Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Классика
Чехов Антон Павлович
В родном углу

I

Донецкая дорога. Невеселая станция, одиноко белеющая в степи,  тихая, со стенами, горячими от зноя, без одной тени и, похоже, без  людей.  Поезд уже ушел, покинув вас здесь, и  шум  его  слышится  чуть-чуть  и  замирает наконец... Около станции пустынно и нет других лошадей,  кроме  ваших.  Вы садитесь в коляску - это так приятно после вагона - и  катите  по  степной дороге, и перед  вами  мало-помалу  открываются  картины,  каких  нет  под Москвой, громадные, бесконечные, очаровательные своим однообразием. Степь, степь - и больше ничего; вдали старый курган или ветряк;  везут  на  волах каменный уголь... Птицы, в одиночку, низко носятся над равниной, и  мерные движения их крыльев нагоняют дремоту.  Жарко.  Прошел  час-другой,  а  все степь, степь, и все курган вдали. Ваш  кучер  рассказывает  что-то,  часто указывая кнутом в сторону, что-то длинное и ненужное, и  душой  овладевает спокойствие, о прошлом не хочется думать...

За Верой Ивановной Кардиной выехали на тройке. Кучер  уложил  вещи  и стал поправлять сбрую.

- Все, как было, - сказала Вера, оглядываясь. -  В  последний  раз  я была здесь еще девочкой, лет десять назад. Помню, выезжал  за  мной  тогда старик Борис. Что, он жив еще?

Кучер ничего не ответил и только сердито, по-хохлацки поглядел на нее и полез на козла.

Нужно было проехать от станции верст тридцать, и Вера тоже  поддалась обаянию степи,  забыла  о  прошлом  и  думала  только  о  том,  как  здесь просторно, как свободно; ей, здоровой, умной, красивой, молодой - ей  было только 23 года - недоставало до  сих  пор  в  жизни  именно  только  этого простора и свободы.

Степь, степь... Лошади бегут, солнце все выше, и кажется, что  тогда, в детстве, степь не бывала в июне такой богатой,  такой  пышной;  травы  в цвету - зеленые, желтые, лиловые, белые, и от них,  и  от  нагретой  земли идет аромат; и какие-то странные синие птицы по дороге... Вера  давно  уже отвыкла молиться, но теперь шепчет, превозмогая дремоту:

- Господи, дай, чтобы мне было здесь хорошо.

А на душе покойно, сладко, и, кажется, согласилась бы всю жизнь ехать так и смотреть на степь. Вдруг неожиданно глубокий овраг, поросший молодым дубом и ольхой; потянуло  влагой -  должно  быть,  ручей  внизу.  На  этой стороне, у самого края оврага, вспорхнула с  шумом  стая  куропаток.  Вера вспомнила, что когда-то к этому оврагу ходили по вечерам  гулять;  значит, уже усадьба близко! И вот в самом деле виднеются вдали  тополи,  клуня;  в стороне черный дым: это жгут старую солому. Вот тетя Даша идет навстречу и машет платком; дедушка на террасе. Боже, какая радость!

- Милая!  милая! -  говорила  тетя,  вскрикивая,  как  в  истерике. - Приехала наша  настоящая  хозяйка!  Пойми,  ведь  ты  наша  хозяйка,  наша королева! Тут все твое! Милая, красавица, я не  тетка,  а  твоя  послушная раба!

У Веры никого не было родных, кроме дедушки и тети; мать  умерла  уже давно, отец, инженер, умер три месяца назад в Казани, проездом из  Сибири. Дедушка был с большой седой бородой, толстый, красный, с одышкой, и ходил, выпятив вперед живот и опираясь на палку.  Тетя,  дама  лет  сорока  двух, одетая в модное платье с  высокими  рукавами,  сильно  стянутая  в  талии, очевидно, молодилась и еще хотела нравиться; ходила она мелкими шагами,  и у нее при этом вздрагивала спина.

- Ты будешь нас любить? - говорила она, обнимая Веру. - Ты не гордая?

По желанию дедушки отслужили благодарственный  молебен,  потом  долго обедали - и для Веры началась ее новая жизнь. Ей  отвели  лучшую  комнату, снесли туда все ковры, какие только были в доме, поставили много цветов; и когда она вечером легла в свою уютную, широкую,  очень  мягкую  постель  и укрылась шелковым одеялом, от которого пахло старым  лежалым  платьем,  то засмеялась от удовольствия. Тетя Даша пришла на минутку, чтобы пожелать ей спокойной ночи.

- Вот ты и приехала, слава богу, - сказала она, садясь на  постель. - Как видишь, живем хорошо, лучше и не нужно. Только вот одно: дедушка  твой плох! Беда, как плох! Задыхается и уж забываться стал. А ведь - помнишь? - какое здоровье, какая сила! Неукротимый  был  человек...  Прежде,  бывало, чуть прислуга не угодит или что, как вскочит и - "Двадцать  пять  горячих! Розог!" А теперь присмирел и не слыхать его. И то сказать, не  те  времена теперь, душечка; бить нельзя. Оно, конечно, зачем бить,  но  и  распускать тоже не следует.

- Тетя, а их теперь бьют? - спросила Вера.

- Приказчик, случается, бьет, а я нет. Бог с ними! И дедушка твой, по старой памяти, иной раз замахнется палкой, но бить не бьет.

Тетя Даша зевнула и перекрестила рот, потом правое ухо.

- Здесь не скучно жить? - спросила Вера.

- Как тебе сказать? Помещики теперь перевелись, не живут тут; но зато понастроили кругом заводов,  душечка,  и  тут  этих  инженеров,  докторов, штейгеров - сила! Конечно, спектакли, концерты, но больше все карты.  И  к нам ездят. Бывает  у  нас  доктор  Нещапов,  из  завода,  такой  красивый, интересный! В твою фотографию влюбился. Я уж  и  решила:  ну,  думаю,  это Верочкина судьба. Молодой, красивый, со средствами - партия, одним словом. Ну, да ведь и ты у меня невеста хоть куда. Фамилии  хорошей,  имение  наше заложено, но - что ж? - зато устроено, не запущено; моя тут есть часть, но все тебе останется; я твоя послушная раба. И покойный  мой  брат,  папочка твой, пятнадцать тысяч оставил...  Ну,  однако,  я  вижу,  у  тебя  глазки слипаются. Спи, деточка.

На другой день Вера долго гуляла около дома. Сад, старый, некрасивый, без дорожек, расположенный неудобно, по скату,  был  совершенно  заброшен: должно быть, считался лишним в хозяйстве. Много  ужей.  Удоды  летали  под деревьями и кричали - "у-ту-тут!" таким тоном, как будто хотели  о  чем-то напомнить. Внизу была река,  поросшая  высоким  камышом,  а  за  рекой,  в полуверсте от берега, - деревня. Из сада Вера пошла в поле; глядя в  даль, думая о своей новой жизни в родном гнезде, она все хотела понять, что ждет ее. Этот простор, это красивое спокойствие степи говорили ей, что  счастье близко и уже, пожалуй, есть; в сущности, тысячи людей  сказали  бы:  какое счастье быть молодой, здоровой, образованной, жить в собственной  усадьбе! И в то же время нескончаемая равнина, однообразная, без одной живой  души, пугала ее, и минутами  было  ясно,  что  это  спокойное  зеленое  чудовище поглотит ее жизнь, обратит в ничто. Она молода, изящна, любит  жизнь;  она кончила в институте, выучилась говорить  на  трех  языках,  много  читала, путешествовала с отцом, - но неужели все это  только  для  того,  чтобы  в конце концов поселиться в глухой степной усадьбе и  изо  дня  в  день,  от нечего делать, ходить из сада в поле, из поля в сад и потом сидеть дома  и слушать, как дышит дедушка? Но что же делать? Куда деваться? И  никак  она не могла дать себе ответа, и когда возвращалась домой, то думала, что едва ли здесь  она  будет  счастлива  и  что  ехать  со  станции  сюда  гораздо интереснее, чем жить здесь.

Приехал из завода доктор Нещапов. Он был врачом, но  года  три  назад взял на заводе пай и стал одним из хозяев  и  теперь  не  считал  медицину своим главным делом, хотя и занимался практикой. Наружно это был  бледный, стройный брюнет в белом жилете; понять же, что у него в душе и  в  голове, было трудно. Здороваясь, он поцеловал у тети Даши руку и потом то  и  дело вскакивал, чтобы подать стул или  уступить  место,  все  время  был  очень серьезен и молчал, и если начинал говорить, то почему-то первую фразу  его нельзя было расслышать и понять, хотя говорил он правильно и не тихо.

- Вы изволите играть на рояле? - спросил он у Веры и  вдруг  вскочил, так как она уронила платок.

Просидел он с  полудня  до  12-ти  часов  ночи,  молча,  и  очень  не понравился Вере; ей казалось, что белый жилет в деревне - это дурной  тон, а изысканная вежливость,  манеры  и  бледное,  серьезное  лицо  с  темными бровями были приторны; и ей казалось,  что  постоянно  молчал  он  потому, вероятно, что был недалек. Тетя же, когда он уехал, сказала радостно:

- Ну, что? Не правда ли, прелесть?    

II

Тетя Даша занималась хозяйством. Сильно затянутая,  звеня  браслетами на обеих руках, она ходила то в кухню, то в амбар, то на скотный,  мелкими шагами, и спина у нее вздрагивала; и когда она говорила с приказчиком  или с мужиками, то почему-то всякий раз надевала pince-nez. Дедушка сидел  все на одном месте и раскладывал пасьянс или дремал. За обедом и за ужином  он ел ужасно много; ему подавали  и  сегодняшнее,  и  вчерашнее,  и  холодный пирог, оставшийся с воскресенья, и людскую солонину, и  он  все  съедал  с жадностью, и от каждого обеда у Веры  оставалось  такое  впечатление,  что когда потом она видела, как гнали овец  или  везли  с  мельницы  муку,  то думала: "Это дедушка съест". Большею частью он молчал, погруженный  в  еду или пасьянс; но случалось, за обедом, при взгляде на Веру, он  умилялся  и говорил нежно:

- Внучка моя единственная! Верочка!

И слезы блестели у него на глазах. Или вдруг лицо у  него  багровело, шея надувалась, он со злобой глядел на прислугу и спрашивал, стуча палкой:

- Почему хрену не подали?

Зимою он вел совершенно неподвижную жизнь, летом же  иногда  ездил  в поле, чтобы взглянуть на овсы и на травы, и, вернувшись, говорил, что  без него везде беспорядки, и замахивался палкой.

- Не в духе твой  дедушка, -  шептала  тетя  Даша. -  Ну,  да  теперь ничего, а прежде не дай бог: "Двадцать пять горячих! Розог!"

Тетя жаловалась, что все облепились, никто ничего  не  делает  и  что имение не приносит никакого  дохода.  В  самом  деле,  никакого  сельского хозяйства не было; пахали и  сеяли  немного,  только  по  привычке,  и,  в сущности, ничего не делали, жили праздно.  Между  тем  весь  день  ходили, считали, хлопотали;  беготня  в  доме  начиналась  с  пяти  часов  утра  и постоянно слышалось "подай", "принеси", "сбегай", и прислуга обыкновенно к вечеру уже выбивалась из сил. У тети  каждую  неделю  менялись  кухарки  и горничные; то она  рассчитывала  их  за  безнравственность,  то  они  сами уходили, говоря,  что  замучились.  Из  своих  деревенских  никто  не  шел служить, и приходилось нанимать дальних. Из своих жила одна только девушка Алена и не уходила потому, что на ее жалованье кормилась дома вся  семья - старухи и дети. Эта  Алена,  маленькая,  бледная,  глуповатая,  весь  день убирала комнаты, служила за столом, топила печи,  шила,  стирала,  но  все казалось, что она возится, стучит сапогами и  только  мешает  и  доме;  из страха, как бы ее не рассчитали и не услали домой, она роняла и часто била посуду, и у нее вычитали из жалованья, а потом ее мать и бабушка приходили и кланялись тете Даше в ноги.

Раз в неделю, а иногда и чаще, приезжали гости. Тетя входила к Вере и говорила:

- Ты бы посидела с гостями, а то подумают, что ты гордая.

Вера шла к гостям и играла с ними подолгу в винт или играла на рояле, а гости танцевали; тетя, веселая, тяжело дыша от танцев, подходила к ней и шептала:

- Будь поласковей с Марьей Никифоровной.

6-го декабря, в Николин день, приехало сразу  много  гостей,  человек тридцать; играли в винт до поздней ночи, и  многие  остались  ночевать.  С утра опять засели за карты, потом обедали, и когда после обеда Вера  пошла к себе в комнату, чтобы отдохнуть от разговоров и от табачного дыма, то  и там были гости, и она едва не заплакала с отчаяния. И  когда  вечером  все они стали собираться домой, то от радости, что они  наконец  уезжают,  она сказала:

- Вы бы еще посидели!

Гости утомляли ее и стесняли; и в то  же  время -  это  бывало  почти каждый день - едва начинало темнеть, как ее уже  тянуло  из  дому,  и  она уезжала в гости куда-нибудь на завод или к соседям-помещикам; и там игра в карты, танцы, фанты, ужины... Молодые люди, служащие на заводах и  шахтах, иногда пели малороссийские песни, и очень  недурно.  Становилось  грустно, когда они пели. Или сходились все в одну комнату и тут в сумерках говорили о шахтах, о кладах, зарытых когда-то в степи, о  Саур-Могиле...  Во  время разговора в позднее время, случалось, вдруг доносилось "ка-ра-у-ул!".  Это пьяный шел или грабили кого-нибудь по соседству в шахтах. Или же  в  печах завывал ветер, хлопали ставни, потом, немного погодя,  слышался  тревожный звон в церкви; это начиналась метель.

На  всех  вечерах,  пикниках  и  обедах  неизменно  самой  интересной женщиной была тетя Даша и самым интересным  мужчиной  доктор  Нещапов.  На заводах и в усадьбах читали очень мало, играли только марши  и  польки,  и молодежь всегда горячо спорила о том, чего не  понимала,  и  это  выходило грубо. Спорили горячо и громко, но, странно, нигде в другом месте Вера  не встречала таких равнодушных и беззаботных людей, как здесь. Казалось,  что у них нет ни родины, ни религии, ни общественных интересов. Когда говорили о литературе или  решали  какой-нибудь  отвлеченный  вопрос,  то  по  лицу Нещапова видно было, что это его нисколько не интересует и что уже  давно, очень давно он не читал ничего и  читать  не  хочет.  Он,  серьезный,  без выражения, точно дурно  написанный  портрет,  постоянно  в  белом  жилете, по-прежнему все молчал и был непонятен; но дамы  и  барышни  находили  его интересным и были в восторге от его манер и завидовали Вере, которая  ему, по-видимому, очень нравилась. И  Вера  всякий  раз  уезжала  из  гостей  с досадой и давала себе слово сидеть дома; но проходил день, наступал вечер, и она снова спешила на завод, и так почти всю зиму.

Она выписывала книги и журналы и читала у себя в комнате. И по  ночам читала, лежа в постели. Когда часы в коридоре били два или три и когда уже от чтения начинали болеть виски, она садилась  в  постели  и  думала.  Что делать? Куда деваться? Проклятый, назойливый вопрос, на который давно  уже готово много ответов и, в сущности, нет ни одного.

О, как  это,  должно  быть,  благородно,  свято,  картинно -  служить народу, облегчать его муки, просвещать его. Но она, Вера, не знает народа. И как подойти к нему? Он чужд ей, неинтересен;  она  не  выносит  тяжелого запаха изб, кабацкой брани, немытых детей, бабьих разговоров  о  болезнях. Идти по сугробам, зябнуть,  потом  сидеть  в  душной  избе,  учить  детей, которых не любишь, - нет, лучше умереть!  И  учить  мужицких  детей  в  то время, как тетя Даша получает доход  с  трактиров  и  штрафует  мужиков, - какая  это  была  бы  комедия!  Сколько  разговоров  про  школы,  сельские библиотеки, про всеобщее обучение,  но  ведь  если  бы  все  эти  знакомые инженеры, заводчики, дамы не  лицемерили,  а  в  самом  деле  верили,  что просвещение нужно, то они не платили бы учителям по 15 рублей в месяц, как теперь, и не морили бы их голодом. И школы, и разговоры о невежестве - это для того только, чтобы заглушать совесть, так как стыдно  иметь  пять  или десять тысяч десятин земли и быть равнодушным к народу.  Вот  про  доктора Нещапова говорят дамы, что он добрый, устроил при заводе школу. Да,  школу построил из старого заводского камня, рублей за восемьсот, и "многая лета" пели ему на освящении школы, а вот,  небось,  пая  своего  не  отдаст,  и, небось, в голову ему не приходит, что мужики такие же люди, как он, и  что их тоже нужно учить в университетах, а не только в этих  жалких  заводских школах.

И Вера чувствует злобу на себя и на всех. Она берется опять за  книгу и хочет читать, но  немного  погодя  опять  садится  и  думает.  Сделаться врачом? Но для этого нужно держать экзамен по латинскому языку, и  к  тому же еще у нее непобедимое отвращение к трупам и болезням. Хорошо  бы  стать механиком, судьей,  командиром  парохода,  ученым,  делать  бы  что-нибудь такое, на что  уходили  бы  все  силы,  физические  и  душевные,  и  чтобы утомляться и потом крепко спать ночью; отдать бы  свою  жизнь  чему-нибудь такому, чтобы  быть  интересным  человеком,  нравиться  интересным  людям, любить, иметь свою настоящую семью... Но что делать? С чего начать?

Как-то, в одно из воскресений в Великом посту, тетя зашла к ней  рано утром, чтобы взять зонтик. Вера сидела в постели, охватив голову руками, и думала.

- Ты бы, душечка, поехала в церковь, - сказала тетя, - а то подумают, что ты неверующая.

Вера ничего не ответила.

- Я вижу, ты  скучаешь,  бедняжечка, -  сказала  тетя,  опускаясь  на колени перед постелью; она обожала Веру. - Признайся: скучаешь?

- Очень.

- Красавица, королева моя, я твоя послушная раба, я желаю тебе только добра и счастья... Скажи, отчего ты не хочешь идти за  Нещапова?  Кого  же тебе еще нужно, деточка? Извини,  милая,  перебирать  так  нельзя,  мы  не князья... Время уходит, тебе не 17 лет... И не  понимаю!  Он  тебя  любит, боготворит!

- Ах, господи, - сказала Вера с досадой, - но почем я  знаю?  Сам  он молчит, никогда не говорит ни слова.

- Он стесняется, душечка... А вдруг ты ему откажешь!

И когда потом тетя вышла, Вера стояла среди своей комнаты,  не  зная, одеваться ей или опять лечь. Противная постель, глянешь в окно - там голые деревья, серый снег, противные галки, свиньи, которых съест дедушка...

"В самом деле, - подумала она, - замуж, что ли!"    

III

Два дня тетя ходила с заплаканным,  сильно  напудренным  лицом  и  за обедом все вздыхала и посматривала на образ. И нельзя было понять,  в  чем ее горе. Но вот она решилась, вошла к Вере и сказала развязно:

- Это самое, деточка, надо проценты в банк взносить, а  арендатор  не платит. Позволь заплатить из пятнадцати тысяч, что тебе оставил папочка.

Потом целый день тетя  в  саду  варила  вишневое  варенье.  Алена,  с красными от жара щеками, бегала то в сад, то в дом, то  на  погреб.  Когда тетя варила варенье, с очень серьезным лицом, точно священнодействовала, и короткие рукава позволяли  видеть  ее  маленькие,  крепкие,  деспотические руки, и когда не переставая бегала прислуга, хлопоча около этого  варенья, которое будет есть не она, то всякий раз чувствовалось мучительство...

В саду пахло горячими вишнями. Уже зашло солнце, жаровню  унесли,  но все еще в воздухе держался этот приятный, сладковатый запах.  Вера  сидела на скамье и смотрела, как новый работник, молодой прохожий солдат,  делал, по ее приказанию, дорожки. Он резал лопатой дерн и бросал его в тачку.

- Ты где был на службе? - спросила у него Вера.

- В Бердянске.

- А куда идешь теперь? Домой?

- Никак нет, - ответил работник. - У меня нет дома.

- Но ты где родился и вырос?

- В Орловской губернии. До службы я жил у  матери,  в  доме  вотчима; мать - хозяйка, ее уважали, и я при ней  кормился.  А  на  службе  получил письмо: померла мать... Идти мне теперь домой как будто уж и  неохота.  Не родной отец, стало быть, и дом чужой.

- А твой родной отец умер?

- Не могу знать. Я незаконнорожденный.

В это время в окне показалась тетя и сказала:

- Иль не фо па парле о жанс...* Иди, любезный, в кухню, -  обратилась она к солдату. - Там расскажешь.

_______________

* Не надо разговаривать с прислугой...  (франц.  Il ne faut pasparlez aux gens).

А  потом,  как  вчера  и  всегда,  ужин,  чтение,  бессонная  ночь  и бесконечные мысли все об одном. В три часа  восходило  солнце,  Алена  уже возилась в  коридоре,  а  Вера  все  еще  не  спала  и  старалась  читать. Послышался скрип тачки: это новый работник пришел в  сад...  Вера  села  у открытого окна с книгой, дремала и смотрела,  как  солдат  делал  для  нее дорожки, и это занимало ее. Дорожки ровные, как ремень, гладкие, и  весело воображать, какие они будут, когда их посыплют желтым песком.

Видно было, как в начале шестого часа из дома вышла  тетя  в  розовом капоте, в папильотках. Она постояла на крыльце, молча, минуты три, и потом сказала солдату:

- Возьми свой паспорт, уходи с богом. Я не могу у себя в доме держать незаконнорожденных.

В  груди  у  Веры  камнем  повернулось  тяжелое,  злое  чувство.  Она негодовала, ненавидела тетю; тетя надоела ей до тоски, до отвращения... Но что делать? Оборвать ее на слове? Нагрубить ей? Но какая польза?  Положим, бороться с ней, устранить  ее,  сделать  безвредной,  сделать  так,  чтобы дедушка не замахивался палкой, но - какая польза? Это  все  равно,  что  в степи, которой конца не видно, убить одну мышь или  одну  змею.  Громадные пространства, длинные зимы, однообразие и  скука  жизни  вселяют  сознание беспомощности,  положение  кажется  безнадежным,  и  ничего   не   хочется делать, - все бесполезно.

Вошла Алена и, низко поклонившись Вере, начала выносить кресла, чтобы выбить из них пыль.

- Нашла время убирать, - сказала с досадой Вера. - Уйди отсюда!

Алена растерялась и от страха не могла понять, что хотят  от  нее,  и стала быстро убирать на комоде.

- Уйди отсюда, тебе говорят! - крикнула Вера, холодея; никогда раньше она не испытывала такого тяжелого чувства. - Уйди!

Алена издала какой-то стон, словно птичий, и уронила на ковер золотые часы.

- Вон отсюда! - крикнула Вера не своим  голосом,  вскакивая  и  дрожа всем телом. - Гоните ее вон, она меня замучила! - продолжала  она,  быстро идя за Аленой по коридору и топоча ногами. - Вон! Розог! Бейте ее!

И потом  вдруг  опомнилась  и  опрометью,  как  была,  непричесанная, немытая, в халате и  туфлях,  бросилась  вон  из  дому.  Она  добежала  до знакомого оврага и спряталась там в терновнике, чтобы никого не  видеть  и ее бы не видели.  Лежа  тут  на  траве  неподвижно,  она  не  плакала,  не ужасалась, а, глядя на небо, не мигая,  рассуждала  холодно  и  ясно,  что случилось то, чего нельзя забыть и простить себе в течение всей жизни.

"Нет, довольно, довольно! - думала она. - Пора прибрать себя к рукам, а то конца не будет... Довольно!"

_____

В полдень проезжал через овраг в усадьбу доктор Нещапов.  Она  видела его и быстро решила, что начнет новую жизнь, заставит себя начать,  и  это решение успокоило ее. И провожая  глазами  стройную  фигуру  доктора,  она сказала, как бы желая смягчить суровость своего решения:

"Он славный... Проживем как-нибудь".

Она вернулась домой. Когда она одевалась, в комнату вошла тетя Даша и сказала:

- Алена тебя встревожила, душечка, я услала ее домой в деревню.  Мать ее избила всю и приходила сюда, плакала...

- Тетя, - быстро проговорила Вера, - я выхожу  за  доктора  Нещапова. Только поговорите с ним сами... я не могу...

И опять ушла в поле. И идя, куда глаза глядят, она решила, что, выйдя замуж, она будет заниматься хозяйством, лечить, учить, будет  делать  все, что делают другие женщины ее круга; а это постоянное недовольство и собой, и людьми, этот ряд грубых ошибок, которые  горой  вырастают  перед  тобою, едва оглянешься на свое прошлое, она будет считать своею настоящею жизнью, которая суждена ей, и не будет ждать лучшей... Ведь лучшей  и  не  бывает! Прекрасная природа, грезы, музыка говорят  одно,  а  действительная  жизнь другое. Очевидно, счастье и правда существуют где-то вне жизни... Надо  не жить, надо  слиться  в  одно  с  этой  роскошной  степью,  безграничной  и равнодушной, как вечность, с ее цветами, курганами и далью, и тогда  будет хорошо...

Через месяц Вера жила уже на заводе.

Число просмотров текста: 1021; в день: 0.5

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

0