Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Классика
Чехов Антон Павлович
Перекати-поле (Путевой набросок)

Я возвращался со всенощной. Часы на святогорской колокольне,  в  виде предисловия, проиграли свою тихую,  мелодичную  музыку  и  вслед  за  этим пробили двенадцать. Большой монастырский  двор,  расположенный  на  берегу Донца у подножия Святой Горы и огороженный, как стеною, высокими гостиными корпусами, теперь, в ночное  время,  когда  его  освещали  только  тусклые фонари, огоньки в окнах да звезды, представлял из себя живую кашу,  полную движения, звуков и оригинальнейшего беспорядка. Весь он, от края до  края, куда только хватало зрение, был  густо  запружен  всякого  рода  телегами, кибитками, фургонами, арбами, колымагами, около которых толпились темные и белые лошади, рогатые волы, суетились люди, сновали во все стороны черные, длиннополые послушники; по возам, по головам  людей  и  лошадей  двигались тени и полосы света, бросаемые из окон, - и  все  это  в  густых  сумерках принимало  самые  причудливые,  капризные  формы:  то   поднятые   оглобли вытягивались до неба, то на морде лошади показывались огненные глаза, то у послушника вырастали черные крылья... Слышались говор, фырканье и  жеванье лошадей, детский писк, скрип. В ворота  входили  новые  толпы  и  въезжали запоздавшие телеги.

Сосны, которые громоздились  на  отвесной  горе  одна  над  другой  и склонялись к крыше гостиного корпуса, глядели во двор, как в глубокую яму, и удивленно прислушивались; в их темной чаще, не умолкая, кричали  кукушки и соловьи... Глядя на сумятицу, прислушиваясь к шуму, казалось, что в этой живой каше никто никого не понимает, все чего-то ищут и не находят  и  что этой  массе  телег,  кибиток  и  людей  едва   ли   удастся   когда-нибудь разъехаться.

К дням Иоанна Богослова и Николая Чудотворца в Святые  Горы  стеклось более десяти тысяч. Были битком набиты не только гостиные корпуса, но даже пекарня, швальня, столярная, каретная... Те, которые  явились  к  ночи,  в ожидании, пока им укажут место для ночлега, как  осенние  мухи,  жались  у стен, у колодцев  или  же  в  узких  коридорчиках  гостиницы.  Послушники, молодые и старые, находились в непрерывном  движении,  без  отдыха  и  без надежды  на  смену.  Днем  и  позднею  ночью  они  одинаково   производили впечатление людей, куда-то  спешащих  и  чем-то  встревоженных,  лица  их, несмотря на крайнее изнеможение, одинаково были бодры и приветливы,  голос ласков, движения быстры... Каждому приехавшему  и  пришедшему  они  должны были найти и указать место для ночлега, дать ему поесть  и  напиться;  кто был глух,  бестолков  или  щедр  на  вопросы,  тому  нужно  было  долго  и мучительно объяснять, почему нет  пустых  номеров,  в  какие  часы  бывает служба,  где  продаются  просфоры  и  т. д.  Нужно  было  бегать,  носить, неумолкаемо говорить, но мало того, нужно еще  быть  любезным,  тактичным, стараться, чтобы мариупольские греки, живущие комфортабельнее, чем  хохлы, помещались не иначе как  с  греками,  чтобы  какая-нибудь  бахмутская  или лисичанская мещанка, одетая "благородно", не попала  в  одно  помещение  с мужиками  и  не  обиделась.  То  и  дело  слышались  возгласы:   "Батюшка, благословите кваску! Благословите сенца!"  Или  же:  "Батюшка,  можно  мне после исповеди воды напиться?" И послушник должен был выдавать квас,  сена или же отвечать: "Обратитесь, матушка, к духовнику.  Мы  не  имеем  власти разрешать".  Следовал  новый  вопрос:  "А  где  духовник?"  И  нужно  было объяснять, где  келия  духовника...  При  такой  хлопотливой  деятельности хватало еще времени ходить в церковь  на  службу,  служить  на  дворянской половине и пространно отвечать на массу праздных  и  непраздных  вопросов, какими любят сыпать  интеллигентные  богомольцы.  Приглядываясь  к  ним  в течение суток, трудно было понять, когда сидят и  когда  спят  эти  черные движущиеся фигуры.

Когда я, возвращаясь со всенощной, подошел к корпусу, в  котором  мне было отведено помещение, на пороге стоял  монах-гостинник,  а  возле  него толпилось на ступенях несколько мужчин и женщин в городском платье.

- Господин, - остановил меня гостинник, - будьте добры, позвольте вот этому молодому человеку переночевать в  вашем  номере!  Сделайте  милость! Народу много, а мест нет - просто беда!

И он указал на невысокую фигуру в легком пальто и в соломенной шляпе. Я согласился, и мой случайный сожитель отправился за мной. Отпирая у своей двери висячий замочек, я всякий раз, хочешь не хочешь, должен был смотреть на картину, висевшую у самого косяка на уровне моего лица. Эта  картина  с заглавием "Размышление о смерти"  изображала  коленопреклоненного  монаха, который глядел в гроб и на лежавший в нем скелет; за спиной  монаха  стоял другой скелет, покрупнее и с косою.

- Кости такие не бывают, - сказал мой сожитель, указывая на то  место скелета, где должен быть таз. - Вообще, знаете ли, духовная пища,  которую подают народу, не первого сорта, - добавил он и испустил носом  протяжный, очень печальный вздох, который должен был показать мне, что я имею дело  с человеком, знающим толк в духовной пище.

Пока я искал спички и зажигал свечу, он еще раз вздохнул и сказал:

- В Харькове я несколько раз бывал в  анатомическом  театре  и  видел кости. Был даже в мертвецкой. Я не стесняю вас?

Мой номер был мал и тесен, без стола и стульев, весь занятый  комодом у окна, печью и двумя  деревянными  диванчиками,  стоявшими  у  стен  друг против друга и отделенными узким проходом.  На  диванчиках  лежали  тощие, порыжевшие матрасики  и  мои  вещи.  Диванов  было  два, -  значит,  номер предназначался для двоих, на что я и указал сожителю.

- Впрочем, скоро зазвонят к обедне, -  сказал  он, -  и  мне  недолго придется стеснять вас.

Всё еще думая, что  он  меня  стесняет,  и  чувствуя  неловкость,  он виноватою походкою пробрался к своему диванчику, виновато вздохнул и  сел. Когда сальная свечка, кивая своим  ленивым  и  тусклым  огнем,  достаточно разгорелась и осветила нас обоих,  я  мог  уже  разглядеть  его.  Это  был молодой человек лет двадцати  двух,  круглолицый,  миловидный,  с  темными детскими глазами, одетый по-городски во всё серенькое  и  дешевое  и,  как можно было судить по цвету лица и по узким плечам, не знавший  физического труда. Типа он казался самого неопределенного. Его нельзя было принять  ни за студента, ни за торгового человека, ни тем паче за рабочего, а глядя на миловидное лицо и детские, ласковые глаза, не  хотелось  думать,  что  это один  из  тех  праздношатаев-пройдох,  которыми  во   всех   общежительных пустынях, где кормят и дают ночлег, хоть пруд пруди и которые выдают  себя за семинаристов, исключенных за правду, или за бывших  певчих,  потерявших голос... Было в его лице что-то характерное, типичное, очень знакомое,  но что именно - я никак не мог ни понять, ни вспомнить.

Он долго молчал и о чем-то думал. Вероятно,  после  того,  как  я  не оценил его замечания насчет костей  и  мертвецкой,  ему  казалось,  что  я сердит и не рад его присутствию. Вытащив из кармана колбасу,  он  повертел ее перед глазами и сказал нерешительно:

- Извините, я вас побеспокою... У вас нет ножика?

Я дал ему нож.

- Колбаса отвратительная, - поморщился он, отрезывая себе  кусочек. - В здешней лавочке продают дрянь, но  дерут  ужасно...  Я  бы  вам  одолжил кусочек, но вы едва ли согласитесь кушать. Хотите?

В его "одолжил" и "кушать" слышалось тоже  что-то  типичное,  имевшее очень много общего с характерным в лице, но что именно, я всё еще  не  мог никак понять. Чтобы внушить к себе доверие и  показать,  что  я  вовсе  не сержусь, я  взял  предложенный  им  кусочек.  Колбаса  действительно  была ужасная; чтобы сладить с ней, нужно было иметь зубы хорошей цепной собаки. Работая челюстями, мы разговорились. Начали с того, что пожаловались  друг другу на продолжительность службы.

- Здешний устав приближается к афонскому, - сказал я, - но  на  Афоне обыкновенная всенощная продолжается 10 часов, а  под  большие  праздники - 14. Вот там бы вам помолиться!

- Да! - сказал мой сожитель и покрутил головой. - Я здесь три  недели живу. И знаете ли, каждый день служба, каждый день служба... В будни в  12 часов звонят к заутрени, в 5 часов к ранней обедне, в 9 - к поздней. Спать совсем невозможно. Днем же акафисты, правила, вечерни... А когда я  говел, так просто падал от утомления. - Он вздохнул и продолжал: - А не ходить  в церковь неловко...  Дают  монахи  номер,  кормят,  и  как-то,  знаете  ли, совестно не ходить. Оно ничего, день, два, пожалуй, можно постоять, но три недели тяжело! Очень тяжело! Вы надолго сюда?

- Завтра вечером уезжаю.

- А я еще две недели проживу.

- Но здесь, кажется, не принято так долго жить? - сказал я.

- Да, это верно, кто здесь  долго  живет  и  объедает  монахов,  того просят уехать. Судите сами, если позволить пролетариям жить здесь  сколько им угодно, то не  останется  ни  одного  свободного  номера,  и  они  весь монастырь съедят. Это верно. Но  для  меня  монахи  делают  исключение  и, надеюсь, еще не скоро меня отсюда прогонят. Я, знаете ли, новообращенный.

- То есть?

- Я еврей, выкрест... Недавно принял православие.

Теперь я уже понял то, чего раньше никак не мог понять на его лице: и толстые губы, и манеру во время разговора приподнимать правый угол  рта  и правую бровь, и тот особенный масленистый блеск глаз, который присущ одним только  семитам,  понял  я  и  "одолжил",  и  "кушать"...  Из  дальнейшего разговора я узнал, что его зовут  Александром  Иванычем,  а  раньше  звали Исааком, что он уроженец Могилевской губернии и в  Святые  Горы  попал  из Новочеркасска, где принимал православие.

Одолев колбасу, Александр Иваныч встал  и,  приподняв  правую  бровь, помолился на образ. Бровь так и осталась приподнятой, когда он затем опять сел на диванчик и стал рассказывать мне вкратце свою длинную биографию.

- С самого раннего детства я питал любовь к учению, - начал он  таким тоном, как  будто  говорил  не  о  себе,  а  о  каком-то  умершем  великом человеке. - Мои родители - бедные евреи,  занимаются  грошовой  торговлей, живут, знаете ли, по-нищенски, грязно. Вообще  весь  народ  там  бедный  и суеверный, учения не любят,  потому  что  образование,  понятно,  отдаляет человека от религии... Фанатики страшные... Мои  родители  ни  за  что  не хотели учить меня, а хотели, чтобы я тоже занимался торговлей  и  не  знал ничего, кроме талмуда... Но всю жизнь биться из-за куска хлеба, болтаясь в грязи, жевать этот талмуд, согласитесь, не всякий может. Бывало, в  корчму к папаше заезжали офицеры и помещики, которые рассказывали  много  такого, чего я тогда и во  сне  не  видел,  ну,  конечно,  было  соблазнительно  и разбирала зависть. Я плакал и просил, чтобы меня отдали в  школу,  а  меня выучили читать по-еврейски и больше ничего. Раз я  нашел  русскую  газету, принес ее домой, чтобы из нее сделать змей, так меня побили за это, хотя я и не умел читать по-русски. Конечно,  без  фанатизма  нельзя,  потому  что каждый народ инстинктивно бережет свою народность, но  я  тогда  этого  не знал и очень возмущался...

Сказав такую умную фразу, бывший Исаак от удовольствия поднял  правую бровь еще выше и поглядел на меня как-то боком, как петух на  зерно,  и  с таким видом, точно хотел сказать: "Теперь  наконец  вы  убедились,  что  я умный  человек?"  Поговорив  еще  о  фанатизме  и  о  своем  непреодолимом стремлении к просвещению, он продолжал:

- Что было делать! Я взял и бежал в Смоленск.

А там у меня был  двоюродный  брат,  который  лудил  посуду  и  делал жестянки. Понятно, я нанялся к нему в подмастерья, так как жить  мне  было нечем, ходил я босиком и оборванный... Думал так, что днем буду  работать, а ночью и по субботам учиться. Я так и делал, но узнала полиция, что я без паспорта, и отправила меня по этапу назад к отцу...

Александр Иваныч пожал одним плечом и вздохнул.

- Что будешь делать! - продолжал он, и  чем  ярче  воскресало  в  нем прошлое, тем сильнее чувствовался в его речи еврейский акцент. -  Родители наказали меня и отдали дедушке, старому еврею-фанатику, на исправление. Но я ночью ушел в Шклов. А когда в Шклове ловил меня  мой  дядя,  я  пошел  в Могилев; там пробыл два дня и с товарищем пошел в Стародуб.

Далее рассказчик перебрал в своих воспоминаниях Гомель,  Киев,  Белую Церковь, Умань, Балту, Бендеры и, наконец, добрался до Одессы.

- В Одессе я целую неделю ходил без деда и  голодный,  пока  меня  не приняли евреи, которые ходят по городу и покупают старое платье. Я уж умел тогда читать и  писать,  знал  арифметику  до  дробей  и  хотел  поступить куда-нибудь учиться, но не было средств. Что делать! Полгода  ходил  я  по Одессе  и  покупал  старое  платье,  но  евреи,  мошенники,  не  дали  мне жалованья, я обиделся и ушел. Потом на пароходе я уехал в Перекоп.

- Зачем?

- Так. Один грек обещал мне дать там место. Одним словом, до  16  лет ходил я так, без определенного дела и без почвы, пока не попал в  Полтаву. Тут один студент-еврей узнал, что я желаю учиться,  и  дал  мне  письмо  к харьковским студентам. Конечно, я пошел в Харьков. Студенты посоветовались и начали готовить меня в техническое  училище.  И  знаете,  я  вам  скажу, студенты мне попались такие, что я не забуду их до самой смерти. Не говорю уж про то, что они дали мне квартиру и кусок хлеба, они поставили меня  на настоящую дорогу, заставили меня мыслить, указали цель жизни.  Между  ними были умные, замечательные люди, которые уж и теперь известны. Например, вы слыхали про Грумахера?

- Нет, не слыхал.

- Не слыхали... Писал очень умные  статьи  в  харьковских  газетах  и готовился в профессора. Ну,  я  много  читал,  участвовал  в  студенческих кружках, где не услышишь пошлостей. Приготовлялся я полгода,  но  так  как для технического училища нужно знать весь гимназический  курс  математики, то Грумахер посоветовал  мне  готовиться  в  ветеринарный  институт,  куда принимают из шестого класса гимназии. Конечно, я  стал  готовиться.  Я  не желал быть ветеринаром, но мне говорили, что кончивших  курс  в  институте принимают без экзамена на третий курс медицинского  факультета.  Я  выучил всего Кюнера, уж читал аливрувер* Корнелия Непота и  по  греческому  языку прошел  почти  всего  Курциуса,  но,  знаете  ли,  то  да  се...  студенты разъехались, неопределенность положения, а тут еще я услыхал, что приехала моя мамаша и ищет меня по всему Харькову. Тогда я взял и уехал. Что будешь делать! Но, к счастью, я узнал, что здесь на Донецкой дороге  есть  горное училище. Отчего не поступить? Ведь вы знаете, горное  училище  дает  права штегера - должность великолепная, а я знаю  шахты,  где  штегера  получают полторы тысячи в год. Отлично... Я поступил...

_______________

* без подготовки (франц. a livre ouvert).

    Александр  Иваныч  с  выражением  благоговейного   страха   на   лице перечислил дюжины две замысловатых наук, преподаваемых в горном училище, и описал самое училище,  устройство  шахт,  положение  рабочих...  Затем  он рассказал страшную историю, похожую на вымысел, но которой  я  не  мог  не поверить, потому что уж слишком искренен был  тон  рассказчика  и  слишком откровенно выражение ужаса на его семитическом лице.

- А  во  время  практических  занятий,  какой  однажды  был  со  мной случай! - рассказывал он, подняв обе брови. - Был я на одних шахтах тут, в Донецком округе. А вы ведь видели, как люди  спускаются  в  самый  рудник. Помните, когда гонят лошадь и приводят в движение ворот, то по блоку  одна бадья спускается в рудник, а другая поднимается, когда же начнут поднимать первую, тогда опускается  вторая -  всё  равно,  как  в  колодце  с  двумя ушатами. Ну, сел я однажды в бадью, начинаю спускаться вниз, и можете себе представить, вдруг слышу - тррр! Цепь разорвалась, и  я  полетел  к  чёрту вместе с бадьей и обрывком цепи... Упал с трехсаженной вышины прямо грудью и животом, а бадья, как  более  тяжелая  вещь,  упала  раньше  меня,  и  я ударился вот этим плечом об ее ребро. Лежу,  знаете,  огорошенный,  думаю, что убился  насмерть,  и  вдруг  вижу -  новая  беда:  другая  бадья,  что поднималась вверх, потеряла противовес и с грохотом опускается вниз  прямо на меня... Что будете  делать?  Видя  такой  факт,  я  прижался  к  стене, съежился, жду, что вот-вот сейчас эта бадья со всего размаха трахнет  меня по голове, вспоминаю папашу и мамашу, и  Могилев,  и  Грумахера...  молюсь богу, но, к счастью... Даже вспомнить страшно.

Александр Иваныч насильно улыбнулся и вытер ладонью лоб.

- Но, к счастью, она упала возле и только слегка зацепила этот бок... Содрала, знаете, с этого бока сюртук, сорочку  и  кожу...  Сила  страшная. Потом я был без чувств. Меня вытащили и отправили в  больницу.  Лечился  я четыре месяца, и доктора сказали, что  у  меня  будет  чахотка.  Я  теперь всегда кашляю, грудь  болит  и  страшное  психологическое  расстройство... Когда я остаюсь один в комнате, мне бывает  очень  страшно.  Конечно,  при таком  здоровье  уже  нельзя  быть  штегером.  Пришлось   бросить   горное училище...

- А теперь чем вы занимаетесь? - спросил я.

- Я держал экзамен на сельского учителя. Теперь ведь я православный и имею право быть учителем. В Новочеркасске, где я крестился, во мне приняли большое участие и обещали место в  церковно-приходской  школе.  Через  две недели поеду туда и опять буду просить.

Александр Иваныч снял пальто и остался  в  одной  сорочке  с  вышитым русским воротом и с шерстяным поясом.

- Спать пора, - сказал он, кладя в изголовье свое пальто  и  зевая. - Я, знаете ли, до последнего времени совсем не знал  бога.  Я  был  атеист. Когда лежал в больнице, я вспомнил о религии и начал думать на  эту  тему. По моему мнению, для мыслящего человека возможна только  одна  религия,  а именно христианская. Если не веришь в Христа,  то  уж  больше  не  во  что верить... Не правда ли? Иудаизм отжил  свой  век  и  держится  еще  только благодаря особенностям  еврейского  племени.  Когда  цивилизация  коснется евреев, то из иудаизма не останется и  следа.  Вы  заметьте,  все  молодые евреи уже атеисты. Новый завет есть естественное продолжение  Ветхого.  Не правда ли?

Я стал выведывать у него причины, побудившие его на такой серьезный и смелый шаг, как перемена религии, но  он  твердил  мне  только  одно,  что "Новый завет есть естественное  продолжение  Ветхого" -  фразу,  очевидно, чужую и заученную и которая совсем не разъясняла вопроса. Как я ни бился и ни хитрил, причины остались для меня темными. Если можно было верить,  что он, как утверждал, принял православие по убеждению, то в чем состояло и на чем  зиждилось  это  убеждение -  из  его  слов  понять  было  невозможно; предположить же, что он переменил веру  ради  выгоды,  было  тоже  нельзя: дешевая,  поношенная  одежонка,  проживание  на  монастырских   хлебах   и неопределенное  будущее  мало  походили  на  выгоды.   Оставалось   только помириться на мысли, что переменить религию побудил моего сожителя тот  же самый беспокойный дух, который бросал его, как Щепку, из города в город  и который он, по общепринятому шаблону, называл стремлением к просвещению.

Перед тем как ложиться спать, я вышел в коридор, чтобы напиться воды. Когда я вернулся, мой сожитель стоял среди номера и  испуганно  глядел  на меня. Лицо его было бледно-серо, и на лбу блестел пот.

- У  меня  ужасно  нервы  расстроены, -  пробормотал  он,  болезненно улыбаясь, - ужасно! Сильное психологическое расстройство. Впрочем, всё это пустяки.

И он опять стал толковать о том, что Новый  завет  есть  естественное продолжение Ветхого, что иудаизм отжил свой век. Подбирая  фразы,  он  как будто  старался  собрать  все  силы  своего  убеждения  и  заглушить   ими беспокойство души, доказать себе, что,  переменив  религию  отцов,  он  не сделал ничего страшного и особенного, а поступил, как человек  мыслящий  и свободный от предрассудков, и что поэтому  он  смело  может  оставаться  в комнате один на один со своею совестью. Он убеждал себя и глазами просил у меня помощи...

Между тем на сальной свечке нагорел большой,  неуклюжий  фитиль.  Уже светало. В хмурое, посиневшее окошко видны были уже ясно оба берега  Донца и дубовая роща за рекой. Нужно было спать.

- Завтра здесь будет очень интересно, - сказал мой сожитель, когда  я потушил свечку и лег. - После ранней обедни крестный ход поедет на  лодках из монастыря в скит.

Подняв правую бровь и склонив голову на бок, он помолился  образу  и, не раздеваясь, лег на свой диванчик.

- Да, - сказал он, повернувшись на другой бок.

- Что - да? - спросил я.

- Когда я в Новочеркасске принял православие, моя мамаша искала  меня в Ростове. Она чувствовала, что я хочу переменить веру. -  Он  вздохнул  и продолжал: - Уже шесть лет как я  не  был  там,  в  Могилевской  губернии. Сестра, должно быть, уже замуж вышла.

Помолчав немного и видя, что я еще не уснул, он стал тихо говорить  о том, что скоро, слава богу, ему дадут место, и он наконец будет иметь свой угол, определенное положение, определенную пищу на каждый  день...  Я  же, засыпая, думал, что этот человек никогда не будет иметь ни своего угла, ни определенного положения, ни определенной пищи.  Об  учительском  месте  он мечтал вслух, как об обетованной  земле;  подобно  большинству  людей,  он питал предубеждение к скитальчеству и считал  его  чем-то  необыкновенным, чуждым и случайным, как болезнь, и искал спасения в обыкновенной будничной жизни. В  тоне  его  голоса  слышались  сознание  своей  ненормальности  и сожаление. Он как будто оправдывался и извинялся.

Не далее как на аршин от меня лежал скиталец; за стенами в номерах  и во дворе, около телег, среди богомольцев не одна сотня таких же скитальцев ожидала утра, а еще дальше,  если  суметь  представить  себе  всю  русскую землю, какое множество таких  же  перекати-поле,  ища  где  лучше,  шагало теперь по большим и проселочным дорогам или, в ожидании рассвета,  дремало в постоялых дворах, корчмах, гостиницах, на траве под небом... Засыпая,  я воображал себе, как бы удивились и, быть может, даже обрадовались все  эти люди, если бы нашлись разум и язык, которые сумели бы доказать им, что  их жизнь так же мало нуждается в оправдании, как и всякая другая.

Во сне я слышал, как за дверями  жалобно,  точно  заливаясь  горючими слезами, прозвонил колокольчик и послушник прокричал несколько раз:

- Господи Иисусе Христе сыне божий, помилуй нас! Пожалуйте к обедне!

Когда я  проснулся,  моего  сожителя  уже  не  было  в  номере.  Было солнечно, и  за  окном  шумел  народ.  Выйдя,  я  узнал,  что  обедня  уже кончилась, и крестный ход давно  уже  отправился  в  скит.  Народ  толпами бродил по берегу и, чувствуя себя праздным, не знал, чем занять себя; есть и пить было нельзя, так как в  скиту  еще  не  кончилась  поздняя  обедня; монастырские лавки, где богомольцы так любят  толкаться  и  прицениваться, были еще заперты. Многие, несмотря на утомление, от скуки  брели  в  скит. Тропинка от монастыря  до  скита,  куда  я  отправился,  змеей  вилась  по высокому крутому берегу то вверх, то вниз,  огибая  дубы  и  сосны.  Внизу блестел Донец и отражал в себе  солнце,  вверху  белел  меловой  скалистый берег и ярко зеленела на  нем  молодая  зелень  дубов  и  сосен,  которые, нависая друг над другом, как-то ухитряются расти почти на отвесной скале и не падать. По тропинке гуськом  тянулись  богомольцы.  Всего  больше  было хохлов из соседних уездов, но было много и дальних,  пришедших  пешком  из Курской  и  Орловской  губерний;   в   пестрой   веренице   попадались   и мариупольские греки-хуторяне, сильные, степенные и ласковые  люди,  далеко не похожие на тех своих хилых и  вырождающихся  единоплеменников,  которые наполняют наши южные приморские  города;  были  тут  и  донцы  с  красными лампасами, и тавричане, выселенцы  из  Таврической  губернии.  Было  здесь много богомольцев и неопределенного типа, вроде моего Александра  Иваныча: что они за люди и откуда, нельзя было понять ни по лицам, ни по одежде, ни по речам.

Тропинка оканчивалась у маленького  плота,  от  которого,  прорезывая гору, шло влево к скиту неширокое  шоссе.  У  плота  стояли  две  большие, тяжелые лодки, угрюмого вида,  вроде  тех  новозеландских  пирог,  которые можно видеть в книгах Жюля  Верна.  Одна  лодка,  с  коврами  на  скамьях, предназначалась  для  духовенства  и  певчих,  другая,  без  ковров -  для публики. Когда крестный ход плыл обратно в монастырь, я находился в  числе избранных, сумевших протискаться во вторую. Избранных набралось так много, что лодка еле двигалась, и всю дорогу приходилось стоять, не шевелиться  и спасать свою шляпу от ломки. Путь казался прекрасным.  Оба  берега -  один высокий, крутой, белый с нависшими соснами и дубами, с народом,  спешившим обратно по тропинке, и другой -  отлогий,  с  зелеными  лугами  и  дубовой рощей, - залитые светом, имели такой счастливый и  восторженный  вид,  как будто только им одним было обязано майское утро своею прелестью. Отражение солнца в быстро текущем Донце дрожало, расползалось во все стороны, и  его длинные  лучи  играли  на  ризах  духовенства,  на  хоругвях,  в  брызгах, бросаемых веслами. Пение пасхального канона, колокольный звон, удары весел по воде, крик птиц - всё это мешалось в воздухе в  нечто  гармоническое  и нежное. Лодка с духовенством  и  хоругвями  плыла  впереди.  На  ее  корме неподвижно, как статуя, стоял черный послушник.

Когда крестный ход приближался к монастырю, я заметил среди избранных Александра Иваныча. Он стоял впереди всех и, раскрыв рот от  удовольствия, подняв вверх правую бровь, глядел на процессию. Лицо его сияло;  вероятно, в эти минуты, когда кругом было  столько  народу  и  так  светло,  он  был доволен и собой, и новой верой, и своею совестью.

Когда немного погодя мы сидели в номере и пили чай, он всё  еще  сиял довольством; лицо его говорило, что он доволен  и  чаем,  и  мной,  вполне ценит мою интеллигентность, но что и сам не ударит  лицом  в  грязь,  если речь зайдет о чем-нибудь этаком...

- Скажите,  какую  бы  мне  почитать  психологию? -  начал  он  умный разговор, сильно морща нос.

- А для чего вам?

- Без знания  психологии  нельзя  быть  учителем.  Прежде  чем  учить мальчика, я должен узнать его душу.

Я сказал ему, что одной психологии мало для того, чтобы  узнать  душу мальчика, и к тому же психология  для  такого  педагога,  который  еще  не усвоил себе технических приемов обучения грамоте  и  арифметике,  является такою же роскошью, как высшая математика. Он охотно согласился со  мной  и стал описывать, как тяжела и ответственна должность  учителя,  как  трудно искоренить в мальчике наклонность к злу и суеверию, заставить его  мыслить самостоятельно и честно, внушить  ему  истинную  религию,  идею  личности, свободы и проч. В ответ на это я сказал ему что-то. Он  опять  согласился. Вообще он очень охотно соглашался. Очевидно, всё "умное" непрочно сидело в его голове.

До самого  моего  отъезда  мы  вместе  слонялись  около  монастыря  и коротали длинный жаркий день. Он не отставал от меня ни на шаг; привязался ли он ко мне, или же боялся одиночества, бог его знает! Помню,  мы  сидели вместе под кустами желтой акации в одном из садиков, разбросанных по горе.

- Через две недели я уйду отсюда, - сказал он. - Пора!

- Вы пешком?

- Отсюда до Славянска пешком, потом по железной дороге до  Никитовки. От Никитовки  начинается  ветвь  Донецкой  дороги.  По  этой  ветви  я  до Хацепетовки дойду пешком, а там дальше провезет меня знакомый кондуктор.

Я вспомнил голую, пустынную степь между Никитовкой и  Хацепетовкой  и вообразил себе шагающего по  ней  Александра  Иваныча  с  его  сомнениями, тоской по родине и страхом одиночества... Он прочел на моем лице  скуку  и вздохнул.

"А сестра, должно быть, уже  замуж  вышла!" -  подумал  он  вслух,  и тотчас же, желая отвязаться от грустных мыслей, указал на верхушку скалы и сказал:

- С этой горы Изюм видно.

Во время прогулки  по  горе  с  ним  случилось  маленькое  несчастье: вероятно, спотыкнувшись, он порвал свои сарпинковые брюки и сбил с башмака подошву.

- Тс... - поморщился он, снимая башмак и  показывая  босую  ногу  без чулка. - Неприятно... Это, знаете ли, такое осложнение, которое... Да!

Вертя перед глазами башмак и как бы  не  веря,  что  подошва  погибла навеки, он долго морщился, вздыхал и причмокивал. У меня в  чемодане  были полуштиблеты старые, но модные, с острыми носами и тесемками; я брал их  с собою на всякий случай и носил только в сырую погоду. Вернувшись в  номер, я придумал фразу подипломатичнее и  предложил  ему  эти  полуштиблеты.  Он принял и сказал важно:

- Я бы поблагодарил вас,  но  знаю,  что  вы  благодарность  считаете предрассудком.

Острые носы и тесемки полуштиблетов растрогали его,  как  ребенка,  и даже изменили его планы.

- Теперь я  пойду  в  Новочеркасск  не  через  две  недели,  а  через неделю, - размышлял он вслух. - В таких башмаках не совестно будет явиться к крестному папаше. Я, собственно, не уезжал отсюда  потому,  что  у  меня приличной одежи нет...

Когда  ямщик  выносил  мой  чемодан,  вошел   послушник   с   хорошим насмешливым лицом,  чтобы  подмести  в  номере.  Александр  Иваныч  как-то заторопился, сконфузился и робко спросил у него:

- Мне здесь оставаться или в другое место идти? Он не решался  занять своею особою целый номер и, по-видимому, уже стыдился  того,  что  жил  на монастырских хлебах. Ему очень не хотелось расставаться со мной; чтобы  по возможности отдалить одиночество, он попросил позволения проводить меня.

Дорога из монастыря, прорытая  к  меловой  горе  и  стоившая  немалых трудов, шла вверх, в объезд горы почти спирально, по корням, под нависшими суровыми соснами... Сначала скрылся с глаз Донец, за ним монастырский двор с тысячами людей, потом зеленые крыши... Оттого,  что  я  поднимался,  всё казалось мне исчезавшим  в  яме.  Соборный  крест,  раскаленный  от  лучей заходящего солнца, ярко сверкнул в пропасти и исчез. Остались одни  только сосны, дубы и белая дорога. Но вот коляска въехала на ровное поле,  и  всё это  осталось  внизу  и  позади;  Александр  Иваныч  спрыгнул  и,  грустно улыбнувшись, взглянув на меня в последний  раз  своими  детскими  глазами, стал спускаться вниз и исчез для меня навсегда...

Святогорские впечатления стали уже воспоминаниями, и я  видел  новое: ровное поле, беловато-бурую даль, рощицу  у  дороги,  а  за  нею  ветряную мельницу, которая стояла не шевелясь и, казалось, скучала оттого,  что  по случаю праздника ей не позволяют махать крыльями.

Число просмотров текста: 923; в день: 0.44

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

0