Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Классика
Чехов Антон Павлович
Накануне поста

- Павел Васильич! - будит Пелагея Ивановна  своего  мужа. -  А  Павел Васильич!  Ты  бы пошел позанимался со Степой,  а то он сидит над книгой и плачет. Опять чего-то не понимает!

Павел Васильич поднимается, крестит зевающий рот и говорит мягко:

- Сейчас, душенька!

Кошка, спящая  рядом  с  ним,  тоже  поднимается,  вытягивает  хвост, перегибает спину и жмурится. Тишина... Слышно, как за обоями бегают  мыши. Надев сапоги и халат, Павел Васильич, помятый и хмурый спросонок, идет  из спальни в столовую; при его появлении другая кошка, которая обнюхивала  на окне рыбное заливное, прыгает с окна на пол и прячется за шкаф.

- Просили  тебя  нюхать! -  сердится  он,  накрывая   рыбу   газетной бумагой. - Свинья ты после этого, а не кошка...

Из столовой дверь ведет в детскую. Тут за столом, покрытым пятнами  и глубокими царапинами, сидит Степа, гимназист второго класса,  с  капризным выражением лица и  с  заплаканными  глазами.  Приподняв  колени  почти  до подбородка и охватив их руками, он качается, как  китайский  болванчик,  и сердито глядит в задачник.

- Учишься? -  спрашивает  Павел  Васильич,  подсаживаясь  к  столу  и зевая. - Так, братец ты  мой...  Погуляли,  поспали,  блинов  покушали,  а завтра сухоядение, покаяние и на работу пожалуйте. Всякий  период  времени имеет свой предел. Что это у тебя глаза  заплаканные?  Зубренция  одолела? Знать, после блинов противно науками питаться? То-то вот оно и есть.

- Да ты что там над ребенком смеешься? -  кричит  из  другой  комнаты Пелагея Ивановна. - Чем смеяться, показал бы лучше! Ведь он  завтра  опять единицу получит, горе мое!

- Ты чего не понимаешь? - спрашивает Павел Васильич у Степы.

- Да вот... деление дробей! - сердито отвечает тот. -  Деление  дроби на дробь...

- Гм... чудак! Что же тут? Тут и понимать  нечего.  Отзубри  правило, вот и всё... Чтобы разделить дробь  на  дробь,  то  для  этой  цели  нужно числителя первой дроби  помножить  на  знаменателя  второй,  и  это  будет числителем частного... Ну-с, засим знаменатель первой дроби...

- Я это и без вас знаю! - перебивает его  Степа,  сбивая  щелчком  со стола ореховую скорлупу. - Вы покажите мне доказательство!

- Доказательство? Хорошо, давай карандаш. Слушай. Положим, нам  нужно семь восьмых разделить на две пятых. Так-с. Механика тут в том, братец  ты мой,  что  требуется  эти  дроби  разделить  друг  на  дружку...   Самовар поставили?

- Не знаю.

- Пора уж чай пить... Восьмой час. Ну-с,  теперь  слушай.  Будем  так рассуждать. Положим, нам нужно разделить семь восьмых не на две  пятых,  а на два, то есть только на числителя. Делим. Что же получается?

- Семь шестнадцатых.

- Так. Молодец. Ну-с, штукенция в том, братец ты мой, что мы...  что, стало быть, если мы делили на два, то... Постой, я сам запутался. Помню, у нас в гимназии учителем арифметики был Сигизмунд Урбаныч, из поляков.  Так тот, бывало, каждый урок путался. Начнет теорему доказывать,  спутается  и побагровеет весь и по классу забегает, точно его шилом кто-нибудь в спину, потом раз пять высморкается и начнет плакать. Но мы,  знаешь,  великодушны были, делали вид, что не замечаем.  "Что  с  вами,  спрашиваем,  Сигизмунд Урбаныч? У вас зубы болят?" И скажи, пожалуйста, весь класс из разбойников состоял,  из  сорвиголов,  но,  понимаешь  ты,  великодушны  были!   Таких маленьких, как ты, в мое время не было, а  всё  верзилы,  этакие  балбесы, один другого выше. К примеру сказать, у нас в третьем классе был  Мамахин: господи, что за дубина! Понимаешь ты, дылда в сажень  ростом,  идет -  пол дрожит, хватит кулачищем по спине - дух вон! Не то, что мы,  даже  учителя его боялись. Так вот этот самый Мамахин, бывало...

За дверью слышатся шаги Пелагеи Ивановны. Павел  Васильич  мигает  на дверь и шепчет:

- Мать  идет.  Давай  заниматься.  Ну,  так  вот,  братец  ты  мой, - возвышает он голос, - эту дробь надо помножить на эту. Ну-с, а  для  этого нужно числителя первой дроби пом...

- Идите чай пить! - кричит Пелагея Ивановна.

Павел Васильич и его сын бросают арифметику и  идут  пить  чай.  А  в столовой уже сидит Пелагея Ивановна  и  с  ней  тетенька,  которая  всегда молчит, и другая тетенька,  глухонемая,  и  бабушка  Марковна -  повитуха, принимавшая Степу. Самовар шипит и пускает пар,  от  которого  на  потолке ложатся большие волнистые тени. Из передней, задрав вверх  хвосты,  входят кошки, заспанные, меланхолические...

- Пей,  Марковна,  с  вареньем, -  обращается  Пелагея   Ивановна   к повитухе, - завтра пост великий, наедайся сегодня!

Марковна набирает полную ложечку варенья, нерешительно, словно порох, подносит ко рту и, покосившись на Павла Васильича, ест; тотчас же ее  лицо покрывается сладкой улыбкой, такой же сладкой, как само варенье.

- Варенье очень даже отличное, - говорит она. - Вы, матушка,  Пелагея Ивановна, сами изволили варить?

- Сама. Кому же другому? Я всё сама. Степочка, я тебе  не  жидко  чай налила? Ах, ты уже выпил! Давай, ангелочек мой, я тебе еще налью.

- Так вот этот самый  Мамахин,  братец  ты  мой, -  продолжает  Павел Васильич, поворачиваясь к Степе, - терпеть  не  мог  учителя  французского языка. "Я, кричит, дворянин и не позволю, чтоб француз надо  мною  старшим был! Мы, кричит, в двенадцатом году французов  били!"  Ну,  его,  конечно, пороли... си-ильно пороли! А он,  бывало,  как  заметит,  что  его  пороть хотят, прыг в окно и был таков! Этак дней пять-шесть потом в  гимназию  не показывается. Мать приходит к директору,  молит  Христом-богом:  "Господин директор, будьте столь добры, найдите моего Мишку, посеките его, подлеца!" А директор ей: "Помилуйте,  сударыня,  у  нас  с  ним  пять  швейцаров  не справятся!"

- Господи, уродятся же такие разбойники! - шепчет Пелагея Ивановна, с ужасом глядя на мужа. - Каково-то бедной матери!

Наступает молчание. Степа громко зевает и  рассматривает  на  чайнице китайца, которого  он  видел  уж  тысячу  раз.  Обе  тетеньки  и  Марковна осторожно хлебают из блюдечек. В воздухе тишина и духота  от  печки...  На лицах и в движениях лень, пресыщение, когда желудки до верха полны, а есть все-таки нужно. Убираются самовар, чашки и скатерть, а семья всё сидит  за столом... Пелагея Ивановна то и дело вскакивает и с  выражением  ужаса  на лице убегает в кухню, чтобы поговорить там с кухаркой  насчет  ужина.  Обе тетеньки сидят в прежних позах,  неподвижно,  сложив  ручки  на  груди,  и дремлют, поглядывая своими оловянными глазками на лампу.  Марковна  каждую минуту икает и спрашивает:

- Отчего это я икаю? Кажется, и не кушала ничего такого...  и  словно бы не пила... Ик!

Павел Васильич и Степа сидят рядом, касаясь друг друга  головами,  и, нагнувшись к столу, рассматривают "Ниву" 1878 года.

- "Памятник Леонардо да-Винчи  перед  галереей  Виктора  Эммануила  в Милане". Ишь ты... Вроде как бы триумфальные ворота... Кавалер с  дамой... А там вдали человечки...

- Этот человечек похож  на  нашего  гимназиста  Нискубина, -  говорит Степа.

- Перелистывай  дальше...  "Хоботок  обыкновенной  мухи,  видимый   в микроскоп". Вот так хоботок! Ай да муха! Что же, брат, будет, ежели  клопа под микроскопом поглядеть? Вот гадость!

Старинные часы в зале сипло, точно простуженные, не бьют,  а  кашляют ровно десять раз. В столовую входит кухарка Анна и - бух хозяину в ноги!

- Простите Христа ради, Павел Васильич! - говорит она, поднимаясь вся красная.

- Прости и ты меня Христа ради, - отвечает Павел Васильич равнодушно.

Анна тем же порядком подходит к остальным членам семьи, бухает в ноги и  просит  прощенья.  Минует  она  одну  только  Марковну,  которую,   как неблагородную, считает недостойной поклонения.

Проходит еще полчаса в тишине и спокойствии... "Нива"  лежит  уже  на диване, и Павел Васильич, подняв вверх палец,  читает  наизусть  латинские стихи, которые он выучил когда-то в детстве. Степа глядит на его  палец  с обручальным кольцом, слушает непонятную  речь  и  дремлет;  трет  кулаками глаза, а они у него еще больше слипаются.

- Пойду спать... - говорит он, потягиваясь и зевая.

- Что? Спать? - спрашивает Пелагея Ивановна. - А заговляться?

- Я не хочу.

- Да  ты  в  своем  уме? -  пугается  мамаша. -  Как  же   можно   не заговляться? Ведь во весь пост не дадут тебе скоромного!

Павел Васильич тоже пугается.

- Да, да, брат, - говорит он. - Семь недель мать не даст  скоромного. Нельзя, надо заговеться.

- Ах, да мне спать хочется! - капризничает Степа.

- В таком случае накрывайте скорей  на  стол! -  кричит  встревоженно Павел Васильич. - Анна, что ты там, дура, сидишь? Иди  поскорей,  накрывай на стол!

Пелагея  Ивановна  всплескивает  руками  и  бежит  в  кухню  с  таким выражением, как будто в доме пожар.

- Скорей! Скорей! - слышится по всему дому. - Степочка  спать  хочет! Анна! Ах боже мой, что же это такое? Скорей!

Через пять минут стол уже накрыт. Кошки опять, задрав  вверх  хвосты, выгибая  спины  и  потягиваясь,  сходятся  в  столовую...  Семья  начинает ужинать. Есть никому не хочется,  у  всех  желудки  переполнены,  но  есть все-таки нужно.

Число просмотров текста: 875; в день: 0.43

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

0