Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Классика
Чехов Антон Павлович
В сарае

Был десятый час вечера. Кучер Степан, дворник Михайло,  кучеров  внук Алешка,   приехавший   погостить   к   деду   из   деревни,   и   Никандр, семидесятилетний  старик,  приходивший  каждый  вечер  во  двор  продавать селедки, сидели вокруг фонаря в большом каретном сарае и играли в  короли. В открытую настежь дверь виден  был  весь  двор,  большой  дом,  где  жили господа, видны были ворота, погреба, дворницкая. Всё было покрыто  ночными потемками, и только четыре окна одного из флигелей, занятых жильцами, были ярко освещены.  Тени  колясок  и  саней  с  приподнятыми  вверх  оглоблями тянулись от стен к дверям, перекрещивались с тенями, падавшими от фонаря и игроков, дрожали... За тонкой перегородкой, отделявшей сарай  от  конюшни, были лошади. Пахло сеном, да от старого Никандра шел неприятный селедочный запах.

В короли вышел  дворник;  он  принял  позу,  какая,  по  его  мнению, подобает королю, и громко высморкался в красный клетчатый платок.

- Теперь, кому хочу, тому голову срублю, - сказал он.

Алешка,  мальчик  лет  восьми,  с  белобрысой,  давно  не  стриженной головой, у которого до короля не хватало только двух взяток, сердито  и  с завистью поглядел на дворника. Он надулся и нахмурился.

- Я,  дед,  под  тебя  буду  ходить, -  сказал  он,  задумываясь  над картами. - Я знаю, у тебя дамка бубней.

- Ну, ну, дурачок, будет тебе думать! Ходи!

Алешка несмело пошел  с  бубнового  валета.  В  это  время  со  двора послышался звонок.

- А, чтоб тебя... - проворчал  дворник,  поднимаясь. -  Иди,  король, ворота отворять.

Когда  он  немного  погодя  вернулся,   Алешка   был   уже   принцем, селедочник - солдатом, а кучер - мужиком.

- Дело выходит дрянь, - сказал дворник, опять усаживаясь за  карты. - Сейчас докторов выпустил. Не вытащили.

- Где им! Почитай, только мозги  расковыряли,  ежели  пуля  в  голову попала, то уж какие там доктора...

- Без памяти лежит, - продолжал дворник. - Должно, помрет. Алешка, не подглядывай в карты, псенок, а то за ухи! Да, доктора со двора, а  отец  с матерью во двор... Только что приехали. Вою этого, плачу - не приведи бог! Сказывают, один сын... Горе!

Все, кроме Алешки, погруженного в игру, оглянулись на ярко освещенные окна флигеля.

- Завтра велено в участок, - сказал дворник. - Допрос  будет...  А  я что знаю? Нешто я видел? Зовет меня нынче утром, подает письмо и  говорит: "Опусти, говорит, в почтовый ящик". А у самого  глаза  заплаканы.  Жены  и детей дома не было, гулять пошли... Пока, значит, я ходил с письмом, он  и выпалил из левольвера себе в висок. Прихожу, а уж его кухарка на весь двор голосит.

- Великий грех, - проговорил сиплым  голосом  селедочник  и  покрутил головой. - Великий грех!

- От большой науки, - сказал дворник, подбирая взятку. - Ум за  разум зашел. Бывало, по ночам сидит и  всё  бумаги  пишет...  Ходи,  мужик!..  А хороший был барин. Из себя  белый,  чернявый,  высокий!..  Порядочный  был жилец.

- Будто  всему  тут  причина  женский  пол, -  сказал  кучер,  хлопая козырной девяткой по бубновому королю. - Будто чужую жену полюбил, а  своя опостылела. Бывает.

- Король бунтуется! - сказал дворник.

В это время со двора опять послышался звонок. Взбунтовавшийся  король досадливо сплюнул и вышел. В окнах флигеля  замелькали  тени,  похожие  на танцующие пары. Раздались во дворе встревоженные голоса, торопливые шаги.

- Должно, опять доктора  пришли, -  сказал  кучер. -  Забегается  наш Михайло...

Странный воющий  голос  прозвучал  на  мгновение  в  воздухе.  Алешка испуганно поглядел на своего деда, кучера, потом на окна и сказал:

- Вчерась около ворот  он  меня  по  голове  погладил.  Ты,  говорит, мальчик, из какого уезда? Дед, кто это выл сейчас?

Дед ничего не ответил и поправил огонь в фонаре.

- Пропал человек, - сказал он немного погодя и зевнул. - И он пропал, и детки его пропали. Теперь детям на всю жизнь срам.

Дворник вернулся и сел около фонаря.

- Помер! - сказал он. - Послали за старухами в богадельню.

- Царство небесное, вечный покой! - прошептал кучер и перекрестился.

Глядя на него, Алешка тоже перекрестился.

- Нельзя таких поминать, - сказал селедочник.

- Отчего?

- Грех.

- Это верно, - согласился дворник. - Теперь его душа прямо  в  ад,  к нечистому...

- Грех, - повторил селедочник. - Таких ни хоронить,  ни  отпевать,  а всё равно как падаль, без всякого внимания.

Старик надел картуз и встал.

- У нашей барыни-генеральши тоже вот, - сказал  он,  надвигая  глубже картуз, - мы еще тогда крепостными были,  меньшой  сын  тоже  вот  так  от большого ума из пистолета себе в рот  выпалил.  По  закону  выходит,  надо хоронить таких без попов, без панихиды, за кладбищем,  а  барыня,  значит, чтоб сраму от людей не было, подмазала полицейских  и  докторов,  и  такую бумагу ей дали, будто сын в горячке это самое, в беспамятстве.  За  деньги всё можно. Похоронили его, значит, с попами, честь честью, музыка  играла, и положили под церковью, потому  покойный  генерал  эту  церковь  на  свои деньги выстроил, и вся его там родня похоронена. Только вот  это,  братцы, проходит месяц, проходит другой, и ничего.  На  третий  месяц  докладывают генеральше, из церкви этой самой сторожа пришли. Что надо?  Привели  их  к ней;  они  ей  в  ноги.  "Не  можем,  говорят,  ваше   превосходительство, служить... Ищите других сторожей, а  нас,  сделайте  милость,  увольте". - Почему такое? - "Нет, говорят, никакой возможности. Ваш сынок всю ночь под церковью воет".

Алешка вздрогнул и припал лицом к спине кучера, чтобы не видеть окон.

- Генеральша сначала слушать не  хотела, -  продолжал  старик. -  Всё это, говорит, у вас, у простонародья от мнения. Мертвый человек  не  может выть. Спустя время сторожа опять к ней, а  с  ними  и  дьячок.  Значит,  и дьячок слышал, как тот воет. Видит генеральша, дело  плохо,  заперлась  со сторожами у себя в  спальне  и  говорит:  "Вот  вам,  друзья,  25  рублей, говорит, а за это вы ночью потихоньку, чтоб никто не видел  и  не  слыхал, выройте моего несчастного сына и закопайте его, говорит, за кладбищем". И, должно, по стаканчику им поднесла... Сторожа так  и  сделали.  Плита-то  с надписом под церковью и  посейчас,  а  он-то  сам,  генеральский  сын,  за кладбищем... Ох, господи, прости нас, грешных! - вздохнул селедочник. -  В году только один день, когда за таких молиться можно: Троицына  суббота... Нищим за них подавать нельзя, грех, а можно за упокой души  птиц  кормить. Генеральша каждые три дня на перекресток выходила и птиц кормила.  Раз  на перекрестке, откуда ни возьмись, черная собака; подскочила к хлебу и  была такова... Известно, какая это собака.  Генеральша  потом  дней  пять,  как полоумная, не пила, не ела... Вдруг это упадет в саду на колени и молится, молится... Ну, прощайте, братцы, дай вам  бог,  царица  небесная.  Пойдем, Михайлушка, отворишь мне ворота.

Селедочник и дворник вышли. Кучер  и  Алешка  тоже  вышли,  чтобы  не оставаться в сарае.

- Жил человек и помер! - сказал кучер, глядя на окна, в  которых  всё еще мелькали тени. - Сегодня утром тут по двору ходил,  а  теперь  мертвый лежит.

- Придет время и мы помрем, - сказал дворник, уходя с селедочником, и их обоих уже не было видно в потемках.

Кучер, а за ним Алешка несмело  подошли  к  освещенным  окнам.  Очень бледная дама, с большими  заплаканными  глазами,  и  седой,  благообразный мужчина сдвигали среди комнаты два ломберных стола, вероятно, затем, чтобы положить на них покойника, и на зеленом сукне столов видны были еще цифры, написанные мелом. Кухарка, которая  утром  бегала  по  двору  и  голосила, теперь  стояла  на  стуле  и,  вытягиваясь,  старалась  закрыть  простынею зеркало.

- Дед, что они делают? - спросил шёпотом Алешка.

- Сейчас его на столы класть будут, - ответил дед. -  Пойдем,  детка, пора спать.

Кучер и Алешка вернулись в сарай. Помолились богу,  разулись.  Степан лег в углу на полу, Алешка в  санях.  Сарайные  двери  были  уже  закрыты, сильно воняло гарью от потушенного фонаря. Немного  погодя  Алешка  поднял голову и поглядел вокруг себя; сквозь щели дверей виден был  свет  всё  от тех же четырех окон.

- Дед, мне страшно! - сказал он.

- Ну, спи, спи...

- Тебе говорю, страшно!

- Что тебе страшно? Экой баловник!

Помолчали.

Алешка вдруг выскочил из саней и, громко заплакав, подбежал к деду.

- Что ты? Чего тебе? - испугался кучер, тоже поднимаясь.

- Воет!

- Кто воет?

- Страшно, дед... Слышь?

Кучер прислушался.

- Это плачут, - сказал он. - Ну поди, дурачок. Им жалко, ну и плачут.

- Я в деревню хочу... -  продолжал  внук,  всхлипывая  и  дрожа  всем телом. - Дед, поедем в деревню к мамке; поедем, дед, милый,  бог  тебе  за это пошлет царство небесное...

- Экой дурак, а! Ну,  молчи,  молчи...  Молчи,  я  фонарь  засвечу... Дурак!

Кучер нащупал спички и зажег фонарь. Но свет не успокоил Алешку.

- Дед Степан,  поедем  в  деревню! -  просил  он,  плача. -  Мне  тут страшно... и-и, как  страшно!  И  зачем  ты,  окаянный,  меня  из  деревни выписал?

- Кто  это   окаянный?   А   нешто   можно   законному   деду   такие неосновательные слова? Выпорю!

- Выпори, дед, выпори, как Сидорову  козу,  а  только  свези  меня  к мамке, сделай божескую милость...

- Ну, ну, внучек, ну! - зашептал ласково кучер. - Ничего, не бойся... Мне и самому страшно... Ты богу молись!

Скрипнула дверь, и показалась голова дворника.

- Не спишь, Степан? - спросил он. - А мне всю ночь не спать, - сказал он, входя. - Всю  ночь  отворяй  ворота  да  запирай...  Ты,  Алешка,  что плачешь?

- Страшно, - ответил за внука кучер.

Опять в воздухе ненадолго пронесся воющий голос. Дворник сказал:

- Плачут. Мать глазам не верит... Страсть как убивается.

- И отец тут?

- И отец... Отец ничего. Сидит в уголушке и молчит.  Детей  к  родным унесли... Что ж, Степан? В своего козыря сыграем, что ли?

- Давай, - согласился кучер, почесываясь. - А ты, Алешка, ступай спи. Женить пора, а ревешь, подлец. Ну, ступай, внучек, иди...

Присутствие дворника успокоило Алешку; он несмело  пошел  к  саням  и лег. И пока он засыпал, ему слышался полушёпот:

- Бью и наваливаю... - говорил дед.

- Бью и наваливаю... - повторял дворник.

Во дворе позвонили, дверь скрипнула и  тоже,  казалось,  проговорила: "Бью и наваливаю". Когда Алешка увидел во сне барина  и,  испугавшись  его глаз, вскочил и заплакал, было уже утро, дед храпел  и  сарай  не  казался страшным.

Число просмотров текста: 892; в день: 0.43

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

0