Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Проза
Замятин Евгений Иванович
Африка

Как всегда, на взморье - к пароходу - с берега побежали карбаса. Чего-нибудь да привез пароход: мучицы, сольцы, сахарку.

На море бегали беляки, карбаса ходили вниз-вверх. Тарахтела лебедка, травила ящики вниз, на карбаса.

- Все, что ли, а? - и уж хотели было поморы

обратно вернуть, но тут вышло происшествие необычайное: с парохода по лесенке стали спускаться господа какие-то.

- Это... господам-то... куды же? - опешили карбаса.

- Но-о, глазами захлопал! Не видишь, в Кереметь к вам? Принимай живей. Ерупи-итка!

Принимать пришлось Федору Волкову. Было их двое господ да одна девушка ихняя. И то разговаривают все по-нашему, по-нашему, а то примутся еще по-какому-то. Подивился Федор Волков.

- Вы, господа, сами-то родом откулева же будете?

А господа веселые. Переусмехнулись между собой, да и говорит, который бритый:

- Мы-то? - подмигнул,- из Африки мы.

- Из А-африки? Да неуж и по-нашему там говорят?

- Там, брат, на всех языках говорят...

А девушка ихняя засмеялась. Чему засмеялась - неведомо, а только - хорошо засмеялась и хорошо на Федора Волкова поглядела: на плечи его страшные; на голову-колгушку, по-ребячьи стриженную; на маленькие глазки нерпичьи.

Показал Федор Волков господам приезжим отводную квартиру: держал нынче квартиру Пимен, двоеданского начетчика племяш. Хорошая изба была, чистая.

Сел Федор Волков на камушке у ворот. В тишине сумерной было явственно слышно, как они там в избе разговаривали, то по-нашему, то по-своему опять. А потом заиграла девушка ихняя песню. Да такую какую-то, что у Федора инда в груди затеснило, вот какая грусть, а об чем - неведомо. И дивно было: девушка, будто, веселая, а этак поет?

Век бы ее слушал, да поздно уж: хочешь-не-хочешь, время - спать.

Ночь светлая, майская. По-настоящему не садилось солнце, а так только принагнется, по морю поплывет - и все море распишет золотыми выкружками, алыми закомаринами, лазоревыми лясами.

Не то во сне снилось Федору Волкову, не то впрямь это было: будто, опять пела девушка ихняя, а он, будто, встал, оделся и по улице пошел: поглядеть, где же это она поет-то ночью?

Идет мимо Ильдиного камня, а на камне белая гага спит - не шелохнется, спит,- а глаза открыты, и все, белое, спит с глазами открытыми: улицы изб явственных глазу до сучка последнего; вода в лещинках меж камней; на камне - белая гага. И страшно ступить погромче: снимется белая гага, совьется - улетит белая ночь, умолкнет девушка петь.

И опять - не то сон, не то явь, а только будто окно - темное, она - белая в окне-то и, будто, шепотом, шепотом так Федору Волкову:

- Они спать полегли. А я не могу спать, - как же спать? А ты, милый, пришел, вот спасибо тебе...

И еще - будто из окна нагнулась, обхватила Федора Волкова голову - и к себе прижала. А руки у ней, и грудь у ней - так пахнули - только во сне так и может присниться.

Днем возил Федор Волков господ из Африки. На семгу ярус закидывали, лежали на ярусе два часа. И все глядел Федор на девушку ихнюю и глазами пытал: ночью - во сне ли она приснилась или...

К вечеру вернулся обратно пароход, стал на взморье и загудел. И опять Федору же вышло везти к пароходу гостей приезжих.

- Ну, Федор Волков, прощай. В Африку-то приезжай к нам...- и засмеялись все трое.

И взяло тут сомненье Федора Волкова: не потешаются ли они над ним с Африкой с этой? Мотнул стриженой колгушкой своей:

- А ну-ко-сь ей нету, Африки-то? Приедешь - ей нету? а то бы я приехал бы...- и глядел на девушку, все пытал: приснилось ночью тогда - или...

- Нет, Федор Волков, вы им не верьте, они такие уж... Вы ко мне приезжайте. Уж там доехать - доедете, только выехать. Ну, я буду вас ждать.

Нагнулся в низком поклоне Федор Волков и показалось: от руки - тот самый, тот самый дух, который во сне...

И поверил в Африку Федор Волков.

- Ну, ин ладно, приеду. Мое слово - безоблыжное.

2

У Пимена, племяша двоеданского, собаки не жили: годок поживет какая - а там, глядишь, и сбежала, а то и подохла. И шел слушок: оттого у Пимена собаки не жили, что уж больно он был человек уедливый. Как ночь так Пимен к конуре к собачьей:

- Ты у меня, мерзавка, гляди, спать не смей. Даром, что ли, я тебя кормлю-то? Хлеба одного лопаешь в неделю на семь копеек...

И пойдет, пойдет вычитывать: где же тут вытерпеть - собака не вытерпит.

Мудрено ли, что, идучи ночью одной весенней мимо двоеданской избы, услышал Федор Волков чей-то жалобный хлип. Ближе подошел: окно открыто, то самое, и в окно - слезами облитая, горькая Яуста, старшая Пименова.

- Ты чего, Яуста, эка, а?

- Отец со свету сжил, заел, ни днем продыхнуть, ни ночью...

Да полно, Яуста ли это? У Яусты волосы - как рожь, а у этой - как вода морская, русальи, зеленые. Яуста - румяная, ражая, а эта - бледная с голубью, горькая. Или месяц весенний заневодил зелено-серебряной сетью ту, дневную?

Как тогда - во сне или наяву - опять стоял Федор Волков у окна избы двоеданской, утешал горькую девушку. Нет того слаще, как девичьи слезы унять, увидеть улыбку, осветленную слезами, как лист - дождем. Нет девичьих рук нежнее, только что утиравших глаза - еще мокрых от слез.

- Яуста, как же это я никогда не видал-то тебя?

- Ну, теперь - гляди. Хочешь - тут вот - хочешь, гляди...

Пимен, племяш двоеданский - ростику маленького, тощий: такие всегда бывают зудливые, неотвязные. Каждый вечер Пимен пилил Яусту, свою старшую, может, только за то и пилил, что в девках она засиделась, и младших двух задерживала. Каждую ночь Федор Волков утешал горькую, с зелеными волосами русальими, Яусту. Каждую ночь месяц весенний становился все тоньше: уходила весна, девушка застенчивая; аукало за лесом лето, с ночами голыми, белыми, с бесстыдным солнцем ночным.

Когда шли от венца Федор Волков с Яустой, старшей Пименовой, еще висел последний тоненький месяц, еще звенел чуть слышным серебряным колокольцем. Заперли молодых в прибратой подклети; садясь на постель, Федор Волков сказал по обычаю по старому:

- Ну, разобуй меня, молодая жена.

Нагнулась Яуста, горькая, русальная, покорно сапог разобула Федору Волкову. Так покорно, что другого не дал ей снять Федор - сам стал ласково снимать с нее подвенечный обряд...

Еще спала Яуста, а Федор Волков, вскинул ружье, шел уж к лесу на Мышь-наволок. Играло в росе розовое солнце. Поцелуйно чмокала мокрая земля под ногами. В тонкую, однотонную дудку свистел рябчик - подругу звал. И так песней занялся, что Федора Волкова вплотную подпустил: тут только опомнился, фыркнул, перелетел на соседнюю сосну - и опять засвистел. Улыбнулся Федор Волков, от плеча отнял ружье - и пошел домой.

У бобыля в избе - откуда порядку быть ? Пахнет псиной - вчера только первую ночь не спал с Федором в избе Ятошка лягавый; по углам - пауки; сору - о, господи, сколько! Яуста вымыла все, оскоблила пол добела, женка хозяйственная выйдет из ней - хлопотушей ходила по избе.

- Здравствуй, Яуста, ах, ты, хозяюшка ты моя... - бежал к Яусте Федор Волков: обнял ее поскорее, какая она теперь - после ночи? Бежал по избе - по скобленому белому полу...

- Да ты что, сбесился - не вытерев ноги прешь-то? - заголосила Яуста в голос.- Этак за тобой, беспелюхой, разве напритираисси?

Со всего бега стал Федор Волков, как чомором помраченный. Опомнилась Яуста, подошла к Федору, губы протянула, а на отлете - рука с ветошкой.

Молча отстранился Федор - и пошел за порог: сапоги вытирать.

С того дня опять Федор Волков стал ходить молчалив. Что ни вечер - увидишь его на угоре у Ильдиного камня: самого не видно, только одна голова - стриженая колгушка - над светлым морем маячит.

- Чего, Федор, выглядываешь? Аль гостей каких ждешь иззаморских?

Глянет Федор глазами своими нерпячьими, необидными и головой колгушкой мотнет. А к чему мотнет - да ли, нет ли - неведомо.

Стал ночами пропадать Федор Волков. А ночи - страшные, зрячие: помер человек - а глаза открыты, глядят и все видят, чего живым видеть нелеть. Металась Яуста одна в светлой подклети, пустой от неусыпного солнца.

- Да где же это ты, лешебойник, ходисси...- днем голосила Яуста.- Да и чем же это я опризорилась, где мои глазыньки были, когда я замуж шла за тебя?

Федор Волков молчал: только глазами необидными немовал что-то Яусте, а про что немовал - неведомо.

Должно быть, Яуста отцу пожалобилась: стал Пимен, племяш двоеданский, за Федором следом виться, как комар, и жилять его непрестанно:

- Ты как же это, Федор, с женой-то не влюбе живешь? Как ты с нею повенчан, то по закону божию - должен на ложе спать, а ты что ж это, а? - вился и вился Пимен.

Когда в церковке деревянной звонили к вечерне, выходил Пимен на двор, возле повозки бухался на колени и сладкогласно пел богу молитву вечернюю. Дождь ли, снег ли,- а уж Пимен возле водовозки пел обязательно. Тут от него и спасался Федор Волков - в лес, к Мышь-наволоку. Так, пока не пришла лютая осень, в лесах и коротал ночи, со своими снами с глазу на глаз.

Забелели беляки на море, задул ветер-полуночник. Налегнуло, нагнулось небо, бежали облака быстрым дымом, задевали о верх деревьев. Мгла засеялась, но разобрать - где небо, где море: никто уж теперь не приедет...

- Ну вот, Федор, стал и ты дома сидеть, слава богу. Остепеняйся-ка помаленьку, с господом... - ласковым комаром пел Пимен, впился в самое ухо Федору Волкову.

Но был нынче Федор необычен: грузен сидел, и глаза были красные, кровью налитые, вином несло - и все ухмылялся.

- ...Иди-ко, иди, Федорушко, с женою-то, а я дверь замкну - у двери посижу. Ну, давай - поцелуемся, Федор, ну давай, ми-ло-ой...

Потянул Пимен свое рыльце комариное, медленно Федор к нему потянулся - да перед самым носом у Пимена - хоп! -зубами как щелкнет. И еще бы вот столько - зацепил бы Пименов нос.

Отскочил Пимен в угол, руками замахал, а Федор Волков гоготал во все горло - никто не слыхал такого его смеха:

- Ага-га, душа комариная? Ага-га, забоялся? Вот я - вот я-...

И споткнулся на чем-то, заплакал горестно, положил на стол стриженую колгушку свою:

- Уеду... у-й-еду я от вас... Уеду-у...

- Куда ты уедешь, рвань коришневая, живоглот ты, куда ты уедешь, пропойца горькая? Уж лучше молчал бы...

3

Покойный Федора Волкова отец китобоем плавал и был запивоха престрашный: месяца пил. В пьяном виде была у него повадка такая: плавать. В лужу, в проталину, в снеги - ухнет, куда попало, и ну - руками, ногами болтать, будто плавает.

И вот ведь чудно: оказалась повадка отцовская и у Федора Волкова. Заперли его в теремок, наверх, зимою уж это было, а он - господи благослови - крестным знамением себя осенил да головой сквозь окошко нырнул - прямо вниз, в сугроб. В том сугробе целую ночь и проплавал.

На утро подняли: еле живехонек. Отнесли в баньку: в избу ни за что не хотел. В этой баньке и пролежал Федор Волков всю зиму. Только к весне на ноги встал, да и то с сердцем недоделка какая-то осталась: иной раз подкотится под сердце - только ищет Федор за что бы рукой ухватиться. Ну, да это пускай: только доехать до Африки, там уж пойдет по-новому.

После всенощной преполовенской подошел Федор Волков к батюшке, к отцу Селиверсту:

- Поспросить бы мне вас, батюшка, надо об деле об одном.

Отец Селиверст - старенький, весь усох уж, личико В кулачок, и все больше спал. К чаю ему подавали большую чашку: помакает он булку в чай, выпьет - да и опрокинет чашку, чтобы все крошки собрать. Чашкой-то прикроется этак, да и похрапывает себе потихоньку.

Присели с Федором Волковым на камушке возле ограды.

- Ну, что, дитенок, что скажешь, как тебя звать-то, забыл?

- Федором. А есть у меня, батюшка, желание душевное... То есть вот какое - одно слово... Хочу я - в Африку ехать, а как я неграмотный...

- В А-африку? В А... Ох, уморил ты меня, дитенок! В Афри... - ой, не могу!

Смеялся-смеялся отец Селиверст, от смеха устал, на камушке возле ограды - тут же и заснул. Так и не добился от него Федор Волков ни словечка. А уж больше не у кого было узнать, никого и не спрашивал.

На угоре у Ильдиного камня томился Федор Волков, на карбасе бегал ко взморью всякий пароход встречать. Пришла шкуна монастырская: на монастырские пожни народ везти. И Руфин, монах, какой за капитана у них ходил, так себе - к слову - сказал Федору Волкову:

- Намедни к Святому Носу ходили. Набирает, этта, Индрик народ, в океан бегут за китами.

И осенило тут Федора Волкова: Индрик-капитан, вот кто скажет про Африку-то. Господи боже мой, как же не скажет? С Индриком еще отец Федора Волкова в океан промышлять хаживал. И бывало, приедет к отцу Индрик - рассказывать как начнет про океан Индейский: только слушай. Все позабыл - а вот одно Федору по сю пору запомнилось: бежит будто слон - и в трубу трубит серебряную, а уж что это за труба такая - бог весть.

Поехал Федор Волков в монастырь с Руфином, две недели потел там на пожнях, ярушником монастырским кормился. А через две недели - на Мурманском бежал уж к Святому Носу. Все у борта стоял, свесив стриженую колгушку свою над водой, и сам себе улыбался.

У Святого Носа капитан Индрик набирал народ побойчее - идти в океан. Как увидел Индрика, черную его бархатную шапочку и все лицо в волосах седых, как во мху,- так Федор Волков и вспомнил: никогда не улыбался Индрик, можно ему про все рассказать - не засмеется.

- Африка? Ну как же не быть-то! Есть Африка, и проехать туда очень просто... - нет, не шутил Индрик, глядел на Федора Волкова очень серьезно, и в седом мху волос, как ягода-голубень грустная, были его глаза.

- О? Есть? Ну, слава-те, господи. Вот слава-те, господи-то! - так Федор обрадовался, сейчас обхватил, бы вот Индрика да трижды бы с ним, как на Пасху, и похристосовался. Но были Индриковы глаза, как ягода-голубень, без улыбки, без блеска, и будто виде ли насквозь: сробел Федор Волков.

- Денег вот надо порядочно - тыща, а то и все полторы. На пароходе-то доехать до Африки...- глядел Индрик серьезно.- Ты вот что, Федор, иди со мной за гарпунщика.

Вчера Федору Волкову показывали на шкуне самоедина: глазки - щелочки, курносенький, важный. Толковали про самоедина: мастак - гарпунами в китов стрелять, чистая находка.

- Ну, а как же самоедин-то? - заморгал Федор Волков.

- Самоедин - так, запасной будет. А со мной еще отец твой хаживал в гарпунщиках-то, как же тебя не взять?

Гарпунщику - деньги большие идут, дело известное: за каждого кита убитого, ни много - ни мало, шестьсот целковых. Крепился Федор Волков - крепился, да как и друг с радости загогочет лешим:

- Гы-гы-гы-гы-ы-ы!

Господи, да как же! Два кита - вот те и Африка.

4

Не было ни ночи, ни дня: стало солнце. В белой межени - между ночью и днем, в тихом туманном мороке бежали вперед, на север. Чуть шуршала вода у бортов, чуть колотилась - как сердце - машина в самом нутре шкуны. И только двое, Федор Волков да Индрик, знали, что с каждой минутой ближе далекая Африка.

Не наглядится на Индрика, не наслушается его Федор Волков, без Индрика - дыхнуть не может.

- Ну, какая же она, Африка-то? Ну, чего-нибудь еще расскажи.

Все на свете Индрик видал: должно быть, и то видал, чего живым видеть нелеть. Веселый - а глаза грустные - рассказывал Индрик про Африку.

Хлеб такой в Африке этой, что ни камни не надо ворочать, ни палы пускать, ни бить колочь земляную копорюгою: растет себе хлеб на древах, сам по себе, без призору, рви, коли надо. Слоны? А как же: садись по него - повезет, куда хочешь. Сам бежит, а сам в серебряную трубу играет, да так играет, что заслушаешься, и завезет он тебя в страны неведомые. А в тех странах цветы цветут - вот такие вот, в сажень. Раз нюхнуть - и не оторвешься: потуда нюхать будешь, покуда не помрешь, вот дух какой...

- Во! Погоди... - обрадовался Федор Волков,- вот и мне был сон...- и осекся: про сон про свой, про девушку ту - не мог даже Индрику рассказать.

Должно быть, недалеко была уж девушка та: все Федору Волкову снилась. Да во сне известно, ничего не находит: только руками она обовьет, как тогда, и не отрываться бы потуда, покуда не умрешь - а тут и окажется, что вовсе не девушка та - а дед Демьян. Тот самый дед Демьян, какой в суконной карпетке бутылку рома зятю в подарок вез. Да в пути раздавил и три дни прососал карпетку ромовую. Вот, будто, к карпетке к этой и приник Федор Волков и сосал: дрянь - а выплюнуть никак не может, беда!

Слава Богу, явь теперь лучше сна. Тишь, туман. Чуть шуршит вода у бортов. Колотится сердце в шкуне. Неведомо где - сквозь туман - солнце малиновое. Неведомо куда плывут сквозь туман. И сказывает Индрик сказку - не сказку, быль - не быль, про Африку - теперь уже близкую.

Однажды утречком дунул полуденник-ветер, распахнулся туман, на сто верст кругом видать. И углядели тут первого кита, вовсе рядышком. Был он смирный какой-то и все со шкуной играл: повернется на спинку, белое брюхо покажет - нырь под шкуну, и уж слева близехонько бросает фонтан.

Как пушку навел, как запал спустил - и сам Федор Волков не помнил: от страху, от радости - под сердце подкатилось, в глазах потемнело. И только тогда очнулся, когда на белом брюхе китовом копошились матросы, полосами кромсали сало.

- Ну, Федор, тебе бы еще одного так-то, а там и в Африку с богом,- говорил весело Индрик, а глаза грустные были, будто видали однажды, чего живым видеть нелеть: правду.

- Эх! - только поматывал Федор стриженой по-ребячьи колгушкой, только теплились свечкой богу необидные его глазки: и верно, какие же тут найдешь слова?

И в межени белой опять плыли, неведомо где, плыли неделю, а может - и две, может - месяц, как угадать, когда времени нет, и непонятно: сон - или явь? Приметили одно: стало солнце приуставать, замигали короткие ночи.

А ночью - еще лучше Федору Волкову: и все стоял, и все стоял, свесив голову за борт, и все глядел в глубь зеленую. По ночам возле шкуны неслись стаи медуз: ударится которая в борт - и засветит, и побежит дальше цветком зелено-серебряным. Только бы нагнуться - не тот ли самый? - а она уж потухла, нету: приснилась...

Капитан Индрик - на мостике целый день. Из мха седого - глядят зорко глаза, на сто верст кругом.

- Гляди-и, Федор Волков, гляди-и, не зевай!

Кит. Последний. То впереди фонтан выстанет, то слева, то сзади: петли завязывал кит, кружил. Да Индрик на мостике - зоркий: куда кит - туда и шкуна.

- Гляди-и, Федор Волков, гляди-и...

"Ох, попаду. Ох, промахнусь..." - стоял на носу Федор у пушки у своей, под сердце подкатывалось, темнело в глазах.

Два дня за китом всугонь бежали. Привык бы зверь, подпустил бы ближе. Два дня стоял на носу Федор Волков, у пушки.

На третий, чуть ободняло, крикнул с мостика Индрик зычно:

- Ну-у, Федор, последний? Ну-ну, р-раз, два...

"Ох, попаду, ох..." - так сердце зашлось, такой чомор нашел, такая темень.

Выстрела и не слыхал, а только сквозь темень увидел: натянулся канат гарпунный, пошел, задымился - и все жвытче пошел, пошел, пошел...

Попал. Африка. Приникнуть теперь - и не оторваться, покуда...

Кит вертанул быстро в бок. Чуть насевший в хвосте гарпун выскочил, канат ослабел, повис.

- Эка, эка! Леший сонный, ворон ему ловить. Промазал, туды-т-т-его... - бежали, сломя голову, на нос, где возле пушки лежал Федор Волков.

Спокойный, глаза - как ягода-голубень грустная, подошел Индрик.

- Ну, чего, чего? Не видите, что ли? Берись, да разом. Руку-то подыми у него, рука-то по земле волочится...

Есть Африка. Федор Волков доехал.

1916

Число просмотров текста: 2641; в день: 0.66

Средняя оценка: Отлично
Голосовало: 1 человек

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

0