Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Проза
Замятин Евгений Иванович
Сподручница грешных

Глубь, черно, лохмато: лог, в логу - лес. Сквозь черное - высоко над головой монастырские белые стены с зубцами, над зубцами - звезды. И слышно: там под стеной сторож в доску тукает.

У сторожа у этого - ключ от монастырских ворот: Сикидину через Дуняшку-просвирню очень хорошо все известно. Только бы теперь этот самый ключ как-нибудь - и ночным бытом так бы все оборудовали тихо-благородно. Ведь днем если - так беспокойства, крику не оберешься...

И назад, в темь, Сикидин очень строго:

- Чтоб физически зря не бить и не лезть дуром, а все - согласно постановленью...- По шепоту слышно: брови у Сикидина насуплены, а самого не видать - одни в темноте зубы.

Покамест еще в селе на сходе кулижились, приговор писали, солдат Сикидин так, на запятках был: главный, конечно, Зиновей Лукич, язычных дел мастер. Ну, а теперь, как до дела дошло, тут как-то само собой, что Сикидин - главнокомандующий, и перед ним сжимается Зиновей Лукич, а уж про старика Онисима и говорить нечего: на всякое слово сикидинское - ротик оником, и все свое - "О? Во-от!"

Взобрались кверху, к зубцам. И вот у стены костерок красный, у костра - красная собака, вниз-вверх, мигнет-потухнет, и красный мужик - обхватил колени, в коленях ружье.

- Господе Исусе Христе, Сыне Божий...- набочок желтая головка Зиновей-Лукичева, и уж такой будто пригорбый, такой прихворый.- К матушке игуменье мы насчет, стало быть, этого... дровец... Да вот припоздали... Ну-ну-ну, собачка! Да Господь с тобой, собачка, что ты, что ты, собачка!

- Цыц, Белка, сядь!

На ошейнике - красная сторожена рука. Рука - шестипалая, шестой палец на отлете, упорный и твердый - кочетиная шпора, и мельтешатся в красном свете, тут-там мигают, торопятся желтые Зиновей-Лукичевы ручки, вокруг сторожа, Белки - паутину плетут: тоненькая - и не видать глазом.

Про какую-то собаку генеральскую, про Серафима Саровского. Напакостила собака на паперти, а он батюшка, жезлом своим святительским тут же на паперти ее и прогвоздил. А вот тоже в Нил-Столбенском скиту кобель причастие проглотил, и в ту пору ж у кобеля - морда человечья, и говорит кобель тот самый...

Обметало паутиной. Кочетиный палец не шевелится. Белка морду положила на передние лапы, глаза зажмурила...

- Пойти хворосту, что ли, подкинуть...- потянулся Сикидин, встал лениво. Исподлобья желтым глазом проводила его Белка и исподлобья - Зиновей Лукич.

- И говорит кобель тот самый: правосла... православные...

Зашелся дух у Зиновей Лукича: "Владычица... Сподручница грешных, помоги!" Увидал сзади над сторожем сикидинские зубы.

Раз! - сверкнули зубы - глухо мукнул, как бык, сторож - и на земле, с сикидинским гарусным шарфом во рту.

Взвизгнула, взвилась Белка - Сикидина в руку. Ткнул Сикидин ножом, вытер об траву, затихла Белка.

Из лога вылез месяц, посинелый, тоненький, будто на одном снятом молоке рос. Вылез - и скорее вверх по ниточке - от греха подальше, и на самом верхотурье ножки поджал.

Чтоб невдогад монашкам, чтоб дрыхли спокойно - старика Онисима оставили наверху со стукушкой, в доску стукал старик потихоньку. А сами возились со сторожем - в логу.

Умаялись с ним, окаянным, беда! Одно напретил: "Был,- говорит,- ключ на поясу, сами же сронили как сверху-то сюда волокли".

Бумагу ему предъявили.

- Ну, гляди. Вот... "И все денежные финансы монастыря во имя Пресвятыя Богородицы Сподручницы грешных - единогласно в пользу крестьян села Манаенок..." Согласно бумаге! Понял? Давай ключ!

Молчит. Тут за него по-свойски Сикидин взялся физически в хряпало в самое - вот как ублаговолил. Молчит. Тьфу!

- А пес его знает, и не врет, может? - и на карачках пополз по кустам Сикидин: ключ искать. Как же: ищи ветра в поле!

Зленный вернулся Сикидин: не подходи. Ножик вынул, откромсал ломоть от краюхи, жует, а сам - все на сторожа: черт шестипалый! Придется теперь из-за него... днем все...

Тишь. Ничего будто и не было. У ворот монастырских в доску бьет старик Онисим. И только вот Белка не брешет да рука у Сикидина тряпкой замотана: от Белкиных зубов след.

Вдруг ухмыльнулся Сикидин - зубы как у Белки - и к сторожу:

- Ну-ка ты - вместо Белки твоей покойной! Ну, бреши, говорю!

Ножичек приставил к кочетиной шее. Сторожева лица за Сикидиным не видать - только руки на животе скручены и мечется шестой палец все пуще, все пуще.

- Вре-ешь! У меня, брат, забрешешь!

Взял Сикидин ножом чуть покрепче. Икнул, булькнул сторож - и залаял. Еще - и уж звонче, чище собачий лай.

Носом шел смех у Зиновея Лукича - неслышно, как из проткнутого пузыря дух. Онисим прибежал сверху - глаза младенческие, ротик оником:

- О-о? Во-от! Ну, шуты гороховые! А я думал - и верно, с собакой кто...- Захлебнулся весело, по-ребячьи, глаза младенческие, чистые.- Ну-ка, ну-ка, еще!

Но Сикидин уж бросил нож, и сторож лежит молча. Чуть шевелится шестой кочетиный палец.

Торопится месяц, все выше чуть видать уж. Зеленеют черные листья. Заря - как скирды в сухмень горит, ровным огнем. День будет благодатный, тихий.

Но что будет в этот тихий, благодатный день?

У матери Нафанаилы, игуменьи, прежде домишко был - тут же в уезде. Родила в миру девять детей, все дочери, и все - в мать: маленькие, синеглазые, вперевалочку - как уточки-водоплавки. Без мужа подняла девятерых на ноги, и вот - старших уж замуж выдавать, и вот - будут внучата, свеженькие, крепенькие, как грибки: то-то будет визгу, то-то веселья!

Силы надо девочкам, откармливала: мастерица была, какие крупенники стряпала, какие перебяки из солода.

- Ешьте, девочки, больше соку запасайте, наше дело женское, трудное.

А было однажды кушанье - сомовина заливная со льдом. А был год - холерный. Заболели все девять - в неделю как вымело: одна в доме.

Ушла в монастырь, и теперь - девяносто дочерей у Нафанаилы. Усохла вся, черненькая, маленькая - жих-морозь, а ходит все так же: вперевалочку; старушечий рот корытцем, а глаза - прежние: большие, синие, ясные. Дерево, бывает, почернело, скрючилось, а весной отрыгнет какая-то ветка одна - зеленая и всему дереву глаз радуется.

Любила мать Нафанаила весну, капель, черные прозоры земли сквозь снег. А уж как выбьются лысые головенки первых трав, да повылезут из-под камней склеенные задиками красные козявы с нарисованными на спине глупыми мордами, да зазвенит звон пасхальный

- В лес - девчонки, такие-сякие, сейчас чтобы в лес - цветы собирать! Весна - время самое ваше. Пошли вон! - и ногами будто затопает.

Много из манаенского монастыря замуж выходило. И так рожали ребят немало: старушечьи корытцем губы корили, а ясные глаза смеялись.

И все девяносто дочерей - в матери Нафанаиле души не чаяли, уж так ее берегли, а вот нынче...

- Батюшки мои, как же это теперь ей сказать-то: сторож пропал - куда, неизвестно, и с собакой Белкой. Расквелится, расстроится матушка, а день такой...

День такой: Ангел нынче матери Нафанаилы.

К казначее за советом. Казначея Катерина - мужик-баба: жилистая, бровястая, и уж даст совет - как замком замкнет и припечатает.

- Завтра успеется, а нынче об стороже - чтобы никто не пикнул,- порешила казначея.

И пошел день своим чередом. Пахло яствами из подвала под трапезной. Колоба на сметане, пироги с молочной капустой, блинцы пшенные: девочек своих угощала нынче игуменья. К поздней обедне звонили по-праздничному - в большой колокол. Монашенки в новых рясах, все больше румяные, нажми - сок брызнет, из-под черного - груди, как ни прячь, упрямые прут.

- Эх, родименькие! - зарился на монашек Сикидин, зубы разгорались, росли.

Сторонних богомольцев в церкви - всего никого, и только странников пяток да манаенских трое: Сикидин, Зиновей Лукич да старик Онисим.

Зато на чудотворной иконе - Сподручнице грешных - народу несчетно: и все к ней - головы и руки, а она глядит на всех ласково, глаза синие, ясные.

- Сподручница... Владычица, выручи, помоги...- головку набочок, уж такой пригорбый, уж такой хворый перед Владычицей стоял Зиновей Лукич...

Душатка-просвирница вынесла игуменье именинную просвиру трехфунтовую. Освободилась - и за дверь. И оглядываясь - по каменной плитяной тропинке побежала на кладбище влево. Погодя немного вышел и Сикидин из церкви.

Липы растомились, дышат часто. К духу медвяному пчелы так и льнут. На теплой могильной плите - Сикидин с Душаткой. И уж Душатка расслабла вся, руки распустились, и только одно на свете: сикидинская лапа на правой груди.

- Так ты гляди, Душатка, чтоб без обману. Как после трапезы заснут, ты нас коридором, через корпус, в покой к ней, а сама - ноги за пояс, и марш. А ночью тебя на поляне - буду ждать, бесповоротно.

- Ванюшка, только Христа ради, чтоб беспокойства какого ей не было!

- Дура! Мы - деликатно, согласно постановлению.

Только одно на свете: сикидинская жестокая лапа на правой груди...

После обедни в покоях матери Нафанаилы шумели гости: причт из Манаенок, из Крутого, из Яблонова. Уточкой-водоплавкой переваливалась, хлопотала хозяйка, сухонькая, черненькая. А глаза - как отрыгнувшая весенняя ветка: ясные, синие...

Дьякон крутовский - дочь Ноночку замуж выдал: уж так радовалась Нафанаила, так расспрашивала обо всем:

- Ну, а платье-то какое венчальное?

- А платье - кисейное, белое. Вот тут вот - вставка, а тут - бары кругом.

- Ну слава Богу, слава Богу! А музыка-то была?

- Ну, музыка у нас какая же! Так, два жида в три ряда.

- Ну, слава Богу, слава Богу! Блинчиков-то еще, а?

Радостно, а все-таки уходилась Нафанаила с гостями. И как ушли - Катерину-казначею отпустила, штору задернула и на диван прилегла. Штора желтая, позолочено все в комнате, веселое: посуда в горке позолочена, просвира трехфунтовая, и по окнам - в вазах медвяные липовые ветки и купавки и лютики.

А только глаза завела - все девять дочерей тут тоже - на именины, веселые такие.

- А музыка-то у вас есть там, милые вы мои?

- Ну, как же, обязательно...- и пошли притопывать, и все громче, сапоги-то у них там носят какие здоровые, вот не думала!

Раскрыла Нафанаила глаза: у притолки мужиков трое топчутся.

- И как же это я крепко так? Поди, в дверь Катерина стучала, а я - ничегошеньки...

Вскочила, поправилась - и к мужикам вперевалочку:

- Как будто манаенские, а?

- Манаенские, конечно. И прибыли к вам согласно постановлению.

- Родимые мои, вот уж нынче для меня радости сколько! Уж вот спасибо-то! И вы попомнили - почтили меня, старуху. А у меня и пирог именинный остался, и все. Ну, сейчас, сейчас...

И уточкой-водоплавкой в соседнюю комнату, зазвенела тарелками.

У старика Онисима - ротик оником:

- Ска-жжи ты на милость! Вот так попали!

Слыхать было явственно: нож проходил мягкое, легонько тукал в тарелку - резал пирог ломтями.

Зубы у Сикидина посверкивали, глаза упрятал в картуз - картуз в руках:

- Что ж, мы с утра не емши. Но только уж, чтобы потом - никаких привилегий, бесповоротно.

Игуменья тащила поднос: пирог, графин с висантом, карпятины жареной кус.

- Ну, милые вы мои, уж так вы меня... Ангела моего вспомнили, а? Ну, вот тут, вот тут. А ты бы, старичок, в кресло. Ну-ка, на здоровье? И я с вами.

Со сторожем окаянным всю ночь провозились манаенские. А висант к именинам - хороший, крепкий: по костям пошло, в темя вдарило. Все свирепей рвал пирог волчьими зубами Сикидин. Все пуще голова набочок у Зиновея Лукича.

Еще стаканчик - и заколотил себя в грудь Зиновей Лукич.

- Матушка, грешник я, вот передо всеми говорю... Как мясоедом я третий раз женился, на молоденькой... Опять же - телка у меня с ящуром... Но как она, Матерь Божия, значит, Сподручница грешных - обязана она выручить нас из положения. Хотя-хоть и грешник я, и телка... но как мы, значит, для обчества, а не для себя... Верно я говорю, Сикидин? А?

Стукнули в дверь: мать казначея. Шаги крепкие, мужичьи. На манаенских повела бровями:

"Пронюхали пирок мужичишки, влезли. Хоть бы какой час ей покою дали!"

- Катеринушка, уж ты бы еще нам висанту - уж день такой. Сделай милость, вон в горке ключи от погреба.

Ну, либо сейчас, пока в погреб ходит, либо - все - прахом...

Встал Сикидин, лоб нагнул: бык брухучий. Руками об стол оперся, правая - тряпкой замотала.

- Батюшка мой, это что же у тебя рука-то? Дай, я тебе чистенькой завяжу, а то еще болеть прикинется...

Поднял руку Сикидин. На игуменью - на руку - запнулся...

А тут как раз и Онисим покончил. От висанту красный, и еще белей волосы ребяче-стариковские.

Крякнул, утерся - и поклон поясной:

- Ну, матушка, на угощенье спасибо. Уж вот как - по сих пор! А уж пирог - ну...

Игуменья свечкой так и затеплилась. Господи, то-то нынче день хорош! А Сикидин - столб столбом, на языке - грузило свинцовое. Да как зубами скрипнет - и в дверь пулей.

- Да чего же вы, погодите! Уж вот она - Катерина, ключами гремит...

Куда там годить: по лестнице прогромыхали. По теплым плитам под липами шлепают...

В логу у телеги чистили Онисима-старика:

- Ах ты, дурак полоротый! Ах, орясина! "Спа-си-ибо, матушка!" Как уговорено было, а? Кабы молчал, глядишь, все бы... "Спаси-бо, матушка!"

- А вы, коли меня умней, вы бы давиша об деле с ней говорили. А вы - что? А-а, то-то и оно-то! На телеге Сикидин горился:

- И как нам теперь нашим, манаенским, сказать? Конешно, были обстоятельства вразрез наших ожиданий. А только срамота, ей-Богу. Уж надо какое-нибудь этакое сказуемое придумать, а то разве про это выговорить: "Спаси-ибо, матушка!"

А сам кнутовищем по лошади, по лошади, чисто не лошадь это, а дед Онисим.

Ну, ничего: еще семь верст ехать. Авось и придумают сказуемое.

1918

Число просмотров текста: 2532; в день: 0.62

Средняя оценка: Никак
Голосовало: 1 человек

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

0