Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Виталий Диксон: Жизнь и творчество в литературной критике и публицистике
Хоменко Валерий
Диксоническая «ёптыть», иль «Ёксели-моксели» аллитератора-каламбуриста Ди Ксона

(Фельетонируя по мотивам романа-пасьянса В.Диксона «Ковчег обречённых», Восточно-Сибирское книжное издательство, 1999)

Валерий ХОМЕНКО, кинорежиссёр (подписано: Яков Серпов-Молотов).

КАПИТАЛ: Настоящий деловой журнал (Иркутск). - №12(67). – 2000, июль. – СС.34-37.

    Если «ёксели», как и  «моксели», перевода, полагаю, не требуют, то редко из немногих (по убеждению господина Диксона) исконно русских слов  «ёптыть» (ударение на «ы») – аналог эллинистического  epigenesis, т.е. эпигенетика,  иначе, феномен  разного рода  образований  в результате вторичных процессов.  Классический пример филологической эманации понятия – у Н.С.Лескова: клеветон, мелкоскоп и т.д.  Но под пером Кормчего «Ковчега» явлена виртуозная абсолютизация приёма – он так трансплантирован в ткань текста, что гипертрофируется уже в жанр.

    Я даже как-то слышал на эстраде «металлистов», изысканно ревевших: «Прочёл Киркоров Кьеркегора, /Чтоб, просочась, песочить в Сочи./ Ест в сквере скверная Егора/ Лихая лига чьи-то очи». Это, так сказать, стихомодуляция – по такелажу «Ковчега».  Или вот: «Кокарекатура на кукарекушку тоскукукующую». Ещё: «Шанс  шансонье  в шалашике шалашовки». А это, если память не изменяет, кажись, речёвка энкавэдээнщиков: «Не на Лубянку, не к Ежову, / За гонорею – гонорар, / Бернарда Шоу – на ток-шоу/ Тащил товарищ как товар». Частушка-чекушка.

    Если копнуть, не ленясь, в трюмах «Ковчега обречённых» - россыпи  сокровищ  диксонизма. Гениальные: количество католичества; качество казачества. Почти: рапсодия распада с фиго-фугою с маслом.  Превосходное: ветеран ветеринарии в Туле притулился. Отлично: партийцы-патриции и парии партии! Неплохо: рота Эрота; эрекция реакции;  из «правдистов» праведник; вридакция; вечность или вещность; стерильно-стильная  репетиция рептильной репутации. Так себе:  пигмеи –  Пигмалиону;  Галатея – в галантерее; советская совсекретность; стереотип стервотипа; мифологический – микробиологический; торжество торжищ…  Слишком на поверхности: пастель на постели; пол-литра на палитре; морда Форда;  опер опирается; эрудит ерундит; нашла коза на камень… Совсем никуда: косность космоса; хрип гриппа; поза паузы в прозе; усталость устоялась;  невесомый – невесёлый; особая особа; иконы и кони; пошлые пошлины… Снова – очевидное: фанты фанатов; от ядерной к ядрёной; забористо заборное;  жил Жиль; вор взоров Невзоров… И опять блеск: скрежет скрижалей; массам – массаж (не Хлебников ли?..); чеченец – не чукча; ренессаночники!..

    Можно догадаться: чтоб «цитадель цитат» (его же, г-на Д-на, находка) нагородить, я в руках с карандашом  перелопатил перлы диксонийские на четырёхстах, без малого, страницах книжного «пасьянса в четырёх мастях» (подзаголовок «Ковчега обречённых»). Почему-то вспомнилось, как в рабскую эпоху в хранилищах овощи перебирали коллективно… Но не я ли уж один, подумалось, смог прожевать от корки до корки  вахтенный журнал «путешествия по пространствам русской культуры, истории, политики», которые  «с  непринуждённостью  «гуляк праздных» бродят в обнимочку по улицам, площадям и бульварам» (из аннотации). Много ли экземпляров из 1000-го тиража останутся непромусоленными читательскими пальцами? «Вопросистый вопрос» (опять же г-н  Д-н).

    Ново-Ноев «Ковчег» - плавсредство, так сказать, элитное, скорее иномарка, чем, скажем, речной трамвай для плебса или там из парка-депо городского транспорта какой-нибудь автобусо-троллейбусный экипаж. Однако и то правда, что «главное действующее лицо – сам автор» (из аннотации) на своём «Ковчеге» не кочевряжится под сановно-членовозное сиятельное высоколобие.  Автор – без предрассудков, свой в доску, рубаха-парень, демократ, ряженный в гуляку Моцарта, амикошон-запанибрат-артист-богема, а прёт, однако, с перегаром и тремору будто бы в контрапункт, и каперству вопреки  из-под судна  неподсудно-подспудный сгусток интеллектуализма!  Пять футов под килем  эрудиции и бездна образованности!  (Хочу, чтоб чуткий читатель  учуял: диксонисийское двулицедейство – в моём вкусе.)

    Но потому-то, выражаясь, как в царьгорохову эпоху, народ  г-на  Д-на, и не читая, не поймёт, и читать потому и не станет.

    Народ, по слухам, читает его «врассыпку»  - не книгами. Они, по выражению Р.В.Филиппова, поэта и публициста, «вторичной свежести». (Не знаю, что б вышло  из моих статей, рецензий, очерков, начни я собирать их в тома…) А я бы так сказал: диксониана страшно далека  от читательских толп, как остров Диксон в Карском море далёк от архипелага Филиппины на Тихом океане. Порою даже вкрадывается мышка-мыслишка: вряд ли кто из близких по духу и крови к кэпу докочевал на «Ковчеге», вытерпев весь его политико-историко-культурный каботаж, как я…

    Правда, приходит на ум Наум Гейзен. Молодой филолог, диксонист, диксоновед (рассказывают, в кругу друзей его зовут ласково-шутливо Сант-Гейзен… почти Тангейзер, что у Р.Вагнера пел поначалу гимны Венере), ратующий за диксонизацию языка,  диксонификацию сознания, а также за диксо-ффе-рен-ци-ацию областной словесности. Приветствующий дефекации г-на  Д-на.

    Впрочем, и меня могут уличить в диксонопоклонстве: сам же ему подражаешь! Вне всякого сомнения! И не только морская болезнь заразительна. Это как (читал когда-то у Ч.Айтматова)  прогуляться вразвалочку по обширному полю цветущей конопли – охмудуреешь! А каким хмелем благоухашибает  колдовской аромат  диксонистических цветов!

    Но вот что тут важно – ни в коем случае не «в осуждение». Мощный вакхизм  тематизма диксонизма. Палуба, рубка, камбуз, каюты «Ковчега» властно пронизаны  вакхической аурой. Как нередко при таких каюк-компаниях много забав, курьёзов, розыгрышей.  Например, байка о том, что  Сократ был возмущён  продукцией не столько отечественной, греческой местной промышленности,  но почему-то – римской, плавал в Древний Рим , рассказывает кэп, и подсчитал, что там «изготовлялось 17 пар сандалий не на ногу, а на душу населения, включая восставших рабов» (стр.145-146). Сидел бы я в том застолье в обнимочку с «гуляками праздными» (культурой, историей, политикой) – мне бы они «набулькали», плеснули – блеснул бы в парах историей… как сейчас помню, комментируя «Апологию Сократа», Клеопатра, праправнучка Аристотеля, его эпигонка… Впрочем, не соскальзывать!

    Не в порядке придирок, а мелкая редактура для переизданий. На стр.391: «Кинорежиссёр-новатор Лев Владимирович Кулешов, ученик великого Эйзенштейна»… Совсем не ученик. Первый гораздо раньше второго  (в 17 лет) начал заниматься кино, и вообще каждый  был сам по себе.  С Л.В.К. я лично общался, в статусах:  профессор – студент (ВГИК, 60-е). Ещё – стр.209:  «… проходила знаменитая выставка  абстракционистов в Манеже. Хрущёва привели туда, чтобы вразумлять Эрнста Неизвестного и других художников неформального направления. Н.С. долго стоял перед картиной Фалька «Обнажённая»… Приговор: снять и убрать к чёртовой матери!»  Ерунда. Это была выставка 1962-63 гг. «30 лет – МОСХу» (был на ней много раз, учебный реферат писал): 99 процентов реализма, 75 – социалистического, ни одного абстракциониста. После визита Х. выставка функционировала ещё месяца два, все «формалисты» оставались на месте, и Фальк, и Неизвестный (мелкая скульптура), и др. «крамольщики». Но хрущёвские погромы М.Хуциева, В.Некрасова, Евтушенко, Вознесенского, Эренбурга хорошо помню и переживал «как личное».  Так ведь это когда было и быльём поросло. «Миф против мига», как сказал г-н Д-н. Что-нибудь бы посвежее и поострее. Например, как взлетал на самолёте гл. редактор «Молодёжки», чтобы сверху застукать своих сотрудников, пьющих в рабочее время на крыше Дома печати (страницу потерял).    

    Начав борьбу с алкоголизмом, зазря пала власть Советов. Для большинства – та борьба была потяжелей идеологической…  Скажем: права человека – но какого, пьющего или нет? Как – запойно или по-бытовому? И у кого более и за чей счёт права ущемляются?  И вообще – политическая независимость или алкогольная зависимость? Мне скажут: дилеммы тут нет, совместимо и то, и другое. Но кто скажет? Трезвенника я слушать не буду. Но если возразит человек ремитирующего типа в состоянии анорексии – это одно, другое – тип регредиентный, с псевдопаралитическим синдромом, в прорыве защитного рефлекса… Прошу меня извинить  за специфическую терминологию, но господин Диксон, эрудит, несомненно, знает  о чём речь. Диво диалектики! Мета  метафизики!

    Короче – не звоном сабель, но звоном стаканов. На худой конец – битьё посуды, нежели морд. Жизнь есть сон, сказал Платон. Сны СМИ трансцедентны, запредельны  познанию. Диксон – не сон, он мне не друг, но истина – известно где. Ни журнальной рецензией на «Ковчег» ничего не докажешь, ни даже если в подражание  Энгельсу: «Анти-Дюринг» - «Анти-Диксон» я напишу. Лишь на ринге застолья, пожалуй, где не гонг, но склянки стопок межуют  раунды прений, даны в ощущениях нокдауны  гносеологии.

    Если, кроме этого, того самого, нас ещё что-то и  «роднит» , то, пожалуй, прельщённость «красным словцом», тем самым, ради коего не жалеешь ни отцов, ни праотцов. Ведь и они им грешили, и уж какой мир  какой красотой спасается (или ещё спасётся?), когда она сама алчно требует жертв!

    Я начал с «чистых» диксонизмов, и меня могут упрекнуть, что я вырвал их из контекста. Говоря фигурально-гастрономически, блюда кока «Ковчега», на мой вкус, таковы, что я предпочитаю отделять жареных мух – как деликатес – от парных котлет, где многовато хлеба.

    Конечно, не лакомством снобов единым живы. Учит пословица: «Хлеба хочешь – не жди урожая, сей жито», - диксонство-то и щедро посевами. Я одолел одну его книгу (а их у него несколько – 4 или 5?), но и ею объелся. Прикинул: какое изобилие пищи  - на душу… на каждый читательский желудок, отягощённый камбузом «Ковчега»! Кухню эту сравнить бы  с китайской, где под  такими  специями лягушку подадут – не отличишь от телятины! Но сам автор против эклектики гурманства: «… из маркиза де Сада, Эдуарда Асадова и сада Гефсиманского никогда не сложить в единое целое никакую эстетическую концепцию» (стр.310).

    Перехожу от кулинарии к эстетике – никогда не скажешь: шито диксонство белыми нитками. (В понятии «диксонство» надо различать: 1)качество – при ударении  на «и»; 2) явление – при ударении на первое «о»). Стиль, так сказать, текстиля текста  «Ковчега» - рококо: на рамплисажные элементы,  связующие мотивировки, из коих  ткётся ткань, нанизаны бисеринки слов, цветики-самоцветики, они и звенят, и блещут, вибрируют, эквилибрируют – неужто г-н  Д-н  на своей машинке  всё это выстучал-выстукал?! – может, оперённая игла жонглёра, порхая, расшила платье короля, пусть и всучена  в парчу кое-где суровая сермяжная нить.

    Фланируя по стритам, скверам, бульварам в своём языковом великолепии, г-н  Д-н  оттеняет окружающее посконство и голодранство. И здесь -  основной диссонанс диксонизма: он всеяден и брезглив, элитарен и элементарен, демократичен и демагогичен, заряжён любомудрием и заражён словоблудием, кичится надмирностью и корчится в местечковости…

    Кого только не вербует г-н  Д-н  в собутыльники: Розанова и Романова, Гагарина и Кокорина, Даля и Донна, Меттерниха и Фейербаха… ах, всех пассажиров-персонажей  не перерифмуешь, но перепить на «Ковчеге»  с великим множеством, и каждый, кажется, перепит – влёжку, экипаж же трезвёхонек, бороздит дальше «пространства русской культуры, истории и политики».

    Но как свирепо цикает цитатами, как зловеще клацает  клыками по адресу русскости  этот литератор – сущий аллигатор! Какая звериная агрессивность джунглей, помноженная на «закон-тайга», вскипает в нём, когда он, мастер плести кружева, чаще сам себе подаёт манки красной тряпкой! С каким смачным треском г-н  Д-н  дефекациирует (латин. -  испражняется)  на всякие «советскости», едва ль уже не на музейных полках которые! Выпадая из праздно-гулящего моцартианства в ту деловитость, с которой «поднаркоченные» каратели  творили ещё недавно расправы с новым инакомыслием, инакодеяниями. Какая уж эстетика – когда политика!

    Я не скрываю, что ненавидел соввласть, когда она была в силе.  Пала – вызывать стала сострадание, близкое к тому, с которым в Сибири каторжан «нелогично» звали «несчастненькие». Но рухнула  триада «Русь-Россия-Советский Союз», в которой,  по Диксону, и святости-то никакой испокон веков не было (а в ком-то она была?), даже «историческая закономерность»  не помешала мне осознать, что есть Сцилла, что – Харибда. Впрочем, зачем уж тут – о себе.  У каждого – свой выбор меж двух зол. Всегда считал глупостью  «претензии» к противнику: ах, зачем же ты, мой недруг,  столь не деликатен в сражении, поласковей бы размахивал булавой, помягче бы опускал её на головы!..  Враг тем и  «хорош» – что не дурак.

    Становая жила диксонства – беспощадность к идеям… а дальше – обертон местечкового анекдота, фарсовость разборки в ситуации: улица – на улицу… - идеям, «бережно лелеемым в особнячке на улице имени Степана Разина» (стр.214). Ну, приехали (ближайшая остановка трамваев   №1, №2 «Разина»). Значит – союз писателей России (в своих статьях я сокращал: пээры).  И как тут не аукнуться: г-н  Д-н  мечет камни из пращи, находясь на ул.им. Феликсашки Джердзинского (ост. транспорта  - «Филармония», ещё минут 5 ходьбы), из «светлицы» союза российских писателей («эрэпов»).

    В этой расстановке дистанций – диксонианство как «миссия». (Умные, милые, симпатичные мне люди  «обитают» по обоим адресам).  У Диксона – важна интонация (хотя она  не «улика»). Если допустить фантастическую гиперболу: оживает «безбожник» Пушкин, «антипатриоты» Чаадаев и Гоголь и т.д.  (читай «Ковчег обречённых», страницы…) – они непременно  «записались» бы в  «эрэпы», - так  скрыто  «подсказывает» амбиция  г-на  Д-на. Разве что Достоевский  навестил  бы своих почитателей на  Разина…

     Г-ну  Д-ну  не даются, представляется мне, обобщения. Чувствую интуитивно: влечёт его к мадемуазель беллетристике.  А она не «клеется», роману что-то мешает… Забавен эпизодик – у соседки В.Д.  был попугай, а ещё подкармливала она  старую мудрую ворону, которая всякий раз, насытившись,  в знак благодарности ревела: «кр-рас-ный», а попугай издевательски подхватывал: «тер-тор-р!»  Подслушали это большевики-пенсионеры из партячейки при ЖЭКе рядом, мало того что в «Правду» - протест, но и такая была бойня: «кши, наглые, кши!» - из рогаток!.. героически погибла новорусская ворона и коллаборационист-попугай… Диксон обязательно сообщит, в каком микрорайоне это было, фамилии, и., о., придаст информашке тональность небрежно-сатирического реквиема и остро-газетный  причально-прикольный запашок, ну, скажем, в духе газетки  «№1», когда была она на ледоколе «Ангара». Короче, лягнёт  слегка, разоблачит глупых коммуняк!..

    Теперь, когда прочёл я  (с пометками)  «Ковчег», всякий раз проходя по ул. Российской, в двух шагах от Разина вижу укромный уголок (знал его раньше), скамеечки, и возникает в воображении моём – табличка (примерно такая, как на ул.ФД, 12, но поменьше): «Здесь пил Диксон». Жаль, у него (опять потерял страницу) – разрушающие  художественность образа «публицистические»  подробности: с кем пил и какие это хорошие люди – в отличие от тех (может, тоже пьющих), из-за которых «диксонисты» ушли тогда из Дома политического просвещения.

    Не пощадит он Щадова какого-то, турнёт Турика, кто это?  И зачем они тут? Ни слуха, ни вкуса к прозе, что просится в полёт  из-под пера его,  он фразу скорей подколет, заземлит, чтобы ползла, прозябала, уж  такая тут у нас селявивка, мадам диксонистика! А что уж говорить, когда  г-н  Д-н   расчёсывает многометровые седые пронафталиненные бороды (дохлых блох ища?)  анекдотов  о членах Политбюро КПСС!

    Диксоновская проза, которой вроде бы дано свистать колоратурными руладами, чаще тявкает с «хищным» сладострастием, беря след  уж совсем не соизмеримой с нею стопы. Тыл атаки «обеспечен»  теоретиками: «Господа, полноте, так ли уж слон величав?!»

    Но и храбрости штурмующему вершины в небе не занимать: «… я, старший лейтенант, знавший не понаслышке, что такое разведывательно-диверсионная группа «Каскад»…» (стр.367). И всё же, фи, как это провинциально! Никакой любви к самоигре свободных форм, как, скажем, у Г.Гэссе. Одна подножная, вхолостую, «бисеристика».

    Но и я, однако, будто «поддал» односторонне, пиша,  и впал, хмелея,  в  «полемику», забыв, что трезвому оппоненту  никогда ничего не докажешь. Вспомнил,  М.Горький признавался: «Пьяных ненавижу, алкоголиков жалею, трезвенников побаиваюсь» (с  характерным горьковским «о»). Я этих тоже побаиваюсь, жалость моя к обречённым  была бы  лицемерной,  классовую ненависть предпочёл бы я вышеуказанной,  так выпьем же, господа, за посудину, разбудившую воспоминания о былых моих странствиях, вослед  Дежневу и Хабарову, Прончищеву и Челюскину, великим русским землепроходцам-экспансионистам;  о времени, когда довелось мне стоять даже у могилы  матроса с амундсеновского «Фрама», льдами затёртого, в честь которого и назван арктический остров – в честь Диксона… Спаси Бог!  Dixi.

Число просмотров текста: 1829; в день: 0.91

Средняя оценка: Очень плохо
Голосовало: 4 человек

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

0