Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Классика
Чехов Антон Павлович
Казак

Арендатор хутора Низы Максим Горчаков, бердянский  мещанин,  ехал  со своей молодой женой из церкви и вез только что  освященный  кулич.  Солнце еще не всходило, но восток уже румянился, золотился. Было тихо...  Перепел кричал свои: "пить  пойдем!  пить  пойдем!",  да  далеко  над  курганчиком носился коршун, а больше во всей степи не было заметно  ни  одного  живого существа.

Горчаков ехал и думал о том, что нет лучше и веселее  праздника,  как Христово воскресенье. Женат он был  недавно  и  теперь  справлял  с  женой первую Пасху. На что  бы  он  ни  взглянул,  о  чем  бы  ни  подумал,  всё представлялось ему светлым, радостным  и  счастливым.  Думал  он  о  своем хозяйстве и находил, что всё у него исправно,  домашнее  убранство  такое, что лучше и не надо, всего довольно и всё хорошо; глядел он  на  жену -  и она казалась ему красивой, доброй  и  кроткой.  Радовала  его  и  заря  на востоке, и молодая травка, и его тряская визгливая бричка,  нравился  даже коршун, тяжело взмахивавший крыльями. А когда он по пути забежал  в  кабак закурить папиросу и выпил стаканчик, ему стало еще веселее...

- Сказано, велик день! - говорил он. - Вот  и  велик!  Погоди,  Лиза, сейчас солнце начнет играть. Оно каждую Пасху играет! И оно тоже радуется, как люди!

- Оно не живое, - заметила жена.

- Да на нем люди есть! - воскликнул Горчаков. -  Ей-богу,  есть!  Мне Иван Степаныч рассказывал - на всех планетах есть люди,  на  солнце  и  на месяце! Право... А может, ученые и  брешут,  нечистый  их  знает!  Постой, никак лошадь стоит! Так и есть!

На полдороге к дому, у Кривой Балочки, Горчаков и  его  жена  увидели оседланную лошадь, которая стояла  неподвижно  и  нюхала  землю.  У  самой дороги на кочке сидел рыжий казак и, согнувшись, глядел себе в ноги.

- Христос воскрес! - крикнул ему Максим.

- Воистину воскрес, - ответил казак, не поднимая головы.

- Куда едешь?

- Домой, на льготу.

- Зачем же тут сидишь?

- Да так... захворал... Нет мочи ехать.

- Что ж у тебя болит?

- Весь болю.

- Гм... вот напасть! У людей праздник, а ты  хвораешь!  Да  ты  бы  в деревню или на постоялый ехал, а что так сидеть?

Казак поднял голову и обвел утомленными больными глазами Максима, его жену, лошадь.

- Вы это из церкви? - спросил он.

- Из церкви.

- А меня праздник в дороге застал.  Не  привел  бог  доехать.  Сейчас сесть бы да ехать, а мочи нет... Вы бы, православные, дали мне, проезжему, свяченой пасочки* разговеться!

_______________

* На юге кулич называют "пасхой" или "паской".

    - Пасочки? -  спросил  Горчаков. -  Оно  можно,   ничего...   Постой, сейчас...

Максим быстро пошарил у себя в карманах, взглянул на жену и сказал:

- Нету у меня ножика, отрезать нечем.  А  ломать-то -  не  рука,  всю паску испортишь. Вот задача! Поищи-ка, нет ли у тебя ножика?

Казак через силу поднялся и пошел к своему седлу за ножом.

- Вот еще что выдумали! - сердито сказала жена Горчакова. - Не дам  я тебе паску кромсать! С какими глазами я  ее  домой  порезанную  повезу?  И видано ль дело - в степи разговляться! Поезжай на деревню к мужикам да там и разговляйся!

Жена взяла из рук мужа кулич, завернутый в белую салфетку, и сказала:

- Не дам! Надо порядок знать. Это не булка, а свяченая паска, и  грех ее без толку кромсать.

- Ну, казак, не прогневайся! -  сказал  Горчаков  и  засмеялся. -  Не велит жена! Прощай, путь-дорога!

Максим тронул вожжи, чмокнул, и бричка с  шумом  покатила  дальше.  А жена всё еще говорила, что резать кулич,  не  доехав  до  дому, -  грех  и непорядок, что всё должно иметь свое место  и  время.  На  востоке,  крася пушистые облака в разные цвета, засияли первые  лучи  солнца;  послышалась песня жаворонка. Уж не один, три  коршуна,  в  отдалении  друг  от  друга, носились  над  степью.  Солнце  пригрело  чуть-чуть,  и  в  молодой  траве затрещали кузнечики.

Отъехав больше  версты,  Горчаков  оглянулся  и  пристально  поглядел вдаль.

- Не видать казака... - сказал он. - Экий сердяга, вздумал  в  дороге хворать! Нет хуже напасти: ехать надо, а мочи нет... Чего доброго,  помрет в дороге... Не дали мы ему, Лизавета, паски, а  небось  и  ему  надо  было дать. Небось и ему разговеться хочется.

Солнце взошло, но играло оно или нет, Горчаков не видел.  Всю  дорогу до самого дома он молчал, о чем-то думал  и  не  спускал  глаз  с  черного хвоста лошади. Неизвестно отчего, им  овладела  скука,  и  от  праздничной радости в груди не осталось ничего, как будто ее и не было.

Приехали  домой,  христосовались  с   работниками;   Горчаков   опять повеселел и стал разговаривать, но как сели разговляться и  все  взяли  по куску свяченого кулича, он невесело поглядел на жену и сказал:

- А нехорошо, Лизавета, что мы не дали тому казаку разговеться.

- Чудной ты,  ей-богу! -  сказала  Лизавета  и  с  удивлением  пожала плечами. - Где ты взял такую  моду,  чтобы  свяченую  паску  раздавать  по дороге? Нешто это булка? Теперь она порезана, на столе лежит,  пущай  ест, кто хочет, хоть и казак твой! Разве мне жалко?

- Так-то оно так, а жалко мне казака. Ведь он хуже нищего и сироты. В дороге, далеко от дому, хворый...

Горчаков выпил полстакана чаю и уж больше ничего не пил и не ел. Есть ему не хотелось, чай казался невкусным, как трава, и опять стало скучно.

После  разговенья  легли  спать.  Когда  часа  через   два   Лизавета проснулась, он стоял у окна и глядел во двор.

- Ты уже встал? - спросила жена.

- Не спится что-то... Эх, Лизавета, - вздохнул  он, -  обидели  мы  с тобой казака!

- Ты опять с казаком! Дался тебе этот казак. Бог с ним.

- Он царю служил, может, кровь проливал, а мы с  ним  как  с  свиньей обошлись. Надо бы его, больного, домой привезть, покормить, а мы ему  даже кусочка хлеба не дали.

- Да, так и дам я тебе паску портить. Да еще свяченую!  Ты  бы  ее  с казаком искромсал, а я бы потом дома глазами лупала? Ишь ты какой!

Максим потихоньку от жены пошел в кухню, завернул  в  салфетку  кусок кулича и пяток яиц и пошел в сарай к работникам.

- Кузьма, брось гармонию, - обратился он к одному  их  них. -  Седлай гнедого или Иванчика и езжай поживее к Кривой Балочке. Там больной казак с лошадью, так вот отдай ему это. Может, он еще не уехал.

Максим опять  повеселел,  но,  прождав  несколько  часов  Кузьму,  не вытерпел, оседлал лошадь и поскакал к нему навстречу. Встретил  он  его  у самой Балочки.

- Ну что? Видал казака?

- Нигде нету. Должно, уехал.

- Гм... история!

Горчаков взял у Кузьмы узелок и поскакал дальше. Доехав  до  деревни, он спросил у мужиков:

- Братцы, не видали ли вы больного казака с лошадью? Не  проезжал  ли тут? Из себя рыжий, худой, на гнедом коне.

Мужики поглядели друг на друга и сказали, что казака они не видели.

- Обратный почтовый ехал, это точно, а чтоб казак  или  кто  другой - такого не было.

Вернулся Максим домой к обеду.

- Сидит у меня этот казак в голове и хоть ты что! - сказал он жене. - Не дает спокою. Я всё думаю: а что ежели это  бог  нас  испытать  хотел  и ангела или святого какого в виде казака нам навстречу послал? Ведь  бывает это. Нехорошо, Лизавета, обидели мы человека!

- Да что ты ко мне с казаком пристал? - крикнула Лизавета, выходя  из терпения. - Пристал, как смола!

- А ты, знаешь, недобрая... - сказал Максим и пристально поглядел  ей в лицо.

И он впервые после женитьбы заметил, что его жена недобрая.

- Пущай я недобрая, - крикнула она и  сердито  стукнула  ложкой, -  а только не стану я всяким пьяницам свяченую паску раздавать!

- А нешто казак пьяный?

- Пьяный!

- Почем ты знаешь?

- Пьяный!

- Ну и дура!

Максим, рассердившись, встал из-за стола и начал укорять свою молодую жену, говорил, что она немилосердная и глупая. А она, тоже  рассердившись, заплакала и ушла в спальню и крикнула оттуда:

- Чтоб он околел, твой казак! Отстань ты от меня,  холера,  со  своим казаком вонючим, а то я к отцу уеду!

За всё время после свадьбы у Горчакова это была первая ссора с женой. До самой вечерни он ходил у себя по двору,  всё  думал  о  жене,  думал  с досадой, и она казалась теперь злой, некрасивой. И как нарочно, казак  всё не выходил из головы и Максиму мерещились то его больные глаза, то  голос, то походка...

- Эх, обидели мы человека! - бормотал он. - Обидели!

Вечером, когда стемнело, ему стало нестерпимо скучно, как никогда  не было, - хоть в петлю полезай! От скуки и с досады на жену он напился,  как напивался в прежнее время,  когда  был  неженатым.  В  хмелю  он  бранился скверными словами и кричал жене, что у нее злое, некрасивое лицо и  завтра же он прогонит ее к отцу.

Утром на другой  день  праздника  он  захотел  опохмелиться  и  опять напился.

С этого и началось расстройство.

Лошади, коровы, овцы  и  ульи  мало-помалу,  друг  за  дружкой  стали исчезать со двора, долги  росли,  жена  становилась  постылой...  Все  эти напасти, как говорил Максим, произошли оттого, что  у  него  злая,  глупая жена, что бог прогневался на него и на жену... за больного казака. Он  всё чаще и чаще напивался. Когда был пьян, то сидел дома и  шумел,  а  трезвый ходил по степи и ждал, не встретится ли ему казак...

Число просмотров текста: 1109; в день: 0.53

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

0