Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Классика
Чехов Антон Павлович
Дом с мезонином (Рассказ художника)

I

Это было 6 - 7 лет тому назад, когда я жил в  одном  из  уездов  Т-ой губернии, в имении помещика Белокурова, молодого человека, который вставал очень рано, ходил в поддевке, по вечерам пил пиво и всё жаловался мне, что он нигде и ни в ком не встречает сочувствия. Он жил в саду во флигеле, а я в старом барском доме, в громадной зале с колоннами, где не  было  никакой мебели, кроме широкого дивана, на котором я спал, да еще стола, на котором я раскладывал пасьянс. Тут всегда, даже в тихую погоду,  что-то  гудело  в старых амосовских печах, а во время грозы весь  дом  дрожал  и,  казалось, трескался на части, и было немножко страшно,  особенно  ночью,  когда  все десять больших окоп вдруг освещались молнией.

Обреченный судьбой на постоянную праздность, я  не  делал  решительно ничего. По целым часам я смотрел в свои окна на небо, на птиц,  на  аллеи, читал всё, что привозили мне с почты, спал. Иногда я уходил из дому  и  до позднего вечера бродил где-нибудь.

Однажды, возвращаясь домой, я нечаянно забрел в  какую-то  незнакомую усадьбу. Солнце уже пряталось, и  на  цветущей  ржи  растянулись  вечерние тени. Два ряда старых, тесно посаженных, очень высоких  елей  стояли,  как две сплошные стены, образуя мрачную, красивую аллею. Я легко перелез через изгородь и пошел по этой аллее, скользя по еловым иглам,  которые  тут  на вершок покрывали землю. Было тихо, темно,  и  только  высоко  на  вершинах кое-где дрожал яркий золотой свет  и  переливал  радугой  в  сетях  паука. Сильно, до духоты пахло хвоей. Потом я повернул на длинную липовую  аллею. И тут тоже запустение и старость; прошлогодняя листва  печально  шелестела под ногами, и в сумерках между деревьями прятались тени. Направо, в старом фруктовом саду, нехотя, слабым голосом  пела  иволга,  должно  быть,  тоже старушка. Но вот и липы кончились; я прошел мимо белого дома с террасой  и с мезонином, и передо мною неожиданно развернулся вид на барский двор и на широкий пруд с купальней, с толпой зеленых ив, с деревней на том берегу, с высокой  узкой  колокольней,  на  которой  горел  крест,  отражая  в  себе заходившее солнце. На миг на меня  повеяло  очарованием  чего-то  родного, очень знакомого, будто я уже видел эту самую панораму когда-то в детстве.

А у белых каменных ворот, которые вели со двора в поле,  у  старинных крепких ворот со львами,  стояли  две  девушки.  Одна  из  них,  постарше, тонкая, бледная, очень  красивая,  с  целой  копной  каштановых  волос  на голове, с маленьким упрямым ртом, имела строгое выражение и на  меня  едва обратила внимание; другая же, совсем еще молоденькая -  ей  было  17 -  18 лет, не больше - тоже тонкая и  бледная,  с  большим  ртом  и  с  большими глазами, с удивлением посмотрела на меня, когда я проходил  мимо,  сказала что-то по-английски и сконфузилась, и мне показалось, что и эти два  милых лица мне давно уже знакомы. И я вернулся домой с таким чувством, как будто видел хороший сон.

Вскоре после этого, как-то в полдень,  когда  я  и  Белокуров  гуляли около дома, неожиданно, шурша по траве, въехала во двор рессорная коляска, в которой сидела одна из тех девушек. Это была  старшая.  Она  приехала  с подписным листом просить на  погорельцев.  Не  глядя  на  нас,  она  очень серьезно и обстоятельно рассказала  нам,  сколько  сгорело  домов  в  селе Сиянове, сколько мужчин, женщин и детей осталось без крова и  что  намерен предпринять на первых порах погорельческий комитет,  членом  которого  она теперь была. Давши нам подписаться, она спрятала лист и  тотчас  же  стала прощаться.

- Вы совсем забыли нас,  Петр  Петрович, -  сказала  она  Белокурову, подавая ему руку. - Приезжайте,  и  если  monsieur  N.  (она  назвала  мою фамилию) захочет взглянуть, как живут почитатели его таланта, и пожалует к нам, то мама и я будем очень рады.

Я поклонился.

Когда она уехала, Петр Петрович стал рассказывать.  Эта  девушка,  по его словам, была из хорошей  семьи  и  звали  ее  Лидией  Волчаниновой,  а имение, в котором она жила с матерью и сестрой, так  же,  как  и  село  на другом берегу пруда, называлось Шелковкой. Отец ее когда-то занимал видное место в Москве и умер  в  чине  тайного  советника.  Несмотря  на  хорошие средства, Волчаниновы жили в деревне безвыездно, лето и зиму, и Лидия была учительницей в земской школе у себя в Шелковке  и  получала  25  рублей  в месяц. Она тратила на себя только эти деньги и  гордилась,  что  живет  на собственный счет.

- Интересная семья, -  сказал  Белокуров. -  Пожалуй,  сходим  к  ним как-нибудь. Они будут вам очень рады.

Как-то  после  обеда,  в  один  из  праздников,  мы   вспомнили   про Волчаниновых и отправились к ним в Шелковку. Они, мать и обе дочери,  были дома. Мать, Екатерина Павловна, когда-то, по-видимому, красивая, теперь же сырая не по летам, больная одышкой, грустная, рассеянная, старалась занять меня разговором о живописи. Узнав от дочери, что я, быть может,  приеду  в Шелковку, она торопливо припомнила два-три моих пейзажа, какие  видела  на выставках в Москве, и теперь спрашивала,  что  я  хотел  в  них  выразить. Лидия, или, как ее звали дома, Лида, говорила больше с Белокуровым, чем со мной. Серьезная, не улыбаясь, она спрашивала его, почему он  не  служит  в земстве и почему до сих пор не был ни на одном земском собрании.

- Не хорошо, Петр Петрович, - говорила она укоризненно. - Не  хорошо. Стыдно.

- Правда, Лида, правда, - соглашалась мать. - Не хорошо.

- Весь наш  уезд  находится  в  руках  Балагина, -  продолжала  Лида, обращаясь ко мне. - Сам он председатель управы, и все  должности  в  уезде роздал своим племянникам и зятьям и  делает,  что  хочет.  Надо  бороться. Молодежь должна составить из себя сильную партию, но вы  видите,  какая  у нас молодежь. Стыдно, Петр Петрович!

Младшая сестра, Женя,  пока  говорили  о  земстве,  молчала.  Она  не принимала участия в серьезных  разговорах,  ее  в  семье  еще  не  считали взрослой и, как маленькую, называли  Мисюсь,  потому  что  в  детстве  она называла так мисс, свою гувернантку. Всё время  она  смотрела  на  меня  с любопытством и, когда я осматривал в альбоме  фотографии,  объясняла  мне: "Это дядя... Это крёстный папа", и водила пальчиком по портретам, и в  это время по-детски касалась меня своим плечом, и я близко  видел  ее  слабую, неразвитую грудь, тонкие плечи,  косу  и  худенькое  тело,  туго  стянутое поясом.

Мы играли в крокет и lawn-tennis, гуляли по  саду,  пили  чай,  потом долго ужинали. После громадной пустой залы с колоннами мне было как-то  по себе в этом небольшом уютном доме, в котором не было на стенах  олеографий и прислуге говорили вы, и всё мне казалось  молодым  и  чистым,  благодаря присутствию Лиды и Мисюсь, и всё  дышало  порядочностью.  За  ужином  Лида опять  говорила  с  Белокуровым  о  земстве,  о   Балагине,   о   школьных библиотеках. Это была живая, искренняя, убежденная девушка, и  слушать  ее было интересно, хотя говорила она много и громко - быть может оттого,  что привыкла говорить в школе. Зато мой  Петр  Петрович,  у  которого  еще  со студенчества осталась манера всякий  разговор  сводить  на  спор,  говорил скучно, вяло и  длинно,  с  явным  желанием  казаться  умным  и  передовым человеком. Жестикулируя, он  опрокинул  рукавом  соусник,  и  на  скатерти образовалась большая лужа, но, кроме  меня,  казалось,  никто  не  заметил этого.

Когда мы возвратились домой, было темно и тихо.

- Хорошее воспитание не в том, что ты не прольешь соуса на  скатерть, а в том, что ты не заметишь, если это сделает кто-нибудь другой, -  сказал Белокуров и вздохнул. - Да, прекрасная, интеллигентная семья. Отстал я  от хороших людей, ах как отстал! А всё дела, дела! Дела!

Он говорил о том, как много приходится работать, когда  хочешь  стать образцовым сельским хозяином. А я  думал:  какой  это  тяжелый  и  ленивый малый! Он, когда говорил о чем-нибудь серьезно,  то  с  напряжением  тянул "э-э-э-э", и работал так же, как говорил, -  медленно,  всегда  опаздывая, пропуская сроки. В его деловитость я плохо верил уже потому,  что  письма, которые я поручал ему отправлять на почту, он по целым  неделям  таскал  у себя в кармане.

- Тяжелее всего, - бормотал он, идя рядом со мной, -  тяжелее  всего, что работаешь и ни в ком не встречаешь сочувствия. Никакого сочувствия!    

II

Я стал бывать у Волчаниновых. Обыкновенно я сидел на  нижней  ступени террасы; меня томило недовольство собой, было жаль  своей  жизни,  которая протекала так быстро и неинтересно, и я все думал о том, как  хорошо  было бы вырвать из своей груди сердце, которое стало у меня таким тяжелым. А  в это время на  террасе  говорили,  слышался  шорох  платьев,  перелистывали книгу. Я скоро привык к тому, что днем Лида принимала  больных,  раздавала книжки и часто уходила в деревню с непокрытой  головой,  под  зонтиком,  а вечером громко  говорила  о  земстве,  о  школах.  Эта  тонкая,  красивая, неизменно строгая девушка с маленьким, изящно очерченным ртом, всякий раз, когда начинался деловой разговор, говорила мне сухо:

- Это для вас не интересно.

Я был ей не симпатичен. Она не любила меня за то, что я пейзажист и в своих картинах не изображаю народных нужд и что я, как  ей  казалось,  был равнодушен к тому, во что она так крепко верила. Помнится, когда я ехал по берегу Байкала, мне встретилась девушка бурятка, в рубахе и  в  штанах  из синей дабы, верхом на лошади; я спросил у нее, не продаст ли она мне  свою трубку, и, пока мы говорили, она с презрением смотрела на мое  европейское лицо и на мою шляпу, и в одну минуту ей  надоело  говорить  со  мной,  она гикнула и поскакала прочь. И Лида точно так же презирала  во  мне  чужого. Внешним образом она никак не выражала своего нерасположения ко мне,  но  я чувствовал его и, сидя на нижней ступени террасы, испытывал раздражение  и говорил, что лечить мужиков, не будучи врачом, значит обманывать их и  что легко быть благодетелем, когда имеешь две тысячи десятин.

А ее сестра, Мисюсь, не имела никаких забот и проводила свою жизнь  в полной праздности, как я. Вставши утром, она тотчас же бралась за книгу  и читала, сидя на террасе в глубоком кресле, так что ножки ее едва  касались земли, или пряталась с книгой в липовой аллее, или шла за ворота  в  поле. Она читала целый день, с жадностью глядя в книгу,  и  только  потому,  что взгляд ее иногда становился усталым, ошеломленным и лицо сильно  бледнело, можно было догадаться, как это чтение утомляло ее мозг. Когда я  приходил, она, увидев меня, слегка краснела, оставляла книгу и с  оживлением,  глядя мне в лицо своими большими глазами, рассказывала  о  том,  что  случилось, например, о том, что в людской загорелась сажа, или что работник поймал  в пруде большую рыбу. В будни она ходила обыкновенно в светлой рубашечке и в темно-синей юбке. Мы гуляли вместе, рвали вишни для  варенья,  катались  в лодке, и, когда она прыгала, чтобы достать  вишню  или  работала  веслами, сквозь широкие рукава просвечивали ее тонкие, слабые  руки.  Или  я  писал этюд, а она стояла возле и смотрела с восхищением.

В одно из воскресений, в конце июля, я пришел к  Волчаниновым  утром, часов в девять. Я ходил по парку, держась подальше от  дома,  и  отыскивал белые грибы, которых в то лето было очень много, и ставил около них метки, чтобы потом подобрать их вместе с Женей. Дул теплый ветер.  Я  видел,  как Женя и ее мать, обе в светлых праздничных платьях, прошли из церкви домой, и Женя придерживала от ветра шляпу. Потом я слышал, как  на  террасе  пили чай.

Для  меня,  человека  беззаботного,  ищущего  оправдания  для   своей постоянной праздности, эти летние праздничные утра в наших усадьбах всегда были необыкновенно привлекательны. Когда зеленый сад, еще влажный от росы, весь сияет от солнца и кажется счастливым, когда около дома пахнет резедой и олеандром, молодежь только что вернулась из церкви и пьет чай в саду,  и когда все так мило одеты и веселы, и когда знаешь, что все  эти  здоровые, сытые, красивые люди весь длинный день ничего не будут делать, то хочется, чтобы вся жизнь была такою. И теперь я думал то же самое и ходил по  саду, готовый ходить так без дела и без цели весь день, все лето.

Пришла Женя с корзиной; у нее было такое  выражение,  как  будто  она знала или предчувствовала, что найдет меня в саду. Мы  подбирали  грибы  и говорили, и когда она спрашивала о чем-нибудь, то заходила  вперед,  чтобы видеть мое лицо.

- Вчера у нас в  деревне  произошло  чудо, -  сказала  она. -  Хромая Пелагея была больна целый год, никакие доктора и лекарства не помогали,  а вчера старуха пошептала и прошло.

- Это не важно, - сказал я. - Не следует искать  чудес  только  около больных и старух. Разве здоровье не чудо? А сама жизнь? Что не понятно, то и есть чудо.

- А вам не страшно то, что не понятно?

- Нет. К явлениям, которых  я  не  понимаю,  я  подхожу  бодро  и  не подчиняюсь им. Я выше  их.  Человек  должен  сознавать  себя  выше  львов, тигров, звезд, выше всего в природе,  даже  выше  того,  что  непонятно  и кажется чудесным, иначе он не человек, а мышь, которая всего боится.

Женя думала, что я, как художник, знаю  очень  многое  и  могу  верно угадывать то, чего не знаю. Ей хотелось, чтобы я ввел ее в область вечного и прекрасного, в этот высший свет, в котором, по ее мнению,  я  был  своим человеком, и она говорила со мной о боге, о вечной жизни, о чудесном. И я, не допускавший, что я и мое  воображение  после  смерти  погибнем  навеки, отвечал: "да, люди бессмертны", "да, нас  ожидает  вечная  жизнь".  А  она слушала, верила и не требовала доказательств.

Когда мы шли к дому, она вдруг остановилась и сказала:

- Наша Лида замечательный человек. Не правда ли? Я ее горячо люблю  и могла бы каждую минуту пожертвовать для нее  жизнью.  Но  скажите, -  Женя дотронулась до моего рукава  пальцем, -  скажите,  почему  вы  с  ней  всё спорите? Почему вы раздражены?

- Потому что она неправа.

Женя отрицательно покачала головой,  и  слезы  показались  у  нее  на глазах.

- Как это непонятно! - проговорила она.

В это время Лида только что вернулась откуда-то и, стоя около крыльца с хлыстом в руках, стройная,  красивая,  освещенная  солнцем,  приказывала что-то работнику. Торопясь и громко разговаривая,  она  приняла  двух-трех больных, потом с деловым, озабоченным видом ходила по комнатам, отворяя то один шкап, то другой, уходила в мезонин; ее долго искали и звали  обедать, и пришла она, когда мы  уже  съели  суп.  Все  эти  мелкие  подробности  я почему-то помню и люблю, и весь этот день живо помню,  хотя  не  произошло ничего особенного. После обеда Женя читала, лежа в глубоком  кресле,  а  я сидел на нижней ступени террасы. Мы молчали. Всё небо заволокло  облаками, и стал накрапывать редкий, мелкий дождь. Было жарко, ветер давно уже стих, и казалось, что этот день никогда не кончится.  К  нам  на  террасу  вышла Екатерина Павловна, заспанная, с веером.

- О, мама, - сказала Женя, целуя у  нее  руку, -  тебе  вредно  спать днем.

Они обожали друг друга. Когда одна  уходила  в  сад,  то  другая  уже стояла на  террасе  и,  глядя  на  деревья,  окликала:  "ау,  Женя!"  или: "мамочка, где ты?" Они всегда вместе молились и обе  одинаково  верили,  и хорошо понимали друг друга, даже когда молчали. И к людям  они  относились одинаково. Екатерина Павловна также скоро привыкла и привязалась ко мне, и когда я не появлялся два-три дня, присылала узнать, здоров ли  я.  На  мои этюды она смотрела тоже с восхищением, и с такою же болтливостью и так  же откровенно, как Мисюсь, рассказывала мне, что случилось, и часто  поверяла мне свои домашние тайны.

Она  благоговела  перед  своей  старшей  дочерью.  Лида  никогда   не ласкалась, говорила только о серьезном; она жила своею особенною жизнью  и для матери и для  сестры  была  такою  же  священной,  немного  загадочной особой, как для матросов адмирал, который всё сидит у себя в каюте.

- Наша Лида замечательный человек, - говорила часто мать. - Не правда ли?

И теперь, пока накрапывал дождь, мы говорили о Лиде.

- Она замечательный человек, - сказала мать  и  прибавила  вполголоса тоном заговорщицы, испуганно оглядываясь: - Таких днем с  огнем  поискать, хотя, знаете ли, я начинаю немножко беспокоиться. Школа, аптечки, книжки - всё это хорошо, но зачем крайности? Ведь ей уже  двадцать  четвертый  год, пора о себе серьезно подумать. Этак за книжками и аптечками и не  увидишь, как жизнь пройдет... Замуж нужно.

Женя, бледная от чтения, с помятою  прической,  приподняла  голову  и сказала как бы про себя, глядя на мать:

- Мамочка, всё зависит от воли божией!

И опять погрузилась в чтение.

Пришел Белокуров в поддевке и в вышитой сорочке. Мы играли в крокет и lawn-tennis, потом, когда потемнело, долго ужинали, и Лида опять  говорила о школах и о Балагине, который забрал в свои руки весь уезд. Уходя в  этот вечер от Волчаниновых, я уносил впечатление  длинного-длинного,  праздного дня, с грустным сознанием, что всё кончается на этом свете, как бы ни было длинно. Нас до ворот провожала Женя, и оттого, быть может, что она провела со мной весь день от утра до вечера, я почувствовал, что без нее  мне  как будто скучно и что вся эта милая семья близка мне; и в первый раз  за  всё лето мне захотелось писать.

- Скажите, отчего вы живете так скучно, так не колоритно? - спросил я у Белокурова, идя с ним домой. - Моя жизнь  скучна,  тяжела,  однообразна, потому что я  художник,  я  странный  человек,  я  издерган  с  юных  дней завистью, недовольством собой, неверием в свое дело,  я  всегда  беден,  я бродяга, но вы-то, вы, здоровый,  нормальный  человек,  помещик,  барин, - отчего вы живете так  неинтересно,  так  мало  берете  от  жизни?  Отчего, например, вы до сих нор не влюбились в Лиду или Женю?

- Вы забываете, что я люблю другую женщину, - ответил Белокуров.

Это он говорил про свою подругу, Любовь Ивановну, жившую с ним вместе во флигеле. Я каждый день видел,  как  эта  дама,  очень  полная,  пухлая, важная, похожая на откормленную гусыню, гуляла по саду, в русском  костюме с бусами, всегда под зонтиком, и прислуга то и дело звала ее то кушать, то чай пить. Года три назад она наняла один из флигелей под дачу,  да  так  и осталась жить у Белокурова, по-видимому, навсегда. Она была старше его лет на десять и управляла им строго, так что, отлучаясь из дому, он должен был спрашивать у нее позволения. Она часто рыдала мужским голосом, и  тогда  я посылал сказать ей, что если она не перестанет, то я съеду с  квартиры;  и она переставала.

Когда мы  пришли  домой,  Белокуров  сел  на  диван  и  нахмурился  в раздумье, а я  стал  ходить  по  зале,  испытывая  тихое  волнение,  точно влюбленный. Мне хотелось говорить про Волчаниновых.

- Лида может полюбить только земца,  увлеченного  так  же,  как  она, больницами и школами, - сказал я. - О, ради такой девушки можно не  только стать земцем, но даже истаскать, как в сказке, железные башмаки. А Мисюсь? Какая прелесть эта Мисюсь!

Белокуров длинно, растягивая "э-э-э-э...", заговорил о болезни века - пессимизме. Говорил он уверенно и таким тоном, как будто я спорил  с  ним. Сотни верст пустынной, однообразной, выгоревшей  степи  не  могут  нагнать такого уныния, как один человек, когда он  сидит,  говорит  и  неизвестно, когда он уйдет.

- Дело не в пессимизме и не в оптимизме, - сказал я раздраженно, -  а в том, что у девяноста девяти из ста нет ума.

Белокуров принял это на свой счет, обиделся и ушел.    

III

- В Малозёмове гостит князь, тебе кланяется, - говорила Лида  матери, вернувшись откуда-то и снимая перчатки. - Рассказывал много интересного... Обещал опять поднять в губернском собрании вопрос о медицинском  пункте  в Малозёмове, но говорит: мало надежды. - И обратясь ко мне, она  сказала: - Извините, я всё забываю, что для вас это не может быть интересно.

Я почувствовал раздражение.

- Почему же не интересно? - спросил  я  и  пожал  плечами. -  Вам  не угодно знать мое мнение, но уверяю вас, этот вопрос меня живо интересует.

- Да?

- Да. По моему мнению, медицинский пункт в Малозёмове вовсе не нужен.

Мое раздражение передалось и ей; она  посмотрела  на  меня,  прищурив глаза, и спросила:

- Что же нужно? Пейзажи?

- И пейзажи не нужны. Ничего там не нужно.

Она кончила снимать перчатки и развернула газету, которую только  что привезли с почты; через минуту она сказала тихо, очевидно, сдерживая себя:

- На прошлой неделе умерла от родов Анна, а если  бы  поблизости  был медицинский пункт, то она осталась бы  жива.  И  господа  пейзажисты,  мне кажется, должны бы иметь какие-нибудь убеждения на этот счет.

- Я имею на этот счет очень  определенное  убеждение,  уверяю  вас, - ответил я, а она закрылась от меня газетой, как  бы  не  желая  слушать. - По-моему,   медицинские   пункты,   школы,   библиотечки,   аптечки,   при существующих условиях,  служат  только  порабощению.  Народ  опутан  цепью великой, и вы не рубите этой цепи, а лишь прибавляете новые  звенья -  вот вам мое убеждение.

Она подняла на меня глаза и насмешливо  улыбнулась,  а  я  продолжал, стараясь уловить свою главную мысль:

- Не то важно, что Анна умерла от родов, а  то,  что  все  эти  Анны, Мавры,  Пелагеи  с  раннего  утра  до  потемок  гнут  спины,   болеют   от непосильного труда, всю жизнь дрожат за  голодных  и  больных  детей,  всю жизнь боятся смерти и болезней, всю  жизнь  лечатся,  рано  блекнут,  рано старятся и умирают в грязи и в вони; их дети, подрастая,  начинают  ту  же музыку, и так проходят сотни лет, и миллиарды людей живут хуже  животных - только  ради  куска  хлеба,  испытывая  постоянный  страх.  Весь  ужас  их положения в том, что им некогда о душе подумать, некогда вспомнить о своем образе и  подобии;  голод,  холод,  животный  страх,  масса  труда,  точно снеговые обвалы, загородили им все пути к духовной деятельности, именно  к тому самому, что отличает человека от животного и составляет единственное, ради чего стоит жить. Вы приходите к ним на помощь с больницами и школами, но этим не освобождаете их от пут, а, напротив,  еще  больше  порабощаете, так как, внося в их жизнь новые предрассудки,  вы  увеличиваете  число  их потребностей, не говоря уже о том, что за мушки и  за  книжки  они  должны платить земству и, значит, сильнее гнуть спину.

- Я спорить с вами не стану, - сказала Лида, опуская газету. - Я  уже это слышала. Скажу вам только одно: нельзя сидеть сложа руки.  Правда,  мы не спасаем человечества и, быть может, во многом ошибаемся, но  мы  делаем то, что можем, и мы - правы. Самая высокая  и  святая  задача  культурного человека - это служить ближним, и мы пытаемся служить, как умеем.  Вам  не нравится, но ведь на всех не угодишь.

- Правда, Лида, правда, - сказала мать.

В присутствии  Лиды  она  всегда  робела  и,  разговаривая,  тревожно поглядывала на нее, боясь сказать  что-нибудь  лишнее  или  неуместное;  и никогда она не противоречила  ей,  а  всегда  соглашалась:  правда,  Лида, правда.

- Мужицкая грамотность, книжки с жалкими наставлениями и  прибаутками и медицинские пункты не могут уменьшить ни невежества, ни  смертности  так же, как свет из ваших окон не  может  осветить  этого  громадного  сада, - сказал я. - Вы не даете ничего, вы своим вмешательством в жизнь этих людей создаете лишь новые потребности, новый повод к труду.

- Ах, боже мой, но ведь нужно же делать что-нибудь! - сказала Лида  с досадой, и по ее тону  было  заметно,  что  мои  рассуждения  она  считает ничтожными и презирает их.

- Нужно освободить людей от тяжкого физического труда, - сказал  я. - Нужно облегчить их ярмо, дать им передышку, чтобы они не  всю  свою  жизнь проводили у печей, корыт и в поле, но имели  бы  также  время  подумать  о душе,  о  боге,  могли  бы  пошире  проявить  свои  духовные  способности. Призвание всякого человека в духовной деятельности - в постоянном  искании правды и смысла жизни. Сделайте же для них ненужным грубый животный  труд, дайте им почувствовать себя на свободе и тогда увидите, какая  в  сущности насмешка  эти  книжки  и  аптечки.  Раз  человек  сознает  свое   истинное призвание, то удовлетворять его могут только религия, науки, искусства,  а не эти пустяки.

- Освободить от труда! - усмехнулась Лида. - Разве это возможно?

- Да. Возьмите на себя долю их труда. Если бы  все  мы,  городские  и деревенские жители, все без исключения, согласились поделить  между  собою труд,  который  затрачивается  вообще  человечеством   на   удовлетворение физических потребностей, то на каждого из нас, быть может, пришлось бы  не более двух-трех часов в день. Представьте, что все мы, богатые  и  бедные, работаем только три часа  в  день,  а  остальное  время  у  нас  свободно. Представьте еще, что мы, чтобы еще менее зависеть от своего тела  и  менее трудиться, изобретаем машины,  заменяющие  труд,  мы  стараемся  сократить число наших потребностей до минимума. Мы закаляем себя, наших детей, чтобы они ни боялись голода, холода и мы не дрожали бы постоянно за их здоровье, как дрожат Анна, Мавра и Пелагея.  Представьте,  что  мы  не  лечимся,  не держим аптек, табачных фабрик, винокуренных заводов, - сколько  свободного времени у нас остается в конце концов! Все мы  сообща  отдаем  этот  досуг наукам и искусствам. Как иногда мужики миром починяют дорогу, так и все мы сообща, миром, искали бы правды и смысла жизни,  и -  я  уверен  в  этом - правда была  бы  открыта  очень  скоро,  человек  избавился  бы  от  этого постоянного мучительного, угнетающего  страха  смерти,  и  даже  от  самой смерти.

- Вы, однако, себе противоречите, -  сказала  Лида. -  Вы  говорите - наука, наука, а сами отрицаете грамотность.

- Грамотность, когда человек имеет возможность читать только  вывески на кабаках да изредка книжки, которых  не  понимает, -  такая  грамотность держится у нас со времен Рюрика, гоголевский Петрушка  давно  уже  читает, между тем деревня, какая была при Рюрике, такая и осталась до сих пор.  Не грамотность  нужна,   а   свобода   для   широкого   проявления   духовных способностей. Нужны не школы, а университеты.

- Вы и медицину отрицаете.

- Да. Она была бы нужна только  для  изучения  болезней  как  явлений природы, а не для лечения их. Если уж лечить, то не болезни, а причины их. Устраните главную причину - физический труд - и тогда не  будет  болезней. Не признаю я науки, которая лечит, - продолжал я  возбужденно. -  Науки  и искусства, когда они настоящие, стремятся не к  временным,  не  к  частным целям, а к вечному и общему, - они ищут правды и смысла жизни, ищут  бога, душу, а когда их  пристегивают  к  нуждам  и  злобам  дня,  к  аптечкам  и библиотечкам, то они только осложняют, загромождают  жизнь.  У  нас  много медиков, фармацевтов,  юристов,  стало  много  грамотных,  но  совсем  нет биологов, математиков, философов, поэтов. Весь ум,  вся  душевная  энергия ушли на удовлетворение временных, преходящих нужд... У ученых, писателей и художников кипит работа, по их милости  удобства  жизни  растут  с  каждым днем, потребности тела множатся, между тем до правды еще далеко, и человек по-прежнему остается самым хищным и самым нечистоплотным животным,  и  все клонится к тому, чтобы  человечество  в  своем  большинстве  выродилось  и утеряло  навсегда  всякую  жизнеспособность.  При  таких  условиях   жизнь художника не имеет смысла, и чем он талантливее, тем страннее и непонятнее его роль, так как на поверку выходит, что работает он для  забавы  хищного нечистоплотного животного, поддерживая существующий порядок. И я  не  хочу работать,  и  не  буду...  Ничего  не  нужно,  пусть  земля  провалится  в тартарары!

- Мисюська, выйди, - сказала Лида сестре, очевидно находя  мои  слова вредными для такой молодой девушки.

Женя грустно посмотрела на сестру и на мать и вышла.

- Подобные милые вещи говорят обыкновенно, когда хотят оправдать свое равнодушие, - сказала Лида. - Отрицать больницы и школы легче, чем  лечить и учить.

- Правда, Лида, правда, - согласилась мать.

- Вы  угрожаете,  что  не  станете  работать, -  продолжала   Лида. - Очевидно, вы высоко цените ваши работы. Перестанем же спорить, мы  никогда не споемся, так как самую несовершенную из всех библиотечек и  аптечек,  о которых вы только что отзывались так  презрительно,  я  ставлю  выше  всех пейзажей в свете. - И тотчас же, обратись к матери, она заговорила  совсем другим тоном: - Князь очень похудел и сильно изменился с тех пор, как  был у нас. Его посылают в Виши.

Она рассказывала матери про князя, чтобы не говорить со мной. Лицо  у нее горело, и, чтобы скрыть свое волнение, она  низко,  точно  близорукая, нагнулась к столу и делала вид, что читает газету.  Мое  присутствие  было неприятно. Я простился и пошел домой.    

IV

На дворе было тихо; деревня по ту сторону пруда уже  спала,  не  было видно ни  одного  огонька,  и  только  на  пруде  едва  светились  бледные отражения звезд. У ворот со львами стояла Женя неподвижно, поджидая  меня, чтобы проводить.

- В деревне все спят, - сказал я ей, стараясь разглядеть в темноте ее лицо, и увидел устремленные на меня темные, печальные глаза. - И  кабатчик и конокрады покойно спят, а мы, порядочные люди, раздражаем друг  друга  и спорим.

Была грустная августовская ночь, - грустная, потому,  что  уже  пахло осенью; покрытая багровым  облаком,  восходила  луна  и  еле-еле  освещала дорогу и по сторонам ее темные озимые поля. Часто падали звезды. Женя  шла со мной рядом по дороге и старалась не глядеть на небо,  чтобы  не  видеть падающих звезд, которые почему-то пугали ее.

- Мне кажется, вы правы, - сказала она, дрожа  от  ночной  сырости. - Если бы люди, все сообща, могли отдаться  духовной  деятельности,  то  они скоро узнали бы всё.

- Конечно. Мы высшие существа, и если бы в самом деле мы сознали  всю силу человеческого гения и жили бы только для высших  целей,  то  в  конце концов мы стали бы как боги. Но  этого  никогда  не  будет -  человечество выродится и от гения не останется и следа.

Когда не стало видно ворот, Женя остановилась и торопливо пожала  мне руку.

- Спокойной ночи, - проговорила она, дрожа;  плечи  ее  были  покрыты только одною рубашечкой, и она сжалась от холода. - Приходите завтра.

Мне  стало  жутко  от  мысли,  что  я  останусь  один,  раздраженный, недовольный собой и людьми; и я сам уже старался не  глядеть  на  падающие звезды.

- Побудьте со мной еще минуту, - сказал я. - Прошу вас.

Я любил Женю. Должно быть, я любил ее за  то,  что  она  встречала  и провожала меня, за то, что смотрела на меня нежно  и  с  восхищением.  Как трогательно прекрасны были ее бледное лицо, тонкая шея,  тонкие  руки,  ее слабость, праздность, ее книги. А ум? Я подозревал у  нее  недюжинный  ум, меня восхищала широта ее воззрений, быть может,  потому  что  она  мыслила иначе, чем строгая, красивая Лида, которая не любила меня. Я нравился Жене как художник, я победил ее сердце своим талантом, и мне страстно  хотелось писать только для нее, и я мечтал о ней, как о своей  маленькой  королеве, которая вместе со мною будет владеть  этими  деревьями,  полями,  туманом, зарею, этою природой, чудесной, очаровательной, но среди которой я до  сих пор чувствовал себя безнадежно одиноким и ненужным.

- Останьтесь еще минуту, - попросил я. - Умоляю вас.

Я снял  с  себя  пальто  и  прикрыл  ее  озябшие  плечи;  она,  боясь показаться в мужском пальто смешной и некрасивой,  засмеялась  и  сбросила его, и в это время я обнял ее и стал осыпать  поцелуями  ее  лицо,  плечи, руки.

- До завтра! - прошептала  она  и  осторожно,  точно  боясь  нарушить ночную тишину, обняла меня. - Мы не имеем тайн друг  от  друга,  я  должна сейчас рассказать всё маме и сестре... Это так страшно! Мама ничего,  мама любит вас, но Лида!

Она побежала к воротам.

- Прощайте! - крикнула она.

И потом минуты две я слышал, как она бежала. Мне не  хотелось  домой, да и незачем было идти туда. Я постоял немного в раздумье и тихо  поплелся назад, чтобы еще взглянуть на дом, в котором  она  жила,  милый,  наивный, старый дом, который, казалось, окнами своего мезонина глядел на меня,  как глазами, и понимал всё.  Я  прошел  мимо  террасы,  сел  на  скамье  около площадки для lawn-tennis, в темноте под старым вязом, и отсюда смотрел  на дом. В окнах мезонина, в котором жила Мисюсь, блеснул  яркий  свет,  потом покойный зеленый - это лампу накрыли абажуром. Задвигались тени...  Я  был полон нежности, тишины и довольства собою, довольства, что сумел  увлечься и полюбить, и в то же время я чувствовал неудобство от мысли, что в это же самое время, в нескольких шагах от меня, в  одной  из  комнат  этого  дома живет Лида, которая не любит, быть может, ненавидит меня. Я  сидел  и  всё ждал, не выйдет ли Женя, прислушивался, и мне казалось, будто  в  мезонине говорят.

Прошло около часа. Зеленый огонь погас, и не стало видно теней.  Луна уже стояла высоко над домом я освещала спящий  сад,  дорожки;  георгины  и розы в цветнике перед домом были отчетливо видны  и  казались  все  одного цвета. Становилось очень холодно. Я вышел из сада, подобрал на дороге свое пальто и не спеша побрел домой.

Когда на другой день после обеда я пришел к Волчаниновым,  стеклянная дверь в сад была открыта настежь. Я  посидел  на  террасе,  поджидая,  что вот-вот за цветником на площадке или на одной из аллей покажется Женя  или донесется ее голос из комнат; потом я прошел в гостиную,  в  столовую.  Не было ни души. Из столовой я прошел длинным  коридором  в  переднюю,  потом назад. Тут в коридоре было несколько дверей, и за одной из них  раздавался голос Лиды.

- Вороне где-то... бог... - говорила она громко и протяжно, вероятно, диктуя. - Бог  послал  кусочек  сыру...  Вороне...  где-то...  Кто  там? - окликнула она вдруг, услышав мои шаги.

- Это я.

- А! Простите, я не могу сейчас выйти к вам, я занимаюсь с Дашей.

- Екатерина Павловна в саду?

- Нет, она с сестрой  уехала  сегодня  утром  к  тете,  в  Пензенскую губернию. А зимой, вероятно, они  поедут  за  границу... -  добавила  она, помолчав. - Вороне где-то... бо-ог послал ку-усочек сыру... Написала?

Я вышел в переднюю и, ни о чем не думая, стоял и  смотрел  оттуда  на пруд и на деревню, а до меня доносилось:

- Кусочек сыру... Вороне где-то бог послал кусочек сыру...

И я ушел из усадьбы тою же дорогой, какой пришел сюда в  первый  раз, только в обратном порядке: сначала со двора в сад,  мимо  дома,  потом  по липовой аллее... Тут догнал меня мальчишка и подал записку. "Я  рассказала всё сестре, и она требует, чтобы я рассталась с вами, - прочел я. - Я была бы не в силах огорчить ее своим  неповиновением.  Бог  даст  вам  счастья, простите меня. Если бы вы знали, как я и мама горько плачем!"

Потом темная еловая аллея, обвалившаяся изгородь... На том поле,  где тогда цвела рожь и кричали перепела, теперь  бродили  коровы  и  спутанные лошади.  Кое-где  на  холмах  ярко  зеленела  озимь.  Трезвое,   будничное настроение овладело мной, и мне  стало  стыдно  всего,  что  я  говорил  у Волчаниновых, и по-прежнему стало скучно жить. Придя домой, я  уложился  и вечером уехал в Петербург.

_____

Больше я уже не видел Волчаниновых. Как-то недавно, едучи в  Крым,  я встретил в вагоне Белокурова. Он по-прежнему был в поддевке  и  в  вышитой сорочке и, когда я спросил его о здоровье, ответил: "Вашими молитвами". Мы разговорились. Имение свое он продал и  купил  другое,  поменьше,  на  имя Любови Ивановны. Про Волчаниновых сообщил он немного. Лида, по его словам, жила по-прежнему в Шелковке и учила в школе детей; мало-помалу ей  удалось собрать около себя кружок симпатичных ей людей, которые составили из  себя сильную партию  и  на  последних  земских  выборах  "прокатили"  Балагина, державшего до того времени в своих руках весь уезд. Про Женю же  Белокуров сообщил только, что она не жила дома и была неизвестно где.

Я уже начинаю забывать про дом с мезонином,  и  лишь  изредка,  когда пишу или читаю, вдруг ни с того ни с сего припомнится мне то зеленый огонь в окне,  то  звук  моих  шагов,  раздававшихся  в  поле  ночью,  когда  я, влюбленный, возвращался домой и потирал руки от  холода.  А  еще  реже,  и минуты, когда меня томит одиночество и мне грустно, я вспоминаю смутно,  и мало-помалу мне почему-то начинает казаться, что обо мне тоже  вспоминают, меня ждут и что мы встретимся...

Мисюсь, где ты?

Число просмотров текста: 869; в день: 0.43

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

0