Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Классика
Борхес Хорхе Луис
Сильвина Бульрич Паленке "Ангел из пробирки"

В книге "Волна за волной" Альфонсо Рейес  коснулся  излюбленного образа невротиков,  литературы  и магии  - двойника,  Dopellganger. Добавлю  к его примерам (произведениям  Франца Верфеля, Амадо  Нерво,  Шамиссо, Стивенсона) еще  несколько:  одержимость тех, кто,  по  Сенеке  ("Naturales  questiones" (Изыскания о  природе), 1,3),  всегда  и во всем  видит лишь свое отражение; одержимость  призраками у  японцев, чьему  воображению  любимое  существо  в разлуке  представляется  как  живое  ("The  Romance of  Milky Way" (Любовная история  о  Млечном  Пути)  Хирна,  посвященный духам); пророческий  "Вильям Вильсон" По; повесть Генри Джеймса "The Jolly  Corner" (Прелестный  уголок); раненный демоном  чародей, обернувшийся четырьмя тысячами  чародеев,  на что демон роняет:  "Умножиться  -  не диво,  ты  попробуй  воссоединиться"  ("A Mission to Heaven"(Посланец  в Рай ),  страница 278); Зороастр  у Шелли,  на руинах Вавилона  видящий  себя в саду  ("Prometheus  Unbound"  (свобожденный Прометей));  картина Россетти "How They  Met Themselves"  (Как они встретили самих  себя); учение о повторяемости мира, будь то в пространстве (Демокрит, Бланки)  или  во  времени  (стоики, пифагорейцы,  Дэвид Юм);  рав-виническое предание о людях, спустившихся в Царство Тьмы  (Майринк "Der Golem" (Голем), X): один сошел с ума, второй ослеп, а третий, Акида бен Иосиф, рассказывает, что повстречал самого себя...

Одну из наиболее  удачных вариаций  на  эту тему предлагает  "Ангел  из пробирки".  В книге  две части; герои  первой  снова появляются во второй, и втайне они те же, хотя родились и выросли в других  условиях, впитали другие влияния, привыкли к другим  правилам, другому словарю. Аристократ  из  части первой называет супругу "женой", оборванец из второй - "госпожою"...

Под  пером, скажем,  X. Л. Б. этот  вдохновляющий сюжет затерялся бы  в железной  системе соответствий,  совпадений и  контрастов. Сильвина  Бульрич разумно  отказывается   от  подобных  игр;  взаправдашность,   достоверность занимают ее  больше, чем  искусство неуловимых  хитросплетений. Замечательно несвоевременная  черта  ее романа: на  двухстах  страницах  не  находишь  ни единого  упоминания  о  романтическом  культе  бедноты  (ср.  "Дона  Сегундо Сомбру"),  столь типичном  для  Северного Квартала,  равно  как  и  о культе Северного  Квартала,  столь  типичном  для  бедноты   (ср.  иллюстрированные журналы,  насаждающие  в  стране  раболепие   и   бездумность).  Кто-то   из досократиков рассказывает о редких душах, которые, и переселяясь в животных, оставались львами, а  среди деревьев -  лаврами;  герои нашего раздвоенного романа  Себастьян  и Мерседес, переходя  от одной аватары к другой,  тоже по сути не меняются. Нищета и трагизм - не в обстоятельствах, а в них самих. В Мерседес  есть   восхитительное   бесстрашие,   какой-то  обреченный  огонь; Себастьян, напротив, не способен ни к какому перерождению - ни в сердце, ни в мыслях, и самое серьезное - в этом, поскольку население страны (исключая, быть  может,  ее  читателей)  состоит  из  Себастьянов  или  их  неотличимых вариаций.  "Себастьян,  -  утверждает автор, -  живой  человек из плоти  и крови, таких то и дело встречаешь на улице". Вот  именно,  и одно из мучений нашей жизни как раз в том, что на улицах встречаешь все того же бесконечного Себастьяна:  жутко  раз  за разом  убеждаться,  что  перед  тобой  -  опять Себастьян.

Про обстановку первой части Сильвина Бульрич знает все, про  обстановку второй  -  затрапезные  кварталы Буэнос-Айреса -  мало или ничего. Уверен, именно  поэтому - как ни парадоксально  - вторая часть  удачнее первой.  В первой писательница попросту допускает существование  реальности,  которой в глубине  души не  интересуется; во  второй  -  ей  приходится  создать  или выдумать реальность, а в этом и состоит задача  литературы. Данте, проведший в Аду всего четыре  дня, описал его глубже Сведенборга, наведывавшегося туда год за годом.

Чувством  непоправимого  одиночества,  жестокости   жизни  и  обманутых призрачным счастьем надежд отмечены  на  свой лад едва ли  не  все  страницы Сильвины  Бульрич Паленке. Порой  она говорит  об  этом прямо и безжалостно, сошлюсь  на  ее  "Саломею": "Кто ищет  взаимности  и не  способен  любить  в одиночку, кто живет надеждами на самопожертвование другого и думает хоть раз услышать  слова:  "Ты  столько  дал мне  и столько простил", - тот витает в облаках и ждет,  когда  свистнет рак,  а  на  вербе поспеют груши". Порой - переживает  сильно  и молча. Упомяну, например, медленно  разрастающийся рак Ирены, ее притупленную  морфием агонию в  "Саломее" или  ломающее все  планы рождение  сына,  робкие  радости  бедняков,  трогающие сильнее бед,  "ясный, теплый,  незабываемый  день",  когда  Мерседес  принимает  яд в  "Ангеле  из пробирки"... С убеждением в  жестокости жизни у Сильвины Бульрич соединяется другое: что  долг человека -  наш  непосильный  и непреложный  долг - быть счастливым и ничего не бояться. Этим бесстрашным стоицизмом (стоицизмом иных страниц "Мартина Фьерро", стоицизмом нашего облитого презрением Альмафуэрте) живет любая из ее книг, что бы в них ни приключалось.

В  конце  концов,  если  что и  не  имеет  отношения к книге,  так  это намерения ее  автора. Эрнандес  сочинял "Мартина Фьерро",  пытаясь доказать, что  армия  превращает  скромного   крестьянина  в  дезертира,  забулдыгу  и головореза, а Лугонес и Рохас говорят об этом изменнике "рыцарь"... В других своих книгах Сильвина  Бульрич, увы, не удерживается от нескромности тех или иных  политических  оценок;  суд  читателей  упускает  из  виду  трагическую документальность   самих   книг,  предпочитая   отвергать  или  превозносить высказанные  оценки.  "Саломею"  -  horresco referens (Страшно  сказать) - прочли как роман о проблемах торгового флота.

Будем  надеяться,  эта  забавная нелепость  не  повторится:  "Ангел  из пробирки" -  цельный роман  чистейшей воды,  роман не столько аргентинский, сколько  всемирный,  внимательный  больше  к  свойствам   человека,   чем  к перипетиям истории, скорее вечный, нежели злободневный.

Рожденные  вымыслом  герои  живут  лишь   в   эпизодах,  отведенных  им искусством; герои этого чудесного и страстного романа продолжают  жить между его глав и за пределами книги.

Перевод Б. Дубина

Число просмотров текста: 2706; в день: 0.59

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

0