Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Современная проза
Хлебникова Марина
Подкаблучник

Лида Малафеева,  рыхлая  блондинка  с  мутной  плёнкой бельма  на левом глазу,  презрительно поджала  тонкие  бескровные губы. Гримаса, выработанная годами   сидения  за   кассой   продуктового  магазина,   в   данном  случае предназначалась  мужу  Толику —  юркому  брюнету  в  фиолетовых  трикотажных "трениках" с обвисшими коленями.

Если бы в  голову супругам пришла фантазия совместно заниматься боксом, то им никогда не пришлось бы встретиться на ринге — так разнились их весовые категории. Лида — могучий полутяж. Толик — что-то среднее между весом пера и весом петуха.

Знакомые  Толика  считали  его шустрым, но  Лида говорила —  вертлявый, поджимала губы и щурила глаза, один из которых смотрел с живым высокомерием, а второй бессмысленно туманился сквозь дохлую птичью пленку.

—  Не мельтеши, — строго приказала Лида, потому что тощий Толик метался в  скудном  кухонном  объеме со стремительностью мухи и  отвлекал супругу от мирного колупания ногтей.

— Как же,  Лидуша? — муж несколько сбавил  темп.  — Надо ж  перехватить чего-нибудь перед сменой.

—  Тебя  кормить, только  тратиться, — фыркнула Лида,  рассматривая его выпирающие ключицы и ребристую грудь.

Толик глянул  на нее  искоса —  непонятно, но  смолчал. Неразгаданность взгляда  всегда  раздражала.  Как  заграничные  слова,  которыми  так  любят бросаться  очкастые  задохлики  из  покупателей.   Вежливо  изругают,  а  не придерёшься: сама дура — раз не поняла!

...Свято  веря  в  популярную  некогда  воспитательную доктрину  "Люди, будьте бдительны!", укреплённую примерами из  будней  продуктового магазина, Лида  в  каждом  индивидууме  изначально  подозревала  жулика,  озабоченного единственной мыслью: "Чего бы  хапнуть?"  И для  мужа Толика  исключения  не делала. Потому  что,  как всякая  женщина,  хотя бы раз в день  подходила  к зеркалу  и  с привычным  раздражением убеждалась, что  она, выражаясь языком советской торговли, товар недефицитный. Можно даже сказать,  некондиционный. А потому покупатель, позарившийся на  такой, либо сам не первого сорта, либо имеет  тайную  корысть.  А  поскольку явных  физических  недостатков,  кроме худобы, у мужа обнаружить не удавалось, Лида подозревала корысть.

"Жилплощадь, — мрачно раздумывала она. — Вот его коварная цель! Поюлит, повертится, а потом — бац, и развод! И прощай, половина метража!"

Жилплощадь  Лиде не с неба свалилась: почти  три года ухаживала  она за умирающей теткой, терпеливо сносила ее окрики, грубости, капризы —  странную месть уходящего живому. В доме стояла невыводимая сырость от кипятящегося на плите бака с бельем, скверно пахло  нечистотами  — полупарализованная  тетка каким-то  чудом умудрялась  выталкивать  из-под  себя  "утку",  чтоб  ехидно нагадить в постель. У неё едва действовала одна рука, но этой рукой, которая была не в состоянии  удержать  даже чайную ложечку,  она  до синяков  щипала Лидку, стоило  той  приблизиться. Теткины  вопли  "Люди,  караул!  Спасите!" слышала вся округа. Соседи судачили, обсуждали змею-племянницу, которой лишь бы уморить поскорее беспомощную старуху. А Лида — без году неделя в городе — боялась  их  до тошноты и нервного  заикания.  Да если бы и  не боялась,  не объяснять же каждому, что ум у тетки давно заехал за разум, и потому чудится ей Бог знает что! То она в пещере замурованная. То квартира не её. То просит остановить поезд, потому  что станцию свою  она  уже проехала. И, как закон, раз в день требует, чтоб Лида поставила её на ноги  и подвела к окну, потому как колючий разлапистый столетник, конечно же, кроме неё полить некому! Лида таскала её  на горбу, лишь бы остановить этот истерический крик,  кормила  с ложечки,  всовывала  в  немощную  руку  разные  безделицы,  как   погремушку младенцу, и уговаривала:

— Теть Оль, не кричи! Ну, посмотри, это ж твоя салфеточка... Стал быть, ты дома! Ну, подумай сама, кто б стал твои салфеточки в пещеру носить?..

А как тетку похоронила, стало  ещё тяжелее. Что ни день — визиты! То из ЖЭКа  заявятся,  то  из райисполкома.  Уж  очень  им  хотелось  вытурить её, временно  прописанную, из теткиных отдельных  однокомнатных  хором.  Ну,  по крайности, переселить во  вшивую коммуналку. Даже  из комиссии по опекунству приволокли  какую-то размалеванную  фифу  в  серьгах,  которая  таскалась по соседям и выведывала подробности  её с  теткой совместного бытия. Но тут  уж дудки!  Опекунство  на тетку  Лида  оформила дотошно, не поскупилась. А  что соседи  болтают — на  то  они  и соседи! Против  их  трепотни  у  Лиды  была заготовлена целая  папка  бумажек из районной поликлиники: паралич, склероз, маразм  и   агрессия  —  всё  теткино  богатство  было  задокументировано  и пришлепнуто сверху круглыми печатями главврача. Так что, не вышло по-ихнему! Зря только нервы трепали!

"...А  ну,  как  и  правда, оттяпает площадь?!" Лидины щеки даже слегка зеленели  от такого предположения.  Она физически  чувствовала  боль  утраты драгоценных квадратных метров, будто у неё отнимали руку или ногу. И потому, хоть  и жили они  с Толиком уже не первый год, прописывать его не спешила. А он — будто и не замечал! Работал водилой в троллейбусном парке, числился там в общежитии, зарабатывал (неплохо,  кстати,  зарабатывал), деньги приносил в дом до  копеечки,  да  ещё  и  вредных привычек  не имел. А однажды  и вовсе высказался: хорошо, мол, что не прописала.

— Чем это хорошо? — сразу насторожилась Лида

— Я ж очередник, — доверчиво объяснил он. — Может, комнату скоро дадут

—  Комнату?! —  ощетинилась  супруга.  —  Так  ты  у  меня, стал  быть, пересидеть  решил  временно?  В  тепле,  в  достатке  перебудешь, а потом  — тю-тю?!. Будешь в свою комнату девок таскать, а меня — по боку?!.

— Да  ты чего? — опешил Анатолий. — Я  ж к тому, что квартиру и комнату можно сменять на двухкомнатную отдельную! Свободно!

— А мне и так не тесно! Я эту квартиру потом и слезами заработала!..

— Это пока не тесно, — со значением произнес Толик, — а вдруг?..

— Что  "вдруг"? — наступала Лида. — Может, мамашу свою решил из деревни выписать? Так учти, я — против!

— При чем тут мамаша? — он болезненно сморщился. — Я о детях...

— Ха! — Лида замедлила темп атаки,  но не  сдалась. — Дождешься от тебя детей, как же! Одно добро, что фамилия такая, а толку?..

Фамилия у Толика была самая обыкновенная — Пермин. Но чуткое до всякого похабства  ухо  легко  добавляло впереди  недостающую буковку  и  переносило ударение на первый слог. Получалось смешно и неприлично. Так неприлично, что Лида, уж было совсем собравшаяся замуж за Анатолия, неожиданно потребовала:

— Меняй к черту свою поганую фамилию! Переходи на мою!

— Зачем это? — не понял Толик

—  Затем, что и произнести  стыдно! Спросят, с кем была, что я скажу? С Перминым? Тьфу!

Но обычно  покладистый  Толик  тут  уперся каменно:  не  могу, говорит, менять фамилию. И дед мой... и  прапрадед... Да и засмеют в деревне, скажут, Толька Пермин замуж вышел!..

И Лида,  рассудив, что  женихи  за  ней в  очереди не  давятся,  нехотя сдалась. Но не забыла: нет-нет, да и кольнет мужика насмешкой.

— Ох, и вредная же ты, — вздыхал Толик. — Ну, что тебе до моей фамилии? Небось и у самой не княжеская! — Но до открытого скандала не поднимался, чем доводил супругу до тихого бешенства.

—  Подкаблучник!  —  жаловалась  она  своей  задушевной соседке  Марусе Антонюк. — Будто и не мужик вовсе!

Разведёнка — Маруся её тревог не разделяла, посмеивалась:

—  Черти тебя  крутят, Лидка!  Другая  б  на  твоем  месте Богу  свечку поставила,  что  попался  смирный,  работящий,  да ещё  и  непьющий.  —  Она критически оглядывала  подругу  и  безжалостно добавляла: — Да и вообще, что попался!

— Во-во,  непьющий! — оживлялась  Лида, не обращая внимания на ядовитый довесок. — А кто сейчас из мужиков не пьёт? Ты таких видела?.. Только,  если больные! — И вдруг оживлялась догадкой: — А вдруг он баптист какой?!

—  А по-твоему,  алкаш лучше?  — не уступала  Маруська. — Да ещё,  чтоб вожжи брал и бубну тебе выдавал раз в неделю?

— Напугала! —  смеялась  Лида.  —  Да  я его  двумя  пальцами  в  поясе передавлю!

Но не понимала своей удачи. Не по — ни — ма — ла!..

Первое время, раздобрившись и  размякнув в новой для себя роли супруги, она  приносила из магазина какую-нибудь  недорогую, но вкусную "Рябиновую на коньяке" и  торжественно водружала  на  стол —  к  ужину.  Но  Толик смотрел незаинтересованно,  равнодушно, без  жадного блеска  в глазах,  который,  по Лидиному прежнему опыту, обязательно появлялся у мужиков при виде бутылки. А этот вместо благодарного "Ну, мать, ты у меня молоток!" мягко отговаривался:

— Не хочу, Лидуша. Завтра в первую смену

— Так я ж не говорю, напиваться! По рюмочке, под закуску!

Но Толик в  этом вопросе, как  и в случае с фамилией, проявлял какую-то непонятную твердость.

— Что же мне одной, что ли, пить? — возмущалась Лида

—  А и ты не  пей, — он успокаивающе гладил ее по спине.  — Давай лучше чаи гонять! Я такие чаи заваривать умею — закачаешься!

— Не оглаживай, не корова! — заводилась Лида и назло ему громко стучала поварешкой  по  радиатору.  На  стук являлась  Маруська.  Демонстративно  не замечая Толика, Лида разливала.  И незаметно, под разговоры, они с Маруськой ополовинивали бутылку, а когда Толик оставлял их вдвоём, приговаривали ее до конца.

— Вот что он  там делает один, а? — не  понижая голоса вопрошала Лида и сама отвечала, — Газетами шуршит, как  мышь в норе или в телек пялится! Вить это ж с тоски подохнуть!.. А то,  знаешь, что ещё выдумал?.. Кораблики клеит из каких-то стружек! Прям полквартиры захламил своими изделиями!

— Ребёночка  тебе надо, Лидка, — наставляла  подруга,  — и сама сердцем отмякнешь,  и он  в  бирюльки играть перестанет. А что?.. То за молоком,  то пеленки, то гулять — дохнуть некогда будет, не то что кораблики клеить!

(Собственную дочку  Маруська  прямо из  роддома  завезла  к  мамаше,  и последующие  восемь лет  разводилась, судилась, искала  работу  и устраивала личную жизнь вольно, без ребячьего писка)

— Да  куда ему дитё сделать! —  презрительно фыркала Лида.  — У него  ж только фамилия такая, а толку — чуть!..

Однако внутри  знала, что  Толика  вины  в том  не  было,  и злилась по привычке, для завершенности панорамы. Тайком от мужа она давно уже сходила в женскую  консультацию.  Робея,  как  грешная  школьница,  переступила  порог кабинета и даже ойкнула — так ей показалось неприлично и стыдно то,  что она там узрела.

— Да  вы что, мать моя? С каких гор  спустились?  —  строго отчитала её пожилая  женщина —  врач. — Как же можно так себя запускать? Это  же дикость средневековая!

И  ещё  строже — медленно,  раздельно, как  дефективной —  выдала,  что каждая  уважающая  себя  женщина обязана  раз  в  полгода посещать кабинет и досконально обследовать состояние своей требухи. А раз она  этого не делает, то и не уважает себя,  не заботится о будущем потомстве,  не выполняет  свой женский долг и... та-та-та, и тра-та-та!..

И Лида Малафеева, которая в торговой перебранке могла отбрить и остричь наголо любого — хоть  врача, хоть академика, перед этой седой теткой оробела и  трусливо смолчала.  Она  дрожала  и  дёргалась,  пока докторша  совершала привычный осмотр,  и  так  стыдилась  своего  толстого  некрасивого  тела  и старушечьего белья, что почти ничего не слышала.

У нее оказалась частичная  непроходимость  чего-то,  какие-то  загибы и спайки.  Но  докторша бодро  пообещала, что дело это  непропащее,  что  курс лечения она уже  назначила,  и от  сегодняшнего  дня пациентка должна ходить сюда ежедневно  на  уколы и процедуры.  От слова "процедуры" Лиду  бросило в пот. Она  с детства панически  боялась  "процедур",  и даже с  уродующим  ее бельмом ни  за  что  не  соглашалась  расстаться.  Хотя  школьная  медсестра твердила, что операция эта простенькая и почти безболезненная.

Вышмыгнув из консультации с  пачкой назначений и  рецептов, Лида сунула их  в  ближайшую урну  и  решила, что  в это поганое заведение она больше ни ногой. А если Лида Малафеева чего-то решила, то слово держала крепко.

И  когда Толик издали заводил  разговор  — мол, зарабатывает  хорошо, в случае чего и один семью прокормит — Лида отрезала:

— Это чтоб у моих детей такая фамилия была? Не дождешься!

—  Зря ты так,  Лидуша, —  бормотал он по ночам, обласкивая её  большое теплое тело, — ведь годы-то уходят...

Она тогда стихала разнежено,  тыкалась носом в его костлявое плечо и не огрызалась, но и признаться  не решалась.  А утром перед работой  заходила в маленькую церковь святого Григория поставить свечечку Богородице. Молиться — не молилась. Стеснялась. Да и не умела  толком. Но справедливо полагала, что там, наверху, сами разберутся, кому чего надо.

Так прошел третий год их супружества, и четвертый, и пятый,  а небесная регистратура   не  спешила   с  исцелением.  Может,  карточку  пациентки  Л. Малафеевой  затеряли, а может,  посчитали,  что  детишки ей  —  крикливой  и некрасивой — ни к чему...

Анатолий  по-прежнему крутил баранку  (первая смена — вторая смена...), шуршал газетами и клеил  кораблики. Он всё реже  заговаривал о потомстве,  а Лида всё реже ставила свечу Богородице. Зато ругалась она  теперь постоянно, будто  оттачивала на  бессловесном  Толике  мастерство брани,  доводя его до виртуозности.

— Подкаблучник! — выкрикивала она, дребезжа поварешкой  по радиатору. — С таким жить — лучше сразу в петлю! С такой-то фамилией!

— Тихо ты! — унимала  её Маруська. — Чего бесишься? Ой, смотри,  Лидка! До беды доорёшься!

— До беды?! — взвизгивала Лида. — Вон она, беда! В комнате сидит! Носом по  буковкам  водит!  Видать,  ещё не  все  вычитал!  —  и  неожиданно пьяно всхлипывала — Хоть бы он делся куда-то с глаз!.. Хоть бы на недельку!..

—  Разведись,  если  невмоготу,  —  советовала  опытная   Антонючка,  — делов-то!

— Не-е-ет!.. —  ожесточенно тянула  Лида.  — Его теперь  с  площади  не выкуришь! Что  ж он, совсем  дурак? Думаешь, в общагу вернется? В комнату на восемь персон?..

Встречаясь  с Анатолием  на лестнице, Маруська, в полном соответствии с анекдотом о женской солидарности, нашёптывала:

— Да  что ты  в ней нашел, в  страхотине? Толстая, одноглазая, да ещё и стерва!

Но Анатолий на разговоры не велся, обходил Антонючку молча, как вещь.

— Вот уж точно, не мужик! — плевала ему вслед Маруська. — Дал бы ей раз по башке, сразу бы в доме стало тихо!..

Тут Анатолий оборачивался и отвечал обстоятельно и спокойно:

— Ты, Мария,  в своем дому разберись, а  в нашем я  как-нибудь без тебя справлюсь

—  Как же, справишься! — ехидно  хихикала  соседка. — Так  и  будешь до скончания веков при Лидке подкаблучником!

Анатолий про эти разговоры Лиде не говорил, дружбу не  рушил. Но только соседка возникала на пороге, молча уходил к своим корабликам и носу на кухню не высовывал. Это обстоятельство не укрылось от зоркого глаза супруги (того, что без бельма), и в симфонии появилась новая тема:

— Ишь  ты! — громко  вещала  она.  —  Подруги  ему мои  не  нравятся!.. Брезгует он моими подругами! А мне —  плевать! Квартира моя, кого хочу, того и зову!..

— Может, мне уйти, Лид? — лицемерно — кротко спрашивала  Маруська.  — А то не ко двору...

—  Сиди! — командовала  та и мстительно  добавляла,  — Тут, может, кому другому пора освободить территорию!..

...В канун Нового года  Анатолий Пермин работал во вторую. По  графику, без подстав —  просто так выпало.  И сколь не доказывал разъяренной супруге, что  сменщику  ещё хуже —  с  больной  головой  заступать  с  трёх  утра  по праздничному  расписанию — Лида  и  слушать не  желала. (Сама  она  работала неделю через неделю и была, как раз, выходная).

"Только  такому подкаблучнику!...  У  всех  праздник,  как  праздник!.. Конечно, с такой-то фамилией!.."

Откричавшись  и затворив  за  Анатолием двери,  она  привычно  грохнула поварешкой по радиатору и сообщила, явившейся на зов Антонючке:

— Гуляем, подруга! Мой  (тут  она  добавила весьма распространенное, но совершенно  непечатное  словечко)  на  смене, значит,  раньше  трех  утра не явится!..

Маруська шустро перетаскала  наверх  свой новогодний припас и  в четыре руки —  весело, без раздражающего покашливания  за стеной  — они  наготовили всяких  вкусностей  и  украсили  маленькую  настольную  ёлочку.  Покончив  с кухонными   делами,  сбросили   замызганные  халаты,   сделали   друг  другу причесочки,  приоделись  и  без  четверти  двенадцать  хрустально чокнулись, провожая  старый  год  "Рябиновой  на  коньяке",  а с  боем  курантов  опять чокнулись полусладким за то, чтоб "новый был лучше старого". Время за бабьей болтовней,  едой,  питьем и телевизором текло  быстро, прямо-таки утекало, и без  десяти три  Лида привычно  поджала губы и кое-как сдвинула  тарелки  на столе, освобождая место для чистого прибора.

— Сейчас явится, — сообщила неприязненно

— Так я пошла? — подхватилась Маруська

—  Сиди,  — скривилась  Лида. — Он же как? Рюмки не потянет!  Похватает всего наспех и в койку. А у нас, подруга, праздник долгий!..

Но Анатолий в три не пришел.

—  Сменщик,  видать, загулял, —  не обеспокоилась супруга, —  у всех жа праздник, как праздник! Только на моем дураке воду возят, кому не лень!

Передачи по  телеку не кончались, но Лида уже устала обсуждать платья и прически телевизионных див и заскучала.

—  Пошли по улице прошвырнёмся?  — предложила Маруська, гася сигарету в вазочке  с  оливье.  —   Сходим  к  торговому  центру,  там  ёлку  поставили здоровенную.

Лида  заколебалась: с  одной  стороны,  вроде, не  по  человечески — не встретить мужа с работы в праздник, а с другой...

— А!  — махнула рукой. — Сам  виноват!  Пусть  поволнуется, а  заодно и посуду приберёт! — И хитренько подмигнула Маруське здоровым глазом.

На улице было свежо и морозно. Чистый снежок празднично поскрипывал под подошвами. Ярко  горели фонари, смеялись люди, хлопали  пробки  шампанского, взлетали в небо разноцветные петарды, будто и не ночь вовсе.

— Гуляет народ, — завистливо вздохнула Лида. — Дружно, семейно, а мы... как  две дурочки  с  переулочка!.. И всё из-за этого  Спермина! — мстительно исковеркала она мужнину фамилию.

— Да ну его в болото! — отмахнулась Маруська и взяла Лиду под руку. — И чё ты  к нему всё вяжешься?..  Деньги домой несёт? Несёт! Бочок ночью греет? Греет! А больше с мужика взять нечего!

—  "Бочок греет"! — передразнила Лидка подружку. — Скажешь  ещё! Да  от него тепла, как от швабры!

Маруська захохотала и потянула  Лиду  к ярко освещенным,  разрисованным витринам торгового центра, Туда, где было особенно весело и оживленно.

Они  поахали  у  витрин,  обошли вокруг  громадной  елки, поглазели  на резвящуюся молодежь, лихо сдвинули набекрень ведро  на  голове  снеговика  и двинулись  к дому, старательно обходя  тёмные ледяные дорожки, по  которым с визгом и гамом раскатывались подростки.

На  воздухе хмель  быстро  улетучивался.  Маруська  все  чаще  потирала замерзшие щеки,  да  и Лида  чувствовала,  как  заледенели ноги  в тоненьких праздничных колготках.

—  Что-то  стало  холодать,  — со  значением  хихикнула Маруська.  — Но ничего, подруга! У меня ещё есть, чем погреться!

И Лида, которой уже до смерти хотелось чаю и под одеяло, неожиданно для себя согласилась.

Если бы кто спросил сейчас Лидку Малафееву, чего это она самостоятельно прётся в гости в такой час, она бы честно ответить не сумела. Огрызнулась бы — мол, не ваше собачье дело — и вся любовь! Но ведь зачем-то прошла она мимо своей двери? Даже контрольно не звякнула!

Ведь не в "Рябиновой на коньяке" дело — у самой есть. И не в разговорах с задушевницей — за ночь всем кости перемололи, аж язык вспух. И не  в  том, что не хочется  слышать, как сопит муж  Толик  — спящий, он,  как  раз, Лиде нравился. Потому что смешно подтягивал к носу острые коленки и складывал под щекой ладони, как ребенок.

Но  Лиде  Малафеевой,  толстой  одноглазой  кассирше  из  продуктового, мечталось совсем о постороннем.  Она хотела, чтоб вернувшийся с ночной смены муж крикнул, как  кричат  в фильмах все  американские  мужчины: "Дорогая!  Я дома!" И не получив  ответа, замотался  бы по  квартире,  захлопал  дверями, занервничал. И пусть бы не вдруг сообразил, что она у Маруськи, а помучился, погоревал, постоял в ожидании  под входной дверью.  И пусть  бы рванулся  на улицу к телефону — автомату обзванивать больницы и милиции. (Единственное, в чём   городское   начальство  сумело-таки   ущемить   нахальную   захватчицу жилплощади, так это лишить её домашнего телефона —  мол, тетке поставили как ветерану, а ей, Лиде, не положено).

— Ну, что, вздрогнули?  — вывела её из задумчивости Маруська. — Чтоб  у нас всё было, и чтоб нам за это ничего не было!

Лида нехотя улыбнулась и выпила.

К восьми утра, когда "Рябиновой" осталось на донышке, она  уже привычно горлопанила:

— Вот где он шляется, паразит?! Под какими юбками шарит?!

— Да  спит  он  давно!  —  урезонивала  ее  Антонючка.  —  Десятый  сон досматривает!

— А  жену  с Новым годом  поздравить  не надо?! — ярилась Лида.  — Вить знает же, гад, где искать!

— А чё  тебя  искать?  — усмешливо  —  невинно  таращилась Маруська.  — Подумаешь, пропажа! Может, он ещё не соскучился!

Даже сквозь затуманенные "Рябиновой" мозги, Лида почувствовала в словах соседки некоторую пакостность, но слезть с объезженного конька уже не могла. Таким обидным  показалось ей  невнимание супруга,  в такие горькие  дребезги разбилась тайная мечта  об обезумевшем от страха и беспокойства  Толике, что комок застрял в горле и противно — предслёзно — защипало в носу.

— Ну, и черт с ним! — она так бухнула кулаком по столу, что подпрыгнули вилки, а Маруська недовольно  переставила на  буфет хрупкие бокалы. —  Он не соскучился, а я — и подавно!

Лида допила свою рюмку и стала решительно раздеваться.

— Ты чё, стриптизируешь? — не поняла Маруська.

— Сегодня буду спать у тебя, — Лида с деревенской бережностью стягивала дорогие колготки. — Пусть покрутится!

— А долго? — обеспокоилась Маруська. — Ко мне могут гости прийти

"Гости" как  множество  — была явная гипербола.  Проще говоря, перебор. Гость  у Маруськи был один — приёмщик стеклотары Гриша. Захаживал он нечасто и задерживался ненадолго — до утра. Но Маруська не уставала расписывать Лиде его замечательные мужские и человеческие достоинства. И такой уж он вежливый — прям через  слово говорит  "извиняюсь"! И ласковый — не  лезет, как пьяный кабан, а всегда  с  уговорами! И заботливый — в прошлый раз такую  селедочку принес, что любо-дорого! О том,  что "заботливый" Гриша сам же эту селедочку и  стрескал  под  ее,  личную,   бутылку  "Столичной",  Антонючка  политично умалчивала.

— Не боись! — ухмыльнулась Лида. — Успеешь бутылки сдать! Не помешаю!..

...Проснулись  подруги,  когда  за  окном  синело.  Лида даже  сразу не разобрала —  то  ли  спала совсем чуть,  то ли уже вечер. Оказалось,  вечер. Половина  шестого. Маруська,  бледная  и  лохматая, покашливая  поплелась  в ванную и застряла там надолго.

— Ты чего, потопла? — не выдержала Лида. — Дай мне хоть ополоснуться, а то такую лахудру дома не примут!..

Обида  на Толика во  сне начисто улетучилась,  и Лида  предвкушала, как после утомительной новогодней ночи, она мирно посидит  у телевизора в  чисто прибранной квартире, попьёт  чайку  с  тортом под  знакомый шелест  мужниных газеток и  часов  в девять уляжется в собственную постель, по которой успела соскучиться.

Маруська вышла  из  ванной  прибранная, но  не посвежевшая.  Намазанные глаза и губы только  подчеркивали нездоровую бледность кожи и мешочки отёков под глазами.

—  Мамочки!  — охнула Лида. — Что ж это, и я — такая красавица?  —  она рванулась к зеркалу.

— Не, — покривилась Маруська. — Ты ещё лучше...

В  Антонючкиных   словах   не   было  снисходительности,  как  не  было деликатности в  Лидином  восклицании, а потому развивать эту  тему  не имело смысла —  только полаешься.  Лида быстро  умылась холодной водой,  вытерлась вафельным  полотенцем  и почувствовала, как к  щекам прилила  кровь. Волосы, жесткие от  обилия лака,  она разодрала  щеткой и,  поскольку они  все равно топырились,  как старая  солома на крыше, затянула на затылке резиночкой. Не церемонясь  (твое,  мое — соседское!),  намазала  шелушащуюся  после  мыла и холодной воды кожу Маруськиным кремом, припудрила её  же  пудрой и  осталась довольна: не красавица, конечно, а будто и не гуляла всю ночь — такая, как и вчера.  Да и  платье,  аккуратно развешенное на спинке стула, не замялось  и выглядело по-прежнему празднично.

—  Ну,  я пошла?  —  она подхватила пальто и,  ленясь надевать, неловко зашарила в кармане в поисках ключа.

— Ты чё, думаешь не откроет? — кольнула напоследок подруга

— Может, спит ещё,  —  рассеянно ответила  Лида, но в  душу ее внезапно закралась  какая-то неуверенность  и  робость.  Чтобы  отогнать  непривычные ощущения, она  тряхнула  куцым хвостиком на затылке и предложила,  —  Ты вот что... Если  Гришка не явится,  давай к нам. Чаи погоняем. Знаешь, какие чаи мой заваривает? Закачаешься!

— Сама качайся!  — отмахнулась Антонючка. — А у меня по плану — медовый вечер! — и подмигнула Лиде Малафеевой вполне блудливо.

Возле обитой коричневым дерматином двери Лида помедлила, взвешивая, что лучше: позвонить нагло, сердито или открыть своим ключом  и весело крикнуть, как в тех красивых фильмах —  "Дорогой! Я дома!" Но решив, что  "дорогой"  — это  уж слишком,  просто  отрыла  дверь и  тихо  просочилась  в переднюю.  В квартире было темно. Привычно найдя  кухонный  выключатель, Лида зажмурилась от  явившегося  ее  взору безобразия:  стол  был  завален  грязной  посудой, очистками и объедками.  На блюде, среди завядшей петрушки и листиков салата, мерзла утка-инвалид без ножек, а в салате-оливье торчал разбухший окурок.

— Ну. гад!  — прошипела  Лида,  тяжелым  шагом командора  отправляясь в комнату. — Даже убрать не удосужился! Ну. я тебе сейчас выдам!..

Но  опробовать  на  Толике новое словосочетание не пришлось по  причине того,  что  Толика в комнате не было. Супружеская  кровать, о которой успела заскучать Лида,  покрытая разноцветной капертой, пушащаяся  подушками,  была холодна, строга и несмята. Лида зачем-то  понюхала подушку, будто  старалась уловить  запах  измены,  но  ничего  нового не унюхала, Наволочка  чистая  — синька,  крахмал —  высушена  на  морозе, а  потому пахнет особенно свежо  и неиндивидуально.

В  тесном коридоре  на  плечиках висела  новая кожаная куртка с меховым воротником, стояли добротные зимние ботинки, и Лиде показалось на мгновение, что  Толик просто решил спрятаться, разыграть ее, как маленькую.  Но она тут же одернула  себя —  вот  еще! Не в  дорогой же  куртке  он был на смене,  а значит... Значит!

Лида вспомнила, как кричала  мужу,  что дорогие вещи не для того, чтоб, значит, обтерхивать  их на троллейбусном сидении. И  не затем,  значит, чтоб пускать пыль в глаза девчонкам —  диспетчершам, а совсем для других  целей . Чтоб, значит, выйти куда-нибудь по-людски, торжественно, под руку.

"Да куда мы с  тобой выходим? — удивился тогда Толик.  —  Работа — дом, дом —  работа! Так и жизнь  пройдет,  ни разу  не  наденешь!"  "И не надо, — запальчиво отвечала Лида, — целее будет!" Потом задумалась, а куда бы она, и правда, могла выйти с мужем? В  театр? Привычки  нет. В кино  — несолидно. В ресторан — дорого.  А  подруг, кроме Антонючки, не нажила. Стал быть, и идти некуда. Разве что, на выборы. Но выборы — летом, там уж другие наряды...

Лида  пошла  на  кухню,  пристально  пересчитала  испачканные  тарелки, укрепляясь в  уверенности,  что мужа Толика ни ночью,  ни днем дома  не было вовсе. Не  являлся. Она выбросила коричневый  вонючий  окурок и  стала  есть прямо из салатницы большой ложкой,  не замечая,  что оливье подкисло. Пустую салатницу поставила в мойку и взялась за утку. Холодный жир  неприятно лип к зубам, но Лида не замечала. Она  пыталась думать, что за сюрприз преподнесла ей судьба,  но  и  думать не  получалось. Мысли расползались, как кролики по лужайке.  Потому что  предыдущего  опыта  не  было — не  на  что  опереться! Оставалось кушать и ждать.

Чтобы как-то занять себя,  Лида  решила  прибраться.  Мелькнула боковая мыслишка, что рано или поздно явится,  голубчик,  а она — в чистой квартире, оскорбленная,  молчаливая —  сядет перед телевизором с чашкой кофе в руках и на все его мольбы и оправдания даже бровью  не поведет, будто нету. Запихнув в холодильник все, что еще годилось для употребления, смахнув в ведро утиные кости,  она быстро  перемыла  посуду, закипятила  чайник и  приготовилась  к гордому молчаливому отпору. Внутри, где-то  под  ложечкой  росло нетерпение. Там, под этой самой ложечкой, пощипывало, ежилось  и сдавливало в комок, как перед ревизией. Можно было, конечно прогнать мурашки "Рябиновой на коньяке", но Лида хотела быть строгой и непривычной, чтоб муж покрепче испугался.

В девятом часу она  решила,  что молчать, конечно, будет,  но чайник на голову паразиту вывернет обязательно. А там поглядим, кто громче заорет! Она потрогала красный в белый горох бок чайника и снова зажгла  газ. Попробовала посидеть  в  кресле  перед  телевизором,  но от веселой новогодней комедии с любимыми  артистами  в  главных  ролях захотелось  плакать. Чайник  тоненько засвистел, Лида резко крутанула горелку и уставилась в кухонное окно. "Убью, — мрачно  решила она, — пусть только явится! — и  вдруг всхлипнула  хрипло , горлом, — Господи! Пусть явится! Пусть только живой!.."

Будто отвечая ее молитве, затрезвонили, и Лида с перехваченным горлом и непросохшими еще  глазами рванулась в коридор, распахнула двери и сникла. На пороге  стояла улыбающаяся  до ушей  Антонючка.  Сзади топтался красномордый Гриша, старательно изображая на топорной ряшке любезную праздничную улыбку.

—  Тут кто-то на чаи приглашал? — игриво хихикнула Маруська. — Вот мы и зашли!

Лида,  как стала  неподвижно  на пороге, тупо глядя на Гришу,  так и не посторонилась.

—  Извиняюсь,  конечно, —  забасил  приемщик  стеклотары,  —  но  ты не подумай... Мы не на  халяву. —  Он выхватил из  кармана куртки ополовиненную бутылку "Рябиновой на  коньяке" и  предъявил ее, как пригласительный билет в клубе.

— Ну, чё ты?  — Маруська  теснила остолбеневшую Лиду вглубь коридора. — Боишься, твой не одобрит? Поцапались, что ли?

В  ответ Лида вся обмякла, как надувная игрушка, из  которой  выпустили воздух, опустилась на табурет и тоненько завыла:

— Не-ту!... Нету его!...

— Преставился, что ли?  — осторожно предположил Гриша и  замолк — таким огнем полоснул его Лидин яростный глаз. Тот, что без бельма.

—  Толком говори!  —  допрашивала Лиду обстоятельная Антонючка. — Ушел, что ли?

—  Да  не  приходил вовсе!  — закричала Лида. —  Совсем не  приходил со вчера! Духу его  тут не было,  понимаешь?!. Ох,  чуяло мое сердце!..  Ох, не надо было у тебя ночевать!..

— Нашла виноватую! — обиделась Маруська. — Сама же напросилась!

— Так, бабы, кончай  голосить! —  Гриша взял инициативу в свои  руки. — Давайте по порядку!

Перебивая друг друга, бестолково  и длинно, подруги  расписали знающему человеку новогоднюю ночь, прямо с того момента, как Анатолий Пермин ушел  на смену, откуда до сей поры не вернулся.

—  Та-а-ак...  —  протянул Гриша. — И из-за  чего паника? Загулял мужик маленько, какая беда?

— Да  не загуливал он никогда! —  прорыдала Лида. —  Не было  такого за ним!..

—  Ну, когда-то  и  я  не  загуливал. Потом загулял по первой, —  Гриша изобразил на лице мечтательность, — а потом втянулся.

— Нашел время хихоньки строить, — дипломатично одернула его Маруська

—  Нет, правда, — не  унимался Гриша,  —  пошел  человек  на  работу. В новогоднюю  ночь.  А в новогоднюю ночь  на  работе что  делают?.. Правильно! Отмечают! Вот и твой после смены отметил

— Да он капли в рот не берет! — защитила Лида Толика

— Правильно,  — не  сдался  Григорий.  —  Значит, выпил без привычки. И развезло. А что  в таком случае делают кореша?.. Спать  укладывают! Так что, будь спок: проспится — явится!

Лида  вытерла зареванные  глаза,  и  в  душе  ее  затеплилась  надежда. Слабенькая, как огуречный росток и такая же настойчивая.

—  Ну, все! — подвела черту Маруська. — Чем  слезы лить, давай-ка лучше подлечимся!

Лида, нехотя, провела их на кухню, вынула из шкафчика рюмки, подсохший, заветренный сыр и трудно, будто через судорогу в горле, выпила первую. Стало теплее. Ёжик  под ложечкой  опустил  иголки, размяк  После  второй  он будто заснул, а после третьей — пропал вовсе.

Добили Маруськины полбутылки. Лида достала еще. И стало совсем душевно. Гриша подмаргивал Лиде, игриво щипал Антонючку за крутое бедро. Та хихикала, притворно  била  его  по  руке,  а  сама  придвигалась,  как  поближе.  Лида усмехалась  завистливо,  и  огуречный   росток  надежды,  как  в   повилике, запутывался в бурно растущем привычном озлоблении на мужа.

—  Как вы думаете, —  отвлекла расшалившихся гостей, — может, он у бабы какой?..

— А что? — беспечно отозвался Гриша, — Надо же мужику развеяться! Он же у тебя не инвалид!

—  Не  инвалид.  Пока! — согласилась  Лида и пригрозила, — Вот заявится домой, сразу станет инвалидом!

Гриша заржал, Маруська подхихикнула, а Лида,  поджав губы, представила, как отметелит Толика почем зря. Но это будет потом, а пока...

Пока что ее воображение рисовало  картины  одна  другой  омерзительнее: пьяненький  бессловесный  Толик рядом с развратной  размалеванной  девкой  в черных  чулочках и  туфельках  на  острой  шпильке. Девка  щекочет  ему  нос длинными волосами,  царапает маникюром  ребристую грудь,  а потом высовывает острый змеиный язык и...

— Сучка! Шлюха! Я ей все патлы повыдираю! — неожиданно завопила Лида, и гости вздрогнули и примолкли. — И живут же  на свете  такие бесстыжие! Лезут на чужих мужиков, как на собственных!

— Сдурела! — поставил диагноз Гриша

— Это кто же тут бесстыжий? — недобро прищурилась Маруська, примеряя на себя Лидкину  словесную обновку. — Кто  это шлюха?..  Та, что мужику радость даст  без ЗАГСа,  или которая законно  ест его поедом? Как ржавчина постылая точит на законных основаниях!

— Правильно, — поддержал Гриша. — Без штампа — самая любовь!

— Это я — ржавчина?!  — Лида подскочила с табуретки, набычилась, уперла руки в боки и изготовилась к перебранке.

Но Маруська  Антонюк не испугалась —  не пальцем  деланная! Она  встала против Лиды смело, чувствуя спиной горячую поддержку приемщика стеклотары, и закричала громко:

— Да как  он вообще  с тобой столько лет жил?! Умом  не  постигнуть! Ни кожи, ни рожи,  а претензий —  как у принцессы! Не пьет  — плохо! Не бьет  — плохо! Дома сидит — и того хуже! Ну, вот теперь и получи! Сиди, сопли жуй!

Лида поперхнулась обидой.  Нет, всё, что проорала Маруська, она  и сама себе не раз говаривала, всё-таки не совсем же дура — но тайно, про себя, под одеялом. А вот от единственной подруги  получить такую пилюлю не чаяла. Нос, губы, глаза быстро пухли, наливались  соленой влагой.  Но плакать при  этих, даже слово к ним подбирать  не хотелось, она  не  могла. Молча, так  задавив комок  в  горле, что  жилы  выступили  на  толстой  коротковатой  шее,  Лида двинулась  в  коридор,  распахнула  входную  дверь  и   указала  пальцем  на лестничную клетку.  Гриша не артачился — прихватил остатки  и пошел  вон.  А нахальная Маруська и тут не двинулась с  места.  Стоит себе  —  руки в боки, лыбится нагло, будто еще чего-то не договорила, еще и ногой дрыгает. Но Лида антимонии  разводить  не  стала —  выволокла,  вытолкала взашей  и  коленкой наподдала напоследок.

— Уродина! Жаба! — завизжала Антонючка под дверью. — Чтоб  ты всю жизнь на себя в зеркало смотрела!

Лида хлопнула дверью и тихонько завыла.

Всю  долгую  ночь  Лида Малафеева то  плакала, то  подвывала,  сидя  на табуретке в коридоре. В перерывах между вытьем много и жадно  ела и кидалась на каждый кошачий шорох на лестнице. Еле дотянула до пяти и жалкая, опухшая, измученная покатила в троллейбусный парк.

Заспанная вахтерша пустить Лиду на территорию категорически отказалась. Видать,  школу прошла ту же, что и  Малафеева — "Люди, будьте бдительны!". А может,  как   всякий  маленький  человек,  упивалась  возможностью  проявить служебную власть. Лида просила, молила, рассказывала сбивчиво, что вот, мол, муж,  водитель Пермин не пришел со  смены. Да  не  сегодня,  а  ещё вчера! А такого  в  жизни не бывало!.. И про праздник  зачем-то рассказала,  и бывшую подружку  Маруську  приплела невесть на  что!.. Вахтёрше  было  интересно  — все-таки  живые переживания вместо скучного ночного  сидения в  каптерке,  и потому отпускать  Лиду  она  не  торопилась —  ждала, когда та пустит сок. И Лида, действительно, захлюпала.

—  Ну,  ладно, —  смилостивилась охранница, —  Сейчас  в  диспетчерской узнаю, — и пошла в каптерку к телефону.

Лида  спешно утерлась, замерла  у блестящей никелированной вертушки. Ей казалось,  что  прошло  уже Бог знает сколько  времени, а  вахтерша  все  не возвращалась. "Небось,  тары-бары разводит", — неприязненно подумала она, но вслух высказаться поостереглась.

— Ну, девушка, не знаю, — вахтерша сложила брови сочувственно, домиком, —  диспетчер  говорит,  не  было  его сегодня.  Не  вышел. Они  и  в журнале поставили — "болеет"

— А вчера?..

—  А что вчера? Говорит, отработал. Путевку сдал. В журнале расписался, а больше они ничего не знают...

— А куда пошёл, не говорил?

— Да  ты что, милая? — возмутилась вахтерша. — Вчера и диспетчер другой был! И вахта другая!

—  Может, сменщику  сказал?  —  Лида опять всхлипнула. —  Или в  отделе кадров!..

—  Может,  и  сказал, — успокоила ее вахтерша. — А может,  и не сказал. Сменщик сейчас на линии. А  кадровичка раньше девяти не приходит.  А ты что, думаешь, если мужик налево пошел, он в кадрах докладывает?

На  проходной  не было ни  стульев, ни  скамейки, а то  бы Лида села  — такими  чужими,  ватными  стали вдруг  ноги.  Вахтерша  заметила неладное  — залопотала, заохала, потянула ее  к себе в  будку  и  усадила  на  короткую, заваленную тряпьем кушетку. На  полу кипел  электрический  чайник, охранница бросила заварной пакетик в глиняную кружку, положила четыре куска рафинада и налила доверху кипятка. Лида, обжигаясь, глотнула.

— Ты размешай, размешай, — охранница присела рядом и уже без служебного высокомерия жалостливо подперла щеку ладонью.

— Пермин — это такой чернявый, тощенький? — участливо спросила она.

Лида судорожно кивнула.

—  Вспомнила, — вахтерша сама  позвякала ложечкой в  Лидиной  кружке, — шустрый такой и вежливый. Всегда здоровался, с праздниками поздравлял...

Лиде стало по-настоящему страшно от того, что вахтерша сказала о Толике в прошедшем времени,  и  она опять  зашмыгала.  Вахтерша  тактично  вышла на воздух,  давая  Лиде  выплакаться,  тем  более,  что  возле  заблокированной вертушки уже топтались люди.

"Господи,  —  мысленно  взмолилась  Лида,  —  верни мне  его  живого  — здорового! Честное слово, я ему  больше слова  плохого не скажу! Обзывать не буду! Пойду к врачихе лечить свои загибы и рожу ребеночка, как он  хотел!  А не получится — возьмем в детдоме, вырастим. Если с маленького растить, уже и не важно, что не твой!..  Только пусть вернется!.. А я сделаю операцию... от бельма...  и ещё на диету сяду... и стану бегать по утрам... и кораблики его никогда не стану  ломать — пусть балуется. А летом поедем с ним в деревню  к свекрухе, уважу, наконец,  познакомлюсь... И Антонючку  больше  на  порог не пущу..."

Пока Лида заключала  сделку с Богом,  подошел девятый час, и на  работу потянулась вереница  управленцев. Вахтерша кому кивала, у кого требовала  "в развернутом виде", кому  почтительно  кланялась,  почти лебезила. А когда  к вертушке подошла женщина в норковой шапочке, поманила Лиду к себе.

— Вот, Генриетта Федоровна,  жена  Пермина, — пояснила  она, — говорит, что с новогодней смены не был дома. А сегодня и вовсе не вышел...

— А я что могу сделать? —  раздраженно спросила Генриетта  Федоровна. — Как праздник — так просто беда! Водители пьют, а у руководства голова болит!

— Да не пьёт он! — снова заплакала Лида. — Ни капочки!

— Закодировался, что ли? — заинтересовалась кадровичка

— Не-е-ет... просто так...

— Просто так?! — поразилась кадровичка. — А ну-ка пошли!

Она подтолкнула Лиду к вертушке и повела за собой.

В кабинете, сплошь заставленном стеллажами, Генриетта  Федоровна  сняла пальто, переобулась и, оставив Лиду стоять возле стола, вышла. Вернулась она минут  через  сорок.  Причесанная,  подмазанная,  повеселевшая,  с   запахом табачного  дыма  —   видно,  успела  обменяться  с  подружками  праздничными впечатлениями.

—  Да  вы  садитесь,  — радушно пригласила она,  —  Говорите,  водитель Пермин? — и не  дожидаясь  кивка,  быстро нашла нужную папочку. — Та-а-ак... Пермин Анатолий Васильевич... Угу... Женатый... бездетный, — она шаркнула по Лиде небрежным взглядом. — Трудовая  на  месте... благодарности... порицаний не имел... очередник... А что вы, собственно, хотите узнать?

Лида,  собственно,  хотела  узнать, где  находится  сейчас  ее  женатый бездетный  очередник, но  она  только  всхлипнула  и прижала руки  к  груди. Кадровичка отвернулась к телефону:

— Алло, диспетчерская? Люся?  И  тебе всего  самого лучшего... Да-да... Спасибо, дорогая... Я к тебе с просьбой. Узнай там у  ребят о Пермине... Тут жена  его  сидит, плачет...  —  Люся,  видно,  пошла  узнавать, а  Генриетта Федоровна, зажав трубку меду ухом  и плечом, долистала до конца личное дело. —  Да-да, слушаю... Ничего?... Понятно... А  кто у него сменщик? Гаврилов?.. Ну,  спасибо... Вот что, Лидия Ивановна, — профессионально запомнила  имя  — отчество  из  "автобио",  —  я  вам  дам  телефон  его  сменщика,  может  он прояснит... А если нет, обращайтесь в милицию.

Сменщик  Гаврилов Лиде ничего нового  не сообщил,  не знал.  В  милиции равнодушно   сказали,  что  по  горячему  разыскивают  только  малолеток.  А поскольку Анатолий  Пермин  —  человек  вполне взрослый,  то к поискам можно будет приступать недельки  через две, когда станет ясно, что он не у любушки — голубушки, не запил и не уехал к родне. А по больницам и моргам жена может поездить  самостоятельно.  Но  приметы  на  всякий  случай  взяли  и  велели справляться.

Лида  бросилась   в  свой  продмаг,  рыдая  выложила  заведующей  горе, выслушала утешения,  в  которых  было больше любопытства,  чем сочувствия, и получила отпуск без содержания.

Всю  неделю  она  носилась,  как  дворовой  бобик: объезжала  городские больницы, бывала в моргах,  которые, чтоб не  раздражать  народ, именовались приемниками  — распределителями, часами  сидела в милицейских  коридорах,  в ожидании  сводок по городу  и слала  в деревню отчаянные  телеграммы, умоляя Толикову родню сообщить о его приезде, если только он к ним приедет.

Ночами лежала без сна и молилась короткой молитвой. "Господи, помилуй!" — твердила она, уже не обещая ничего, а только прося о снисхождении. А когда становилось  совсем  тошно,  перебирала  мужнины  поделки  —  целая  эскадра парусников  сиротливо  пылилась  на  шкафу.   Она  снимала   их,  перетирала фланелькой, ставила на блестящий, похожий на водную  гладь полированный стол и, казнясь, думала, что не даром Анатолий мастерил кораблики — видно,  хотел уплыть от опостылевшей жены, вечной брани, придирок, ее гулянок с Маруськой, от скучного без деток дома. Вот и уплыл...

Она опять зачастила в церковь  святого Григория, ставила свечки Николаю — угоднику, покровителю путешественников. А уж оттуда — в милицию, больницы, морги  и  на  телеграф.  Милиционеры  грубили,   регистраторши  в  больницах отмахивались, как  от мухи,  из деревни, где Толик давно считался отрезанным ломтем, пришла телеграмма  в одно слово — "Нету",  и  только в  морге всегда встречали  приветливо  —  видно,  надоедало им  общество  жмуриков, хотелось живого  общения.  Кадровичка  Генриетта  Федоровна,  старательно   изображая сочувствие, сообщила Лиде, что раз такое дело, они просто вынуждены  уволить водителя  Пермина   до   выяснения  обстоятельств.   Потому  что...  ну,  вы понимаете...  транспорт должен работать без  перебоев, а транспорт без людей не работает... и та-та-та... и тра-та-та...

Лида Малафеева,  истратив две недели "без содержания", вышла на службу. На липучие расспросы товарок отвечала односложно, а то и просто не отвечала, за кассой сидела задумчивая, на  покупателей не орала, чем у  одних вызывала недоумение,  у  других  —  досаду.  Не  так  много  развлечений  у  простого обывателя, чтоб лишить его удовольствия поскандалить в магазине!

Еще через две недели явилась с повинной Маруська. Плакала, жалела Лиду, просила прощения. Но что-то показалось Лиде — странное, лживое в Маруськиных слезах, а потому, хоть и простила, но рюмок на стол не поставила. И Маруська умелась недовольная — вроде, как задаром плакала!..

В ежедневных заботах человек лечит любое горе. Не забывает потерю, но к сороковому  дню  переплавляет  её  в  печаль.  А  потом  и печаль выцветает, становится  мимолетной  грустью —  моментами,  когда  вспомнишь. Но  это — в ежедневных заботах. А у Лиды  Малафеевой забот не  было. Работа не  занимала голову —  жми на кнопки да отсчитывай сдачу, и все дела.  Домашние хлопоты у одинокого человека невелики  —  Лида  уже  не бегала  с  тряпкой  за  каждой пылинкой и не выдумывала  борщей с пампушками — клюнет сухое, запьет  чаем и даже не заметит, что съела. Она очень похудела,  стала почти  стройной, но и это  не  радовало  — ушила наспех одну юбку  да  так  и ходила, не меняя.  В раковине копилась  посуда, по углам — пушистая серая пыль, и только парусные кораблики  на  блестящей  глади  стола  выглядели ухожено  и нарядно. Плыли, плыли, плыли куда-то... Может быть, за счастьем, а может быть, просто так...

Анатолий  Пермин  вернулся   домой  с  первыми  весенними  лучами,  как жаворонок.  У  Лиды  перехватило дыхание и запрыгало сердце,  когда  в замке заворочался ключ. Вскочила, чтоб бежать в коридор, но ноги не понесли  — так и  осталась  стоять, схватившись  рукой за  столешницу и до  предела раскрыв глаза, один из  которых смотрел с боязливой  надеждой,  а второй —  привычно туманился за мутной цыплячьей пленкой.

Толик  вошел в  дом  непривычно тяжело, ударился плечом о косяк, грязно выругался.  Мятый, бледный,  не  снимая обувки,  он  пошел  к  холодильнику, вытащил  стоявшую  с  Нового  года  "Рябиновую"  и  жадно хлебнул  прямо  из горлышка. Лида так боялась, что он ей примерещился, что стояла, не шевелясь, только воздух ловила ртом, как  карась на берегу.  Широко раскрытым, налитым радостью  глазом, она  всё же уловила перемены — другой Толик,  воспаленный, опухший,  вонючий сидел перед ней на табуретке, глотал пойло и нисколько  не опасаясь, нагло щурился прямо  ей в лицо. Но он  был живой, не искалеченный, хотя и не совсем здоровый.

— Родненький! — наконец, выдавила Лида и часто зашмыгала носом. — Где ж ты был так долго?

— А что не так? — ухмыльнулся муж. — Соскучилась, что ли?

—  Соскучилась!  Извелась  вся!  —   она  протянула  к  нему  руку,  но дотронуться не решилась. — Где только не искала!..

—  И  где же не  искала?  — Толик  смотрел на нее  в упор, неприязненно скривив уголок рта.

—  Везде  искала...  и  Богу  молилась...  и матери  твоей  писала,  да бестолку... но  ты не думай... главное — вернулся! — она рванулась в ванную. —   Сейчас  помоешься...  отдохнешь...  а   все  разговоры  —  после...  как выспишься...

— А о чём это мне  с тобой разговоры разговаривать? — выплюнул ей вслед Толик. — Может, о любви?.. Или о детках, которых у тебя не будет?

Лиду, как  кипятком  ошпарило.  В  голове  загудело,  к  горлу  подошла тошнота. Вот  оно  как!  Выходит,  знал.  Прижимая к груди затрясшиеся вдруг руки, она села на край ванны

— Ну, чего примолкла? — не унимался Толик. — Язык сглотнула?

— Я... хотела сказать,  — Лида тихо заплакала, — да всё  боялась...  Но теперь... когда ты вернулся...

— А я не вернулся, — отрубил муж, — так что, можешь не суетиться

—  Толик, родненький, — уже в голос  плакала Лида, — не говори так!.. Я же не безнадёжная!.. Врач говорит, если лечиться, всё получится!.. У нас ещё будут дети! Твои дети! Твоя фамилия!..

— Да чтоб у моих детей такая мамка была?! — Толик брезгливо сморщил нос и захохотал. — Такая одноглазая стерва?!. Не дождёшься!..

— Так чего ты пришел? За вещами? Бери, — Лида вдруг успокоилась. Не то, чтоб успокоилась, а как-то обессилела.

—  Что?  Барахло? —  куражился  Толик.  —  Не-е-ет,  голубушка! Ты  мне квадратные метры  отдашь!  Ровно  половину! А если по-хорошему не захочешь — отсужу!  И мамашу свою  из деревни выпишу! И  баб  сюда  водить буду,  когда захочу! И водку пить с дружками! — он  взял поварешку и изо всех сил грохнул по радиатору.

Пока Толик говорил о детях, Лида ещё чувствовала вину. Когда пригрозил, что не  вернулся, всё стало  без разницы.  Но покушение  на квадратные метры Лида Малафеева снести не могла.

— А выкусить не  желаешь?  —  она  поднесла  к  носу  Толика  тщательно скрученную фигу. — Такое ты видел?

Водитель троллейбуса Пермин за свою  трудовую жизнь видел и не такое, и потому не испугался. Он схватил Лиду за  кисть и больно, до хруста  вывернул её в  сторону. Но Лиду уже понесло. Не обращая внимания на боль, она шипела, брызжа слюной, прямо в бесстыжие глаза мужа:

— Навалялся по  чужим постелям, кобель?!. А теперь метры?!,  Да чтоб  я тебе  хоть сантиметр  отдала?!  Не  дождешься!  Такому-то  гаду!..  С  такой фамилией!..

Тут  произошло  то,  что навсегда изумило Лиду Малафееву,  сильнее, чем первая брачная ночь. Анатолий Пермин, смирный непьющий подкаблучник, залепил ей  такую оплеуху, что она  даже не поняла: в голове набат или это  звонят в двери. Оказалось, и то, и другое.

—  Ну, что, подруга?  —  весело  поинтересовалась Маруська.  — Получила сокровище?

—  Садись, Мария!  — радушно пригласил Толик. — Тяпнем по  маленькой за всё хорошее! — и не обращая внимания на Лиду, будто её и не было, они выпили и дружно захохотали.

Лида тихо поднялась, молча ушла в комнату и притворила  за собой дверь. Но в уши все равно настойчиво лез пьяный гогот.

— Вот, что она там делает одна? — кричал Толик. — В телек пялится?  Или носки вяжет? Вить это ж с тоски сдохнуть!

— А ты, как соскучишься, опять приходи! — смеялась в ответ Антонючка. — Гришка доволен, говорит, ты заместо сторожа в павильоне вполне годишься!..

Лида Малафеева, крикливая одноглазая кассирша из  продуктового,  смирно сидела  в кресле напротив  стола, по блестящей поверхности  которого на всех парусах  летела игрушечная эскадра, и думала, что все  у нее теперь  хорошо. Как у всех.. Муж на кухне пьет "Рябиновую на коньяке", а кто сейчас не пьет? Только больные! А то,  что руку поднял — сама  виновата,  доигралась. Плохо, что с работы  уволили, но и это дело поправимое —  она сама  пойдет завтра к кадровичке Генриетте Федоровне, вымолит, выплачет назад это место, расскажет о своей беде.  Небось,  сама баба.  Поймёт. И  ещё... Надо зайти в  церковь, поставить три свечечки. Господу Богу — что услышал. Николаю — угоднику — что сберёг. И Богородице — впрок, на будущее.

Обдумав  завтрашний  день,  Лида решительно  сняла  со стола  корабли и переставила  их на  старое место —  на шкаф.  И  теперь она парили высоко  — высоко. Не плыли — летели  куда-то.  Может  быть, за счастьем, а может быть, просто так...

Число просмотров текста: 899; в день: 0.57

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

0