Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Классика
Чехов Антон Павлович
Свирель

Разморенный духотою еловой чащи, весь в паутине и  в  хвойных  иглах, пробирался с ружьем к  опушке  приказчик  из  Дементьева  хутора,  Мелитон Шишкин. Его Дамка - помесь дворняги с  сеттером -  необыкновенно  худая  и беременная, поджимая под себя мокрый хвост, плелась за хозяином и всячески старалась не  наколоть  себе  носа.  Утро  было  нехорошее,  пасмурное.  С деревьев, окутанных легким  туманом,  и  с  папоротника  сыпались  крупные брызги, лесная сырость издавала острый запах гнили.

Впереди, где кончалась чаща, стояли березы,  а  сквозь  их  стволы  и ветви видна была туманная даль. Кто-то за березами играл на  самоделковой, пастушеской свирели. Игрок брал не более пяти-шести нот, лениво тянул  их, не стараясь связать их в мотив, но тем не  менее  в  его  писке  слышалось что-то суровое и чрезвычайно тоскливое.

Когда чаща поредела и елки уже мешались с  молодой  березой,  Мелитон увидел стадо. Спутанные лошади, коровы и  овцы  бродили  между  кустов  и, потрескивая сучьями, обнюхивали лесную траву. На опушке,  прислонившись  к мокрой березке, стоял старик пастух, тощий, в рваной сермяге и без  шапки. Он глядел в землю,  о  чем-то  думал  и  играл  на  свирели,  по-видимому, машинально.

- Здравствуй, дед! Бог на помощь! - приветствовал его Мелитон тонким, сиплым голоском, который совсем не шел к его громадному росту и  большому, мясистому лицу. - А ловко ты на дудочке дудишь! Чье стадо пасешь?

- Артамоновское, - нехотя ответил пастух и сунул свирель за пазуху.

- Стало быть, и лес артамоновский? - спросил Мелитон,  оглядываясь. - И впрямь артамоновский, скажи на милость... Совсем  было  заблудился.  Всю харю себе в чепыге исцарапал.

Он сел на мокрую землю и стал лепить из газетной бумаги папиросу.

Подобно жиденькому голоску, всё у этого  человека  было  мелко  и  не соответствовало его росту, ширине и мясистому лицу: и улыбка, и глазки,  и пуговки, и картузик, едва державшийся на жирной стриженой голове. Когда он говорил и улыбался, то  в  его  бритом,  пухлом  лице  и  во  всей  фигуре чувствовалось что-то бабье, робкое и смиренное.

- Ну, погода, не дай бог! - сказал он и покрутил головой. - Люди  еще овса не убрали, а дождик словно нанялся, бог с ним.

Пастух поглядел на небо, откуда моросил  дождь,  на  лес,  на  мокрую одежду приказчика, подумал и ничего не сказал.

- Всё лето такое было... - вздохнул Мелитон. -  И  мужикам  плохо,  и господам никакого удовольствия. Пастух еще раз поглядел на небо, подумал и сказал с расстановкой, точно разжевывая каждое слово:

- Всё к одному клонится... Добра не жди.

- Как  у  вас  тут? -  спросил  Мелитон,  закуривая. -  Не  видал   в артамоновской сечи тетеревиных выводков?

Пастух ответил не сразу. Он опять  поглядел  на  небо  и  в  стороны, подумал, поморгал глазами... По-видимому, своим словам придавал он немалое значение и, чтобы усугубить им цену, старался произносить их врастяжку,  с некоторою торжественностью. Выражение  лица  его  было  старчески  острое, степенное и, оттого, что нос был перехвачен поперек седлообразной  выемкой и ноздри глядели кверху, казалось хитрым и насмешливым.

- Нет,  кажись,  не  видал, -  ответил  он. -  Наш  охотник,  Еремка, сказывал, будто на Ильин день согнал  около  Пустошья  один  выводок,  да, должно, брешет. Мало птицы.

- Да,  брат,  мало...  Везде  мало!   Охота,   ежели   здравомысленно рассудить, ничтожная и нестоющая. Дичи совсем нет, а которая есть, так  об ту сейчас нечего и рук марать - не выросла  еще!  Такая  еще  мелочь,  что глядеть совестно.

Мелитон усмехнулся и махнул рукой.

- Такое делается на этом свете, что просто смех, да и  только!  Птица нынче стала несообразная, поздно на яйца садится, и  есть  такие,  которые еще на Петров день с яиц не вставали. Ей-богу!

- Всё к одному клонится, -  сказал  пастух,  поднимая  вверх  лицо. - Летошний год мало дичи было, в этом году еще меньше,  а  лет  через  пять, почитай, ее вовсе не будет. Я так примечаю, что скоро не то  что  дичи,  а никакой птицы не останется.

- Да, - согласился  Мелитон,  подумав. -  Это  верно.  Пастух  горько усмехнулся и покачал головой.

- Удивление! - сказал он. - И куда оно  всё  девалось?  Лет  двадцать назад, помню, тут и гуси были, и журавли, и утки, и тетерева - туча-тучей! Бывало, съедутся  господа  на  охоту,  так  только  и  слышишь:  пу-пу-пу! пу-пу-пу! Дупелям, бекасам да кроншпилям переводу не было, а мелкие чирята да кулики, всё равно как скворцы или, скажем, воробцы - видимо-невидимо! И куда оно всё девалось! Даже злой птицы не видать. Пошли прахом и  орлы,  и соколы, и филины... Меньше стало и всякого зверья.  Нынче,  брат,  волк  и лисица в диковинку, а не то что медведь или норка. А ведь прежде даже лоси были! Лет сорок я примечаю из года в год божьи дела и так понимаю, что всё к одному клонится.

- К чему?

- К худу, паря. Надо думать, к гибели...  Пришла  пора  божьему  миру погибать.

Старик надел картуз и стал глядеть на небо.

- Жалко! - вздохнул он после  некоторого  молчания. -  И,  боже,  как жалко! Оно, конечно,  божья  воля,  не  нами  мир  сотворен,  а  всё-таки, братушка, жалко. Ежели одно  дерево  высохнет  или,  скажем,  одна  корова падет, и то жалость берет, а каково, добрый человек,  глядеть,  коли  весь мир идет прахом? Сколько добра, господи Иисусе! И солнце, и небо, и  леса, и реки, и твари - всё ведь это сотворено,  приспособлено,  друг  к  дружке прилажено. Всякое до дела доведено и  свое  место  знает.  И  всему  этому пропадать надо!

На лице пастуха вспыхнула грустная улыбка и веки его заморгали.

- Ты говоришь - миру погибель... - сказал Мелитон, думая. - Может,  и скоро конец света, а только нельзя по птице судя. Это навряд, чтобы  птица могла обозначать.

- Не одни птицы, - сказал пастух. - И звери тоже, и скотина, и пчелы, и рыба... Мне не веришь, спроси стариков; каждый  тебе  скажет,  что  рыба теперь совсем не та, что была. И в морях, и в озерах, и в  реках  рыбы  из года в год всё меньше и меньше. В нашей  Песчанке,  помню,  щука  в  аршин ловилась, и налимы водились, и язь, и лещ, и  у  каждой  рыбины  видимость была, а нынче ежели и поймал щуренка или окунька в четверть, то  благодари бога. Даже ерша настоящего нет. С каждым годом всё хуже и хуже,  а  погоди немного, так и совсем рыбы не  будет.  А  взять  таперя  реки...  Реки-то, небось, сохнут!

- Это верно, что сохнут.

- То-то вот и есть. С  каждым  годом  всё  мельче  и  мельче,  и  уж, братушка, нет тех омутов, что были. Эвона, видишь кусты? - спросил старик, указывая в сторону. - За ними старое русло, заводиной называется; при отце моем там Песчанка текла, а  таперя  погляди,  куда  ее  нечистые  занесли! Меняет русло и, гляди, доменяется до той поры, покеда совсем высохнет.  За Кургасовым болота и пруды были, а нынче где они? А куда ручьи девались?  У нас вот в этом самом лесу ручей тёк, и такой ручей, что мужики в нем верши ставили и щук ловили, дикая утка около него зимовала, а нынче в  нем  и  в половодье не бывает путевой воды. Да, брат, куда ни взглянь,  везде  худо. Везде!

Наступило молчание. Мелитон задумался и уставил глаза в  одну  точку. Ему хотелось  вспомнить  хоть  одно  место  в  природе,  которого  еще  не коснулась всеохватывающая гибель. По туману и косым дождевым полосам,  как по матовым стеклам, заскользили светлые пятна, но тотчас же  угасли -  это восходившее солнце старалось пробиться сквозь облака и взглянуть на землю.

- Да и леса тоже... - пробормотал Мелитон.

- И леса тоже... - повторил пастух. - И рубят  их,  и  горят  они,  и сохнут, а новое не растет. Что и вырастет, то сейчас  его  рубят;  сегодня взошло, а завтра, гляди, и срубили  люди -  так  без  конца  краю,  покеда ничего не останется. Я, добрый человек, с самой воли хожу  с  обчественным стадом, до воли тоже был у господ в пастухах, пас на этом самом  месте  и, покеда живу, не помню того летнего дня, чтобы меня  тут  не  было.  И  всё время я божьи дела примечаю. Пригляделся я, брат, за свой век и так теперь понимаю, что всякая растения на убыль пошла.  Рожь  ли  взять,  овощь  ли, цветик ли какой, всё к одному клонится.

- Зато народ лучше стал, - заметил приказчик.

- Чем это лучше?

- Умней.

- Умней-то умней, это верно, паря, да что с того толку? На  кой  прах людям ум перед погибелью-то? Пропадать и без всякого  ума  можно.  К  чему охотнику ум, коли дичи нет? Я так рассуждаю, что бог человеку  ум  дал,  а силу взял. Слаб  народ  стал,  до  чрезвычайности  слаб.  К  примеру  меня взять... Грош мне цена,  во  всей  деревне  я  самый  последний  мужик,  а все-таки, паря, сила  есть.  Ты  вот  гляди,  мне  седьмой  десяток,  а  я день-денской пасу, да еще ночное стерегу за двугривенный и спать не  сплю, и не зябну; сын мой умней меня, а поставь его заместо меня, так он  завтра же прибавки запросит или лечиться пойдет. Так-тось.  Я,  акроме  хлебушка, ничего не потребляю, потому хлеб наш насущный даждь нам днесь, и отец мой, акроме хлеба, ничего не ел, и дед, а  нынешнему  мужику  и  чаю  давай,  и водки, и булки, и чтобы спать ему от зари до зари, и  лечиться,  и  всякое баловство. А почему? Слаб стал, силы в нем нет вытерпеть. Он и рад  бы  не спать, да глаза липнут - ничего не поделаешь.

- Это верно, - согласился Мелитон. - Нестоящий нынче мужик.

- Нечего греха таить,  плошаем  из  года  в  год.  Ежели  теперича  в рассуждении  господ,  то  те  пуще  мужика  ослабли.  Нынешний  барин  всё превзошел, такое знает, чего бы и знать не надо, а что толку? Поглядеть на него, так жалость берет... Худенький, мозглявенький, словно венгерец какой или француз, ни важности в нем, ни вида - одно только звание,  что  барин. Нет у него, сердешного, ни места, ни дела, и не разберешь, что  ему  надо. Али оно с удочкой сидит и рыбку ловит, али оно лежит вверх пузом и  книжку читает, али промеж мужиков топчется и  разные  слова  говорит,  а  которое голодное, то в писаря нанимается. Так и живет пустяком, и нет того в  уме, чтобы  себя  к  настоящему  делу  приспособить.  Прежние  баре  наполовину генералы были, а нынешние - сплошной мездрюшка!

- Обедняли сильно, - сказал Мелитон.

- Потому и обедняли, что бог силу отнял. Супротив бога-то не пойдешь.

Мелитон опять уставился в одну точку. Подумав немного,  он  вздохнул, как вздыхают степенные, рассудительные люди, покачал головой и сказал:

- А всё отчего? Грешим много, бога забыли... и такое,  значит,  время подошло, чтобы всему конец. И то сказать, не век же миру вековать - пора и честь знать.

Пастух вздохнул и,  как  бы  желая  прекратить  неприятный  разговор, отошел от березы и стал считать глазами коров.

- Ге-ге-гей! - крикнул он. -  Ге-ге-гей!  А  чтоб  вас,  нет  на  вас переводу! Занесла в чепыгу нечистая сила! Тю-лю-лю!

Он сделал сердитое лицо и пошел  к  кустам  собирать  стадо.  Мелитон поднялся и тихо побрел по опушке. Он глядел себе под ноги и думал; ему всё еще хотелось вспомнить хоть что-нибудь, чего еще не коснулась  бы  смерть. По косым дождевым полосам опять поползли светлые пятна;  они  прыгнули  на верхушки леса и угасли в мокрой листве. Дамка  нашла  под  кустом  ежа  и, желая обратить на него внимание хозяина, подняла воющий лай.

- Было у вас затмение аль нет? - крикнул из-за кустов пастух.

- Было! - ответил Мелитон.

- Так. Везде народ жалуется, что было. Значит,  братушка,  и  в  небе непорядок-то! Недаром оно... Ге-ге-гей! гей!

Согнав стадо на опушку, пастух  прислонился  к  березе,  поглядел  на небо, не спеша вытащил из-за пазухи свирель и заиграл.  По-прежнему  играл он машинально и брал не больше пяти-шести нот; как  будто  свирель  попала ему в руки только первый  раз,  звуки  вылетали  из  нее  нерешительно,  в беспорядке, не сливаясь в мотив, но Мелитону, думавшему о  погибели  мира, слышалось в игре что-то очень тоскливое и противное, чего бы он охотно  не слушал. Самые  высокие  пискливые  ноты,  которые  дрожали  и  обрывались, казалось, неутешно плакали, точно свирель была больна и испугана, а  самые нижние ноты почему-то напоминали туман, унылые деревья, серое небо.  Такая музыка казалась к лицу и погоде, и старику, и его речам.

Мелитону захотелось жаловаться. Он подошел к старику и, глядя на  его грустное, насмешливое лицо и на свирель, забормотал:

- И  жить  хуже  стало,  дед.  Совсем   невмоготу   жить.   Неурожаи, бедность... падежи то и дело, болезни... Одолела нужда.

Пухлое  лицо  приказчика  побагровело  и  приняло  тоскующее,   бабье выражение. Он пошевелил пальцами, как бы ища  слов,  чтобы  передать  свое неопределенное чувство, и продолжал:

- Восемь человек  детей,  жена...  и  мать  еще  живая,  а  жалованья всего-навсего десять рублей в месяц на  своих  харчах.  От  бедности  жена осатанела...  сам  я  запоем.   Человек   я   рассудительный,   степенный, образование имею. Мне бы дома сидеть, в спокойствии, а я целый  день,  как собака, с ружьем, потому нет никакой моей возможности: опротивел дом!

Чувствуя, что язык бормочет вовсе не то, что хотелось  бы  высказать, приказчик махнул рукой и сказал с горечью:

- Коли погибать миру, так уж скорей бы!  Нечего  канителить  и  людей попусту мучить...

Старик отнял от губ свирель и, прищурив  один  глаз,  поглядел  в  ее малое отверстие. Лицо его было грустно и, как  слезами,  покрыто  крупными брызгами. Он улыбнулся и сказал:

- Жалко, братушка! И боже,  как  жалко!  Земля,  лес,  небо...  тварь всякая - всё ведь это сотворено, приспособлено, во всем умственность есть. Пропадает всё ни за грош. А пуще всего людей жалко.

В лесу, приближаясь к опушке, зашумел крупный дождь. Мелитон поглядел в сторону шума, застегнулся на все пуговицы и сказал:

- Пойду на деревню. Прощай, дед. Тебя как звать?

- Лука Бедный.

- Ну, прощай, Лука! Спасибо на добром слове. Дамка, иси!

Простившись с пастухом, Мелитон поплелся по опушке, а потом  вниз  по лугу, который постепенно переходил в болото. Под ногами всхлипывала  вода, и ржавая осока, всё еще зеленая и  сочная,  склонялась  к  земле,  как  бы боясь, что ее затопчут ногами. За болотом на берегу  Песчанки,  о  которой говорил дед, стояли ивы, а за  ивами  в  тумане  синела  господская  рига. Чувствовалась близость того несчастного, ничем не предотвратимого времени, когда поля становятся темны, земля грязна и холодна,  когда  плакучая  ива кажется еще печальнее и по стволу ее ползут слезы,  и  лишь  одни  журавли уходят от общей беды, да  и  те,  точно  боясь  оскорбить  унылую  природу выражением своего счастья, оглашают поднебесье грустной, тоскливой песней.

Мелитон плелся к реке и слушал, как позади него мало-помалу  замирали звуки свирели. Ему всё еще хотелось жаловаться. Печально поглядывал он  по сторонам, и ему становилось невыносимо жаль и небо, и землю, и  солнце,  и лес, и свою Дамку, а когда самая высокая нотка свирели пронеслась протяжно в воздухе и задрожала, как голос плачущего человека, ему стало чрезвычайно горько и обидно на непорядок, который замечался в природе.

Высокая нотка задрожала, оборвалась, и свирель смолкла.

Число просмотров текста: 944; в день: 0.45

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

0