Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Классика
Чехов Антон Павлович
Ненастье

В темные окна стучали крупные дождевые капли. Это  был  один  из  тех противных дачных  дождей,  которые  обыкновенно,  раз  начавшись,  тянутся долго, по неделям, пока озябнувший дачник,  привыкнув,  не  погружается  в совершенную  апатию.  Было  холодно,  чувствовалась   резкая,   неприятная сырость.  Теща  присяжного  поверенного  Квашина  и  его   жена,   Надежда Филипповна, одетые в ватерпруфы и шали, сидели  в  столовой  за  обеденным столом. На лице старухи было написано, что она, слава богу,  сыта,  одета, здорова, выдала единственную  дочку  за  хорошего  человека  и  теперь  со спокойною совестью может раскладывать пасьянс; дочь ее,  небольшая  полная блондинка лет двадцати, с кротким малокровным  лицом,  поставив  локти  на стол, читала книгу; судя по глазам, она не столько читала, сколько  думала свои собственные мысли, которых не было в книге. Обе молчали. Слышался шум дождя, и из кухни доносились протяжные зевки кухарки.  Самого  Квашина  не было дома. В дождливые дни он не приезжал на  дачу,  оставался  в  городе; сырая дачная погода дурно влияла на его  бронхит  и  мешала  работать.  Он держался того мнения, что вид  серого  неба  и  дождевые  слезы  на  окнах отнимают энергию и нагоняют хандру. В  городе  же,  где  больше  комфорта, ненастье почти не заметно.

После двух пасьянсов старуха смешала карты и взглянула на дочь.

- Я загадывала, будет ли завтра  хорошая  погода  и  приедет  ли  наш Алексей Степаныч, - сказала она. - Уж пятый день, как его  нет...  Наказал бог погодой...

Надежда Филипповна равнодушно поглядела на мать, встала и прошлась из угла в угол.

- Вчера барометр поднимался, - сказала она в раздумье, -  а  сегодня, говорят, опять падает.

Старуха разложила карты в три длинных ряда и покачала головой.

- Соскучилась? - спросила она, взглянув на дочь.

- Конечно!

- То-то я вижу. Как не соскучиться? Уж пятый день его нет. Бывало,  в мае, самое большое два дня, ну три, а теперь - шутка ли? - пятый  день!  Я ему не жена и то соскучилась. А  вчера,  как  сказали  мне,  что  барометр поднимается,  я  для  него,  для  Алексея  Степаныча-то,  велела  цыпленка зарезать и карасей почистить. Любит он. Покойный твой отец видеть рыбы  не мог, а он любит. Всегда с аппетитом кушает.

- У меня за него сердце болит, - сказала дочь. - Нам скучно,  а  ведь ему, мама, еще скучнее.

- Еще бы! День-денской по судам, а ночью,  как  сыч,  один  в  пустой квартире.

- И что ужасно, мама, он  там  один,  без  прислуги,  некому  самовар поставить или воды подать. Почему бы не нанять на летние месяцы лакея?  Да и вообще к чему эта дача, если он не любит? Говорила ему - не  нужно,  так нет. "Для твоего, говорит, здоровья". А какое мое здоровье? Я  и  болею-то оттого, что он из-за меня такие муки терпит.

Глядя через плечо матери, дочь заметила ошибку в пасьянсе,  нагнулась к столу и стала поправлять. Наступило молчание.  Обе  глядели  в  карты  и воображали себе, как их Алексей Степаныч один-одинешенек  сидит  теперь  в городе, в своем мрачном, пустом кабинете и работает, голодный, утомленный, тоскующий по семье...

- А знаешь что, мама? - сказала вдруг Надежда Филипповна, и глаза  ее засветились. - Если завтра будет такая же погода, то я с утренним  поездом поеду к нему в город! По крайней  мере  я  хоть  об  его  здоровье  узнаю, погляжу на него, чаем его напою.

И обе  стали  удивляться,  как  эта  мысль,  такая  простая  и  легко исполнимая, раньше не приходила им в голову. До города всего полчаса езды, да потом на извозчике  минут  двадцать.  Они  поговорили  еще  немного  и, довольные, легли спать, вместе в одной комнате.

- Охо-хо-хо... Господи,  прости  нас  грешных! -  вздохнула  старуха, когда часы в зале пробили два. - Не спится!

- Ты не спишь, мама? - спросила дочь шёпотом. -  А  я  всё  об  Алеше думаю. Как бы он своего здоровья  не  испортил  в  городе!  Обедает  он  и завтракает бог знает где, в ресторанах да в трактирах.

- Я и сама об этом думала, - вздохнула старуха. -  Спаси  и  сохрани, царица небесная. А дождь-то, дождь!

Утром дождь уже не стучал в окна, но небо  по-вчерашнему  было  серо. Деревья стояли печальные и при каждом налете ветра сыпали с  себя  брызги. Следы человеческих ног на грязных тропинках, канавки и  колеи  были  полны воды. Надежда Филипповна решила ехать.

- Кланяйся же ему, - говорила старуха, укутывая дочь. -  Скажи,  чтоб не очень-то по своим судам... И отдохнуть надо.  Пускай,  когда  на  улицу выходит, шею кутает: погода - спаси бог!  Да  возьми  ему  туда  цыпленка; домашнее, хоть и холодное, а всё же лучше, чем в трактире.

Дочь уехала, сказав, что  вернется  с  вечерним  поездом  или  завтра утром.

Но вернулась она гораздо раньше, перед обедом, когда старуха сидела у себя в спальне  на  сундуке  и,  подремывая,  придумывала,  что  бы  такое изжарить к вечеру для зятя.

Дочь, войдя к ней в комнату, бледная, расстроенная, и  не  сказав  ни слова, не снимая шляпы, опустилась на постель  и  прислонилась  головой  к подушке.

- Да что с тобой? - изумилась старуха. - Отчего  так  скоро?  Алексей Степаныч где?

Надежда  Филипповна  подняла  голову  и  сухими,  умоляющими  глазами поглядела на мать.

- Он обманывает нас, мама! - проговорила она.

- Да что ты, Христос с тобой! - испугалась старуха,  и  с  ее  головы сполз чепец. - Кто станет нас с тобой обманывать? Помилуй, господи!

- Он обманывает нас, мама! -  повторила  дочь,  и  подбородок  у  нее задрожал.

- Откуда ты взяла? - крикнула старуха, бледнея.

- Наша квартира заперта. Дворник говорит, что в эти пять  дней  Алеша ни разу домой не приходил. Он не дома живет! Не дома! Не дома!

Она замахала руками и громко заплакала, произнося только:

- Не дома! Не дома!

С нею сделалась истерика.

- Что же это такое? - бормотала старуха в ужасе. - Ведь он  же  писал третьего дня, что из дому не выходит! Ночует он где? Святители угодники!

Надежда Филипповна ослабела и не могла даже снять с себя шляпу. Точно ей дали дурману, она бессмысленно поводила  глазами  и  судорожно  хватала мать за руки.

- Нашла кому поверить: дворнику! - говорила  старуха,  суетясь  около дочери и плача. - Экая ревнивая! Не станет он обманывать... Да  и  как  он смеет обманывать? Разве мы какие-нибудь? Мы хоть и купеческого  звания,  а он не имеет права, потому что ты ему законная жена! Мы жаловаться можем! Я за тобой двадцать тысяч дала! Ты не бесприданница!

И старуха сама разрыдалась и махнула рукой, и тоже ослабела, и  легла на свой сундук. Обе они не заметили, как на небе показались голубые пятна, разредились облака, как в саду по мокрой траве осторожно скользнул  первый луч, как повеселевшие воробьи запрыгали около луж,  в  которых  отражались бегущие облака.

К вечеру приехал Квашин. Перед выездом из города он побывал у себя на квартире и узнал от дворника, что в его отсутствие приезжала жена.

- А вот и я! - сказал он весело, входя в комнату тещи  и  делая  вид, как будто не замечает заплаканных, суровых лиц. - А вот и я! Пять суток не видались!

Он быстро поцеловал руки жене и теще и,  с  видом  человека,  который рад, что покончил с тяжелой работой, повалился в кресло.

- Уф! - сказал он, выпуская из легких весь воздух. - То есть, вот как замучился! Едва сижу!  Почти  пять  суток...  день  и  ночь  жил,  как  на бивуаках! На квартире ни разу не был, можете себе представить!  Всё  время возился с конкурсом Шипунова и Иванчикова, пришлось работать у Галдеева, в его конторе, при магазине... Не ел, не пил,  спал  на  какой-то  скамейке, весь иззябся... Минуты свободной не было, некогда  было  даже  у  себя  на квартире побывать. Так, Надюша, я и не был дома...

И Квашин, держась за бока, точно у него от  работы  болела  поясница, искоса поглядел на жену и тещу, чтобы узнать, как подействовала его  ложь, или, как он сам называл, дипломатия. Теща и жена поглядывали друг на друга с радостным изумлением, как будто нежданно-негаданно нашли  драгоценность, которую потеряли... Лица у них сняли, глаза горели...

- Голубчик ты мой, - заговорила теща, вскакивая, - что же это я сижу? Чаю! Скорей чаю! Может, есть хочешь?

- Конечно, хочет! - сказала  жена,  срывая  с  своей  головы  платок, смоченный в уксусе. - Мама, подавайте  скорей  вино  и  закуску!  Наталья, собирай на стол! Ах, боже мой, ничего не готово!

И обе, испуганные, счастливые,  засуетились,  забегали  по  комнатам. Старуха не могла уже без смеха глядеть на дочь, которая  оклеветала  ни  в чем не повинного человека, а дочери было совестно...

Скоро стол был накрыт. Квашин, от которого пахло мадерой и ликерами и который еле дышал от сытости, жаловался на голод,  насильно  жевал  и  всё говорил про конкурс Шипунова и Иванчикова, а жена и теща не отрывали  глаз от его лица и думали:

"Какой он у нас умный, ласковый! Какой он красивый!"

"Важно! -  думал  Квашин,  ложась  после  ужина  на  большую   пухлую перину. - Хоть и купчихи они,  хоть  Азия,  а  всё  же  есть  своеобразная прелесть, и день-два в неделю можно провести здесь со вкусом..."

Он укрылся, согрелся и проговорил, засыпая:

- Важно!

Число просмотров текста: 971; в день: 0.46

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

0