Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Классика
Чехов Антон Павлович
Рано!

В селе Шальнове звонят к заутрене. Солнце на горизонте уже целуется с землей, побагровело и скоро спрячется. В  кабаке  Семена,  переименованном недавно в трактир - титул, совсем не идущий избенке с ощипанной крышей и с парой тусклых окошек, - сидят двое охотников-мужиков. Одного из них  зовут Филимоном Слюнкой. Это старик лет 60, бывший дворовый графов Завалиных, по профессии слесарь, служивший когда-то на гвоздильной  фабрике,  прогнанный за пьянство и  лень  и  ныне  живущий  на  иждивении  своей  жены-старухи, просящей  милостыню.  Он  тощ,  хил,  с  облезлой  бороденкой,  говорит  с присвистом и после каждого слова моргает правой стороной лица и  судорожно подергивает правым плечом. Другой,  Игнат  Рябов,  здоровенный,  плечистый мужик, никогда ничего не делающий и  вечно  молчащий,  сидит  в  углу  под большой вязкой баранок. Дверь, открытая вовнутрь, бросает на  него  густую тень, так что Слюнке и кабатчику Семену видны только его  латаные  колени, длинный мясистый  нос  и  большой  чуб,  выбившийся  на  волю  из  густой, нечесаной путаницы, покрывающей его голову. Семен, маленький,  болезненный человечек с длинной жилистой шеей и с бледным лицом, стоит  за  прилавком, печально глядит на вязку баранок и смиренно покашливает.

- Ты таперича рассуди в своей голове, ежели в тебе есть ум, - говорит ему Слюнка, моргая щекой. - Вещь лежит у тебя без всякого действия, и  нет тебе никакой пользы, а нам она надобна. Охотник без ружья всё  равно,  что пономарь без голоса.  Это  понимать  надо  в  уме,  а  ты  вот,  вижу,  не понимаешь, стало быть, в тебе настоящего ума-то и нету... Отдай!

- Ведь ты же  заложил  у  меня  ружье! -  говорит  тоненьким,  бабьим голоском Семен, глубоко вздыхая и не  отрывая  глаз  от  вязки  баранок. - Отдай рубль, что взял, тогда и бери ружье.

- Нету у меня рубля. Я тебе, Семен Митрич, как перед  богом:  дай  ты мне ружье, похожу нынче с Игнашкой и опять тебе его принесу.  Накажи  меня бог, принесу. Ежели не принесу, чтоб мне ни  на  том,  ни  на  этом  свете счастья не было.

- Семен Митрич, дай! - говорит басом Игнат  Рябов,  и  в  голосе  его слышится страстное желание получить просимое.

- Да зачем вам ружье? - вздыхает Семен, печально покачивая головой. - Какая теперь охота? На дворе еще зима и  акроме  ворон  да  галок  никакой твари.

- Какая ж зима? Нешто это зима? - говорит Слюнка, выковыривая пальцем из трубки пепел. - Оно, конечно, рано еще, да ведь вальшнепа не  угадаешь. Вальшнеп такая птица, что его сторожить нужно. Неровен час, просидишь дома поджидаючи, ан перелет-то и прозевал, жди до осени... Такое дело! Вальшнеп не грач... В прошлом годе на Страстной уж он летел, а в  третьем  годе  до Фоминой ждать пришлось. Нет, уж ты сделай милость, Семен Митрич,  дай  нам ружье! Заставь вечно бога молить. Словно на грех,  и  Игнашка  свое  ружье пропил. Эх, когда пьешь, не чувствуешь, а таперя... Эх, глядеть бы на нее, на водку проклятую, не  хотел!  Истинно,  кровь  сатанинская!  Дай,  Семен Митрич!

- Не дам! - говорит Семен, складывая на груди свои желтые ручки,  как перед молитвой. - Надо по совести, Филимонушка... Из заклада вещь  зря  не берется, надо деньги платить... Да и то рассуди, к чему птицу бить? Зачем? Таперя пост, не станешь есть.

Слюнка конфузливо переглядывается с Рябовым, вздыхает и говорит:

- Нам бы только на тяге постоять.

- А зачем? Всё глупости... Не такой ты  комплекции,  чтоб  глупостями заниматься... Игнашка, так  и  быть  уж,  человек  непонимающий,  его  бог обидел, а ты, слава тебе господи, старик, умирать пора. Вот  ко  всенощной бы шел.

Напоминание о старости, видимо, коробит Слюнку.  Он  крякает,  морщит лоб и молчит целую минуту.

- Послушай ты меня, Семен Митрич! - говорит он горячо,  поднимаясь  и уже моргая не одной правой щекой,  а  всем  лицом. -  Истинно,  как  перед богом... разрази меня создатель, после Святой получу от  Степана  Кузьмича за оси и отдам тебе не руб, а два! Накажи меня  бог!  Перед  образом  тебе говорю, только дай ты мне ружье!

- Да-ай! - говорит воющим  басом  Рябов;  слышно,  как  теснится  его дыхание, и чувствуется, что он хотел бы  сказать  многое,  но  не  находит слов. - Да-ай!

- Нет, братцы, и не просите, -  вздыхает  Семен,  печально  покачивая головой. - Не вводите в грех. Не дам я вам ружья. Нет  такой  моды,  чтобы вещь из залога вынимать и денег не платить. Да и к чему  баловство?  Идите себе с богом!

Слюнка утирает рукавом вспотевшее лицо и начинает горячо  клясться  и просить. Он крестится, протягивает к образу руки,  призывает  в  свидетели своих покойных отца и мать, но Семен по-прежнему глядит смиренно на  вязку баранок и вздыхает. В конце концов Игнашка Рябов, дотоле  не  двигавшийся, порывисто поднимается и бухает перед кабатчиком земной поклон, но и это не действует!

- Подавись же ты моим ружьем, сатана! - говорит Слюнка, моргая  лицом и дергая плечами. - Подавись, холера, разбойницкая душа!

Бранясь и потрясая  кулаками,  он  выходит  с  Рябовым  из  кабака  и останавливается среди дороги.

- Не дал, проклятый! - говорит он плачущим голосом, обиженно глядя  в лицо Рябова.

- Не дал! - басит Рябов.

Окошки крайних изб, скворечня на кабаке, верхушки тополей и церковный крест горят ярким золотым пламенем.  Видна  уже  только  половина  солнца, которое,  уходя  на  ночлег,  мигает,  переливает  багрянцем  и,  кажется, радостно смеется. Слюнке и Рябову видно, как направо  от  солнца,  в  двух верстах от села темнеет лес, как  по  ясному  небу  бегут  куда-то  мелкие облачки, и они чувствуют, что вечер будет ясным, тихим.

- Самая пора таперя, - говорит Слюнка,  моргнув  лицом. -  Хорошо  бы постоять часок-другой. Не дал, проклятый, чтоб ему...

- Ежели  для  тяги,  то  самое  таперя  и  время... -   выговаривает, заикаясь, как бы через силу, Рябов.

Постояв немного; они, ни слова не говоря друг другу, выходят из  села и глядят на темную полосу леса. Всё  небо  над  лесом  усеяно  движущимися черными точками - это грачи летят на ночлег... Снег, кое-где  белеющий  на темно-бурой пашне, слегка золотится от солнца.

- В прошлом годе в эту пору я в Живках стоял, - говорит после долгого молчания Слюнка. - Трех вальшнепов принес.

Опять наступает молчание. Оба долго стоят  и  глядят  на  лес,  потом лениво трогаются с места и идут от села по грязной дороге.

- Надо думать, вальшнепа еще  не  прилетали, -  говорит  Слюнка. -  А может, уж и есть.

- Костька сказывал, что еще нету.

- Может, и нету... Кто их знает! Год  в  год  не  приходится.  Одначе грязь!

- А постоять надо бы.

- Стало быть, надо! Отчего не постоять? Постоять  можно.  Оно  бы  не мешало пойти в лес поглядеть. Ежели есть, Костьке скажем,  а  то  и  сами, может, достанем ружье  и  завтра  выйдем.  Эка  напасть,  прости  господи, надоумил же меня нечистый ружье в кабак снести! Этакое горе, что и сказать тебе, Игната, не умею!

Беседуя таким образом, охотники подходят к лесу. Солнце  уже  село  и оставило после себя красную, как  пожарное  зарево,  полосу,  перерезанную кое-где облаками; цвет этих облаков не поймешь: края их  красны,  но  сами они то серы, то лиловы, то пепельны. В лесу между густыми ветвями  елей  и под кустами березняка  темно,  и  в  воздухе  ясно  вырисовываются  только крайние, обращенные к солнцу ветки с  их  пузатыми  почками  и  лоснящейся корой. Пахнет тающим снегом и  перегнивающими  листьями.  Тихо,  ничто  не шевелится. Издали доносится утихающий крик грачей.

- Теперь бы в Живках постоять, - шепчет Слюнка,  с  ужасом  глядя  на Рябова. - Там важная тяга.

Рябов тоже с ужасом глядит на Слюнку, не мигая и раскрыв рот.

- Славное время, - говорит дрожащим шёпотом Слюнка. -  Хорошую  весну господь посылает... А надо думать, вальшнепа  уже  есть...  Отчего  им  не быть...   День   теперь   стоит   теплый...   Поутру   журавли    летели - видимо-невидимо!

Слюнка и Рябов, осторожно шлепая по талому снегу и  увязая  в  грязи, проходят по краю леса шагов двести и  останавливаются.  Лица  их  выражают испуг  и  ожидание  чего-то  страшного,  необыкновенного.  Они  стоят  как вкопанные, молчат, не шевелятся, и  руки  их  постепенно  принимают  такое положение, как будто они держат ружья с взведенными курками...

Большая тень ползет слева и заволакивает  землю.  Наступают  вечерние сумерки. Если поглядеть направо, то сквозь кусты и стволы  деревьев  видны багровые пятна зари. Тихо и сыро...

- Не слыхать, - шепчет Слюнка, пожимаясь от холода и всхлипывая своим озябшим носиком.

Но, испугавшись своего шёпота,  он  грозит  кому-то  пальцем,  делает большие глаза и сжимает губы. Слышится легкий треск. Охотники  значительно переглядываются и взглядами сообщают друг другу, что это  пустяки,  трещит сухая веточка или кора. Вечерняя тень всё растет и растет, багряные  пятна мало-помалу  тускнеют,  и  сырость  становится  неприятною.  Долго   стоят охотники, но ничего они не слышат и не видят. Каждое мгновение  ждут  они, что вот-вот пронесется  в  воздухе  тонкий  свист,  послышится  торопливое карканье, похожее на кашель осипшего детского горла, хлопанье крыльев.

- Нет, не слыхать! - говорит вслух Слюнка,  опуская  руки  и  начиная мигать глазами. - Знать, но прилетали еще.

- Рано!

- То-то, что рано...

Охотники не видят лиц друг друга. Воздух темнеет быстро.

- Деньков пять еще подождать, -  говорит  Слюнка,  выходя  с  Рябовым из-за куста. - Рано!

Оба идут домой и молчат всю дорогу.

Число просмотров текста: 942; в день: 0.46

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

1