Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Виталий Диксон: Жизнь и творчество в литературной критике и публицистике
Диксон Виталий
Между горой и мышью

Заметки по поводу «Размышлений над Февральской революцией» Солженицына

Сначала – о Толстом Льве Николаевиче. Известно его литературно-творческое намерение перейти от общей проблематики исторического процесса в России к разматыванию, по его выражению, «узлов русской жизни».

Теперь – о Солженицыне Александре Исаевиче. Историческая эпопея «Красное колесо» состоит, по его замыслу, «из системы Узлов, то есть сплошного густого изложения событий в сжатые отрезки времени, но с полными перерывами между ними». Узел Первый «Август Четырнадцатого», Узел Второй «Октябрь Шестнадцатого», Узел Третий «Март Семнадцатого»... – продолжение следует: таково авторское свидетельство от 1990 года.

В сентябре 93-го я спрашивал у Никиты Струве, парижского издателя сочинений Солженицына, о таком «узле», как Февральская революция. Никита Алексеевич почесал седую эспаньолку и дипломатически ушёл от ответа.

И вот – публикация в правительственной «Российской газете» обзорной статьи Солженицына «Размышления над Февральской революцией», датированной 1980-83 годами. К нынешнему времени у меня сложилось представление о «Красном колесе» как о громоздком компилятивно-беллетризированном изложении архивных материалов по российской истории, хранящихся в американских университетах и имеющих свободный доступ к ним посредством обычной для американских исследователей электронной почты. Вопрос вопросов: а не породила ли межконтинентальная архивная гора архаичную российскую мышь?

Тогда Александр Исаевич проживал в Вермонте. В фильме о Солженицыне Станислав Говорухин тщательно исследовал кинокамерой «укрывище отшельника», напичканное наисовременнейшими средствами коммуникации, о которых творческой интеллигенции в Советском Союзе даже и не грезилось. И попутная технология творчества исследовалась режиссёром: Александр Исаевич ножницами стрижёт, склеивает куски, что-то собственноручно вписывает, а дети набирают текст на компьютере, славные растут мальчики, а жена Наташа отсылает очередные сочинения в Париж, в издательство ИМКА-ПРЕСС к Струве... Фабрика, цех, конвейер. Семейный подряд...

Тогда мне в очередной раз вспомнился Лев Толстой и яснополянский, по словам Бориса Эйхенбаума, «целый штат родных и знакомых», занятых перепиской и перепечаткой рукописей на чудо-технике, пишмашине «Ремингтон»... а Лев Николаевич ухватывал те распечатки и снова правил, правил... Рукописи одного только «Воскресенья» заняли целый сундук! Графиня Софья Андреевна таким поведением мужа была весьма недовольна, она ведь книгоиздательскую коммерцию вела, некоторые книжки пудами, на вес отпускала в продажу, а муж всё мудрит... Впрочем, иногда на неё снисходило сочувствие, и тогда она отписывала своей подруге: «Анну Каренину мы пишем наконец-то по-настоящему, то есть не прерываясь»...

В затылок Солженицыну упирается взгляд Толстого – суровый, как у ветхозаветных пророков.

Иногда Александр Исаевич ревниво оглядывается.

И правильно делает: чтобы распутывать «узлы русской жизни», надобно быть хоть немного Толстым и поступиться смиренностью новозаветных апостолов, евангельских.

...Читаю «Размышления» – и вижу солженицынскую историю России – вне истории, вне диалектики – как волюнтаристски изобретённую модель, основанную на претенциозной концепции, изложенной к тому же чудовищным, искусственным языком. Поисковая мысль Солженицына в отборе образца государственного устроения упирается чуть ли не в допетровскую Русь.

Ко всему прочему – не отпускает, наоборот, преследует, назойливой тенью витает над текстом поведенческий образ писателя, им же самим созданный, но накладывающий, вопреки замыслу писателя, на все его сочинения последних десятилетий вторичную тень читательского недоверия и даже недоброжелательности. Тени-то ведь не скажешь: знай своё место!

Странно: в историческом мышлении Солженицына движения нет, в личной же жизни – хоть отбавляй, на десятерых с лихвою: от юношеского проекта «ЛЮР» («Люби революцию!») – до идеологически противоположного «Красного колеса», однако не в этом странность, а в той страстности, которая сопровождает промежуточные кардинальные извивы жизни и творчества, немедленно оповещаемые всему миру: так курица-несушка делает.

В центре извивов – образ страдальца в лагерной робе с зэковским номером на груди... Эта фотография обошла весь свет ещё до высылки Солженицына из СССР и немало поспособствовала его популярности за рубежом. Тогда никто, а уж тем более за границей, даже соображать не стал, что «фотосессии» в советских зонах заключения есть дело невозможное. Лишь недавно обнаружилось: липа. В посмертной книге Н.А. Решетовской «В круге втором» помещены эти фотографии салонной съёмки с пояснением: постановочная реконструкция после освобождения. Спектакль, стало быть. Маленькая ложь, с которой ещё можно жить. Но в той же замусленной телогреечке Солженицын вылетел на Запад, лагерную котомку с сухарями прихватил, и перед борцом за освобождение Генрихом Бёллем, выходит, ваньку валял, и Шведскую академию с её конъюнктурной Нобелевской премией обвёл вокруг пальца, после чего, пребывая в цивилизованном мире, принялся учить европейцев, как им обустроить Европу, а те не поняли новоэмигрантских припадков любви к революционным усовершенствованиям и, естественно, не послушались, чем и обидели Солженицына, и подался он в США, где стал обличать ихний Сенат, Конгресс и Президента, и учил их, как им обустроить Соединённые Штаты, а те быстро всё сообразили и утратили к вздорному вермонтскому домовладельцу всякий интерес, и что прикажете делать домовладельцу? кого учить? – но тут в самый раз нагрянула горбачовская перестройка с «новым мышлением», Ленинград переименовывают, Александр Исаевич категорически предлагает устроить «Невоград», а ему отвечают: возвращайтесь, Александр Исаевич! – но Александр Исаевич ставит суровые условия: а вы сначала напечатайте все мои сочинения массовым тиражом! – и вскоре книжно-журнальный рынок был завален теми сочинениями, в московском метро четырёхтомник шёл по курсу одной бутылки водки, утренний народ соглашался обменивать даже за четушку, суперизлишек обернулся оскоминной девальвацией и снижением читательского интереса, и тогда Александр Исаевич, предварительно озадачив СМИ очередным манифестом «Как нам обустроить Россию», въехал «царским поездом» на территорию Отечества, в крупных городах по Транссибирской магистрали останавливал свои спецвагоны и благосклонно внимал истерично-маскарадным покаяниям бывших партийных дам...

Читаю «Размышления» – а вот такие несерьёзные мысли – «в сплошном густом изложении событий в сжатые отрезки времени» – лезут в голову, вызывая к участию целый рой производных от дурно понятого французского слова «avant»: идёт по современности Александр Исаевич, походка творческая – затылком вперёд, лицом назад, и какой в нём пламенный революционер вянет-пропадает!.. Впрочем, одно более-менее рациональное соображение всё же появилось: Солженицына надо ловить на слове, как карманного вора – за руку. Не поймаешь – не докажешь. Первым, по-моему, это сделал чех  Томаш Ржезач в далёком уже 1978 году. Недавно, в 2002 году, – Владимир Войнович в «Портрете на фоне мифа». Кто следующий? Будет и следующий, и последующие, которым, по сути, достаточно сказать всего-то три фразы: «Быть великим можно. Сыграть величие нельзя. Солженицын играет». Но для них, будущих «мальчиков пред королём», уже сейчас припасено слово охранительное: ...эти потёмщики, эти заглотчики и охуждатели внимливо взыркивают и облыгают взгончиво... и страх, и ужас тому, кто в дремчивом отшельстве и укрывище!..

Вряд ли нынешние «Размышления» привлекут внимание серьёзных историков. Но ведь не напрасно замечено: говори, говори, что-нибудь да останется! Скорей всего, и в самом деле останется. Что-нибудь вроде солженицынского «сбережения народа», пара слов, которую Президент Путин с государственной значимостью и со ссылкой на Солженицына озвучил в одном из недавних ежегодных Посланий. Сочинители президентских речей, вероятно, и слыхом не слыхивали о рассуждениях Михайлы Ломоносова «О размножении и сохранении российского народа», датированных 1 ноября 1761 года. Очень жаль спичрайтеров, которые поленились. Одновременно и Александра Исаевича жаль, который не поленился Ломоносова изучить с карандашиком в руке. В записке первого российского академика, помимо взятых на карандаш мудрых мыслей, ещё многое нуждается в популяризации: об истреблении праздности; о вреде церковных обрядов, насаждаемых монахами-блудодеями и попами-невеждами; об исправлении земледелия и распространении ремесленных дел и художеств; о лучших пользах купечества и государственной экономии; наконец, о сохранении военного искусства во время продолжительного мира... Очень кстати.

6 марта 2007 г.

PS. 1) «Моторчиком» многих солженицынских PR-кампаний, в том числе и нынешней, выступает супруга писателя, Наталья Дмитриевна. Публичность её выступлений лишь подчёркивает её личные слабости – как мыслителя и общественного деятеля. Но в этом плане, то есть по части завязывания «узлов» вместо их распутывания, Наталья Дмитриевна лишь немногим уступает графине Софье Андреевне. А пиар костей не ломит.

2)  Великий и могучий Советский Союз на самом деле был таким гнилым и хлипким, что шатался от любых выходок одного умного и расчётливого авантюриста. Почему же ныне не назвать Солженицына тем, кто он есть? А потому, что стыдно. Ведь нынешней постсоветской власти в таком случае надо признать очевидный факт: своей победе она во многом обязана не народным массам и не собственным либерально-демократическим потугам, но умышленным трюкачествам ловкого игрока. А такое признание сейчас невозможно: оно обескуражит, обесценит пир победителей и обернётся козырной картой в руках прокоммунистической оппозиции.

3)  А ещё мне вспомнились русские пословицы, до которых столь  охочь Александр Исаевич. И первая из них – «Хвост собакой виляет» – исчерпывает тему до конца, до дна. Но там, на донышке, мерцает: «Quo usque tandem abutere, Catilina, patientia nostra?»

Виталий ДИКСОН, «Байкальские вести». – №11. – 20 марта 2007 г.

Число просмотров текста: 1488; в день: 0.6

Средняя оценка: Отлично
Голосовало: 9 человек

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

0