаю! - пробормотал Крюков, багровея и разводя руками. -  Это даже... безнравственно с твоей стороны. Бабенка  на  твоих  глазах  творит чёрт знает что, уголовщину, делает подлость, а ты лезешь целоваться!

- Но я  сам  не  понимаю,  как  это  случилось! -  зашептал  поручик, виновато мигая глазами. - Честное слово, не понимаю! Первый  раз  в  жизни наскочил на такое чудовище! Не красотой берет, не умом, а этой, понимаешь, наглостью, цинизмом...

- Наглостью, цинизмом...  Как  это  чистоплотно!  Уж  если  так  тебе захотелось наглости и цинизма, то взял бы свинью из грязи  и  съел  бы  ее живьем! По крайней мере дешевле, а то - две тысячи триста!

- Как ты изящно выражаешься! - поморщился поручик. - Я тебе отдам эти две тысячи триста!

- Знаю, что отдашь, но разве в деньгах  дело?  Ну  их  к  чёрту,  эти деньги!  Меня  возмущает  твоя  тряпичность,   дряблость...   малодушество поганое! Жених! Имеет невесту!

- Но  не  напоминай... -  покраснел  поручик. -  Мне  теперь   самому противно. Сквозь землю готов провалиться... Противно  и  досадно,  что  за пятью тысячами придется теперь к тетке лезть...

Крюков долго еще возмущался и ворчал,  потом,  успокоившись,  сел  на софу и стал посмеиваться над братом.

- Поручики! - говорил он с презрительной иронией в голосе. - Женихи!

Вдруг он вскочил, как ужаленный, топнул ногой и забегал по кабинету.

- Нет, я этого так не оставлю! - заговорил  он,  потрясая  кулаком. - Векселя будут у меня!  Будут!  Я  упеку  ее!  Женщин  не  бьют,  но  ее  я изувечу... мокрого места не останется!  Я  не  поручик!  Меня  не  тронешь наглостью и цинизмом! Не-ет, чёрт ее подери! Мишка, - закричал он, -  беги скажи, чтоб мне беговые дрожки заложили!

Крюков быстро оделся и, не слушая  встревоженного  поручика,  сел  на беговые дрожки, решительно махнул рукой и  покатил  к  Сусанне  Моисеевне. Поручик долго глядел в окно на облако  пыли,  бежавшее  за  его  дрожками, потянулся, зевнул и пошел к себе в комнату. Через четверть  часа  он  спал крепким сном.

В шестом часу его разбудили и позвали к обеду.

- Как это  мило  со  стороны  Алексея! -  встретила  его  в  столовой невестка. - Заставляет ждать себя обедать!

- А разве он еще не приехал? - зевнул  поручик. -  Гм...  вероятно  к арендатору заехал.

Но и к ужину не вернулся Алексей  Иванович.  Его  жена  и  Сокольский порешили, что он заигрался в карты у арендатора и,  по  всей  вероятности, останется  у  него  ночевать.  Случилось  же  совсем  не   то,   что   они предполагали.

Крюков вернулся на другой день утром и, ни с кем не здороваясь, молча юркнул к себе в кабинет.

- Ну, что? - зашептал поручик, глядя на него большими глазами.

Крюков махнул рукой и фыркнул.

- Да что такое? Что ты смеешься?

Крюков повалился на диван, уткнул голову  в  подушку  и  затрясся  от сдерживаемого хохота. Через минуту он поднялся  и,  глядя  на  удивленного поручика плачущими от смеха глазами, заговорил:

- Прикрой-ка дверь. Ну, да и ба-а-ба же, я тебе доложу!

- Получил векселя?

Крюков махнул рукой и опять захохотал.

- Ну, да и баба! - продолжал он. - Мерси, братец, за знакомство!  Это чёрт в юбке! Приезжаю я к ней, вхожу, знаешь, таким Юпитером,  что  самому себя  страшно...  нахмурился,  насупился,  даже  кулаки  сжал  для   пущей важности... "Сударыня, говорю, со мной шутки плохи!" - и  прочее  в  таком роде. И судом грозил, и губернатором... Она  сначала  заплакала,  сказала, что пошутила с тобой, и даже повела меня к  шкапу,  чтобы  отдать  деньги, потом стала доказывать, что будущность Европы в руках русских и французов, обругала женщин... Я по-твоему развесил уши, осел я  этакий...  Спела  она панегирик  моей  красоте,  потрепала  меня  за  руку  около  плеча,  чтобы посмотреть, какой я сильный и... и,  как  видишь,  сейчас  только  от  нее убрался... Ха-ха... От тебя она в восторге!

- Хорош мальчик! - засмеялся поручик. -  Женатый,  почтенный...  Что, стыдно? Противно? Однако, брат, не шутя говоря, у вас в уезде своя  царица Тамара завелась...

- Кой чёрт в уезде?  Другого  такого  хамелеона  во  всей  России  не сыщешь! Отродясь ничего подобного не видывал, а уж я ли не знаток по  этой части? Кажется, с ведьмами жил, а  ничего  подобного  не  видывал.  Именно наглостью и цинизмом берет.  Что  в  ней  завлекательно,  так  это  резкие переходы,  переливы  красок,  эта  порывистость  анафемская...   Бррр!   А векселя - фюйть! Пиши - пропало. Оба мы с  тобой  великие  грешники,  грех пополам. Считаю за тобою не 2300, а половину. Чур, жене  говорить,  что  у арендатора был.

Крюков и поручик уткнули  головы  в  подушки  и  принялись  хохотать. Поднимут головы, взглянут друг на друга и опять упадут на подушки.

- Женихи! - дразнил Крюков. - Поручики!

- Женатые! - отвечал Сокольский. - Почтенные! Отцы семейств!

За обедом они говорили  намеками,  перемигивались  и  то  и  дело,  к удивлению домочадцев, прыскали в салфетки. После обеда, всё еще находясь в отменном настроении, они нарядились турками и, гоняясь с ружьями  друг  за другом, представляли детям  войну.  Вечером  они  долго  спорили.  Поручик доказывал, что низко и подло  брать  за  женой  приданое,  даже  в  случае страстной любви с обеих сторон; Крюков  же  стучал  кулаками  по  столу  и говорил,  что  это  абсурд,  что  муж,  не  желающий,  чтобы  жена   имела собственность, эгоист и деспот. Оба кричали, кипятились, не понимали  друг друга, порядком выпили и в конце  концов,  подобрав  полы  своих  халатов, разошлись по спальням. Уснули они скоро и спали крепко.

Жизнь  потекла  по-прежнему  ровная,  ленивая  и  беспечальная.  Тени ложились на землю, в облаках гремел гром, изредка  жалобно  стонал  ветер, как бы желая показать, что и природа может плакать, но ничто не  тревожило привычного покоя этих людей. О Сусанне  Моисеевне  и  о  векселях  они  не говорили. Обоим было как-то совестно говорить вслух об этой истории.  Зато вспоминали они и думали о ней с  удовольствием,  как  о  курьезном  фарсе, который неожиданно и случайно разыграла с ними жизнь и о  котором  приятно будет вспомнить под старость...

На шестой или седьмой день после свидания с  еврейкой,  утром  Крюков сидел у себя в кабинете и писал  поздравительное  письмо  к  тетке.  Около стола молча прохаживался Александр Григорьевич. Поручик плохо  спал  ночь, проснулся не в духе и теперь скучал. Он  ходил  и  думал  о  сроке  своего отпуска, об ожидавшей его невесте, о том, как это не скучно людям весь век жить в деревне. Остановившись у окна, он долго глядел на деревья,  выкурил подряд три папиросы и вдруг повернулся к брату.

- У меня, Алеша, к тебе просьба, - сказал он. - Одолжи мне на сегодня верховую лошадь...

Крюков пытливо поглядел на него и, нахмурившись, продолжал писать.

- Так дашь? - спросил поручик.

Крюков опять поглядел на него, потом медленно выдвинул из стола  ящик и, достав оттуда толстую пачку, подал ее брату.

- Вот тебе пять тысяч... - сказал он. - Хоть и не мои они, но  бог  с тобой, всё равно. Советую тебе, посылай  сейчас  за  почтовыми  и  уезжай. Право!

Поручик в свою очередь пытливо поглядел на Крюкова и вдруг засмеялся.

- А ведь ты угадал, Алеша, - сказал он, краснея. - Я  ведь  именно  к ней хотел ехать. Как  подала  мне  вчера  вечером  прачка  этот  проклятый китель, в котором я был тогда, и как запахло жасмином, то...  так  меня  и потянуло!

- Уехать надо.

- Да, действительно. Кстати  уж  и  отпуск  кончился.  Правда,  поеду сегодня! Ей-богу! Сколько ни живи, а всё уехать придется... Еду!

В тот же день перед обедом были поданы почтовые; поручик простился  с Крюковым и, сопровождаемый благими пожеланиями, уехал.

Прошла еще неделя. Был пасмурный, но жаркий и душный день.  С  самого раннего утра Крюков бесцельно бродил по комнатам, засматривал в  окна  или же перелистывал давно уже надоевшие альбомы. Когда ему попадались на глаза жена или дети, он начинал сердито  ворчать.  В  этот  день  ему  почему-то казалось,  что  дети  ведут  себя  отвратительно,  жена  плохо  глядит  за прислугой, что расходы ведутся несообразно с доходами.  Всё  это  значило, что "господа" не в духе.

После обеда  Крюков,  недовольный  супом  и  жарким,  велел  заложить беговые дрожки. Медленно выехал он со двора, проехал шагом четверть версты и остановился.

"Нешто к той... к  тому  чёрту  съездить?" -  подумал  он,  глядя  на пасмурное небо.

И Крюков даже засмеялся, точно впервые за весь день задал  себе  этот вопрос. Тотчас  же  от  сердца  его  отлегла  скука  и  в  ленивых  глазах заблестело удовольствие. Он ударил по лошади...

Всю  дорогу  воображение  его  рисовало,  как  еврейка  удивится  его приезду, как он посмеется, поболтает и вернется домой освеженный...

"Раз в месяц надо освежать себя  чем-нибудь...  необыденным, -  думал он, - чем-нибудь  таким,  что  производило  бы  в  застоявшемся  организме хорошую встрепку... реакцию... Будь  то  хоть  выпивка,  хоть...  Сусанна. Нельзя без этого".

Уже темнело, когда он въехал во двор водочного  завода.  Из  открытых окон хозяйского дома слышались смех и пение:

Ярррче молнии, жарррче пламени...

пел чей-то сильный, густой бас.

"Эге, у нее гости!" - подумал Крюков.

И ему стало неприятно, что у нее гости. "Не  вернуться  ли?" -  думал он, берясь за звонок, но все-таки  позвонил  и  пошел  вверх  по  знакомой лестнице. Из передней он заглянул в залу. Там было человек  пять  мужчин - всё знакомые помещики и чиновники. Один, высокий и тощий, сидел за роялью, стучал длинными пальцами по клавишам и пел. Остальные слушали и скалили от удовольствия зубы. Крюков огляделся перед зеркалом и  хотел  уже  войти  в залу, как в переднюю впорхнула сама Сусанна Моисеевна, веселая, в  том  же черном  платье...  Увидев  Крюкова,  она  на  мгновение  окаменела,  потом вскрикнула и просияла от радости.

- Это вы? - сказала она, хватая его за руку. - Какой сюрприз!

- А, вот она! - улыбнулся Крюков, беря ее за талию. - Так как? Судьба Европы находится в руках русских и французов?

- Я так рада! - засмеялась еврейка, осторожно отводя его руку. -  Ну, идите в залу. Там всё знакомые... Я пойду скажу, чтобы вам чаю подали. Вас Алексеем зовут? Ну, ступайте, я сейчас...

Она сделала ручкой и выбежала из передней, оставив после  себя  запах того же приторного, сладковатого жасмина. Крюков поднял голову и  вошел  в залу. Он был приятельски знаком со всеми, кто был в зале, но  едва  кивнул им головой; те ему тоже едва ответили, точно место, где  они  встретились, было непристойно, или они мысленно сговорились, что  для  них  удобнее  не узнавать друг друга.

Из залы Крюков прошел в гостиную, отсюда в другую гостиную.  На  пути попалось ему три-четыре гостя, тоже знакомых, но едва узнавших  его.  Лица их были пьяны и веселы. Алексей Иванович косился на них и недоумевал,  как это они, люди  семейные,  почтенные,  испытанные  горем  и  нуждою,  могут унижать себя до такой жалкой,  грошовой  веселости!  Он  пожимал  плечами, улыбался и шел дальше.

"Есть места, - думал он, - где  трезвого  тошнит,  а  у  пьяного  дух радуется. Помню, в оперетку и к цыганам я ни разу трезвым не  ездил.  Вино делает человека добрее и мирит его с пороком..."

Вдруг он остановился, как вкопанный, и  обеими  руками  ухватился  за косяк двери. В кабинете  Сусанны,  за  письменным  столом,  сидел  поручик Александр Григорьевич. Он о чем-то тихо разговаривал с толстым,  обрюзглым евреем, а увидев брата, вспыхнул и опустил глаза в альбом.

Чувство порядочности встрепенулось в Крюкове и кровь  ударила  ему  в голову. Не помня себя от удивления, стыда и гнева, он молча прошелся около стола. Сокольский еще ниже опустил голову. Лицо его перекосило  выражением мучительного стыда.

- Ах,  это  ты,  Алеша! -  проговорил  он,  силясь  поднять  глаза  и улыбнуться. - Я заехал сюда  проститься  и,  как  видишь...  Но  завтра  я обязательно уезжаю!

"Ну, что я могу сказать ему? Что? - думал Алексей Иванович. - Какой я для него судья, если я и сам здесь?"

И ни слова не сказав, а только покрякав, он медленно вышел.

Не называй ее небесной и у земли не отнимай...

пел в  зале  бас.  Немного  погодя  беговые  дрожки Крюкова уже стучали по пыльной дороге.

Число просмотров текста: 838; в день: 0.41

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

0