Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Проза
Замятин Евгений Иванович
Детская

У капитана Круга были брови. То есть брови, конечно, были и у всех тут в клубе: брови были у блестящих, белокипенных моряков-офицеров; брови были - очень искусные - у мадемуазель Жорж; очень тоненькие - у Павлы Петровны; замызганные - у Семена Семеныча; шерстяные - на заячьей мордочке китайца из буфета. Но никто не знал, что есть брови у офицеров, у мадемуазель Жорж, у Семена Семеныча, у китайца: знали только, что есть брови у капитана Круга.

Так он был бы, пожалуй, незаметен. Небольшого роста; бритое, медное от морского ветра, вечно запертое на замок лицо. И вдруг - брови: две резких прямых, угольно-черных черты - и лицо запомнилось навеки из всех.

В руке у капитана Круга - неизменная сигара. Перед ним - робкая заячья мордочка. Капитан Круг не отрывает глаз от пепла на кончике сигары.

- Я тебе сказал - три бутылки в "детскую" наверх. Готово?

Голос ровный, покрытый очень толстым слоем пепла, и только еле заметно надвинулись брови. Но у китайца моментально врастает голова в плечи, вздрагивает поднос в руках, бормочет: "Се-минут, се-минут",- и мчится в буфет, а из буфета по щербатой винтовой лестнице на антресоли: там - "детская".

Когда перебирались наверх в "детскую", все клубные уставы - и вообще все уставы - оставались внизу. Тут играли по рублю фишка; тут устраивали "чайный домик"; тут в белых японских с драконами обоях - видны черные дыры от револьверных пуль.

Торопливо, задыхаясь в дыму, горят свечи; тучи табачного дыма, и нет потолка, нет стен - просто пространство. Похоже на тихоокеанский туман, когда нет ничего - и все есть, как во сне, и как во сне - все нелепо и все просто.

Давно выпиты три бутылки и еще три. Играть еще не начинали: надо подождать, пока не кончится внизу. Капитан Круг медленно переводит глаза с кончика сигары на кончик туфли мадемуазель Жорж, на тонкий с золотой стрелкой чулок. Эту золотую стрелку знали все, кто видел мадемуазель Жорж на эстраде.

- Ну что же, мадемуазель, будете сегодня отыгрываться? Не на что? Пустяки! Взаймы - хотите?

Левая бровь у капитана Круга взведена вверх, как курок,- все ждут: ну, сейчас... Мадемуазель Жорж - на самом краешке стула, и глаза у ней быстрые, как у птицы: может быть, сейчас клюнет крошку из рук, может быть, встрепыхнется - ив окно.

- А хотите так, не взаймы?

Легкий птичий кивок.

- У-гум, прекрасно... (сигара сбросила пепел). Ну что же: четвертной за каждые два вершка до колен, сто - за каждые два вершка выше.

Щеки у мадемуазель Жорж белые от пудры, и ничего незаметно. Но уши загорелись, и красные пятна на плечах, на шее. Обводит глазами клетку из человечьих лиц - хватается глазами, но не за что ухватиться.

Мадемуазель Жорж встряхивает локонами, улыбается - очень весело - и начинает подымать платье.

Пышнощекий с детскими ямочками мичман восторженно раскрыл рот и не спускает с Круга молитвенных глаз. Вдруг вытаскивает из кармана желтый складной аршинчик:

- Круг, вот у меня есть,- позвольте, я? Ей-богу, а? Позвольте!

Круг молча кивнул. Мичман с аршинчиком опускается на колени перед мадемуазель Жорж.

- Четыре... Шесть... Пол-аршина...

Уже белое кружево, и между черным и белым - розовеет тело.

- Деньги...- голос у мадемуазель Жорж такой, что ясно: кто-то ее схватил, держит за горло.

Капитан Круг медленно перелистывает новенькие хрусткие бумажки и передает их мадемуазель Жорж. И снова мичман с ямочками выкрикивает: "Десять! Двенадцать!"; мадемуазель Жорж улыбается все отчаянней и все отчаянней бьется глазами в клетке из лиц; капитан Круг неспешно расплачивается за каждые два вершка...

- Под таба-ак! - по-волжски кричит мичман, сияя.

Мадемуазель Жорж получила все, что могла. Сунула деньги в карман, выскочила из-за стола, забилась в мышиный какой-то уголок, втиснулась в стену.

Мичман с ямочками восторженно, с обожанием глядит на брови капитана Круга.

- Нет, откуда у вас столько деньжищ, капитан Круг? Нет, ей-богу, а?

Запертое на замок лицо; пауза. Брови сдвигаются в одну резкую, с размаху зачеркивающую прямую.

- Откуда? Был пиратом - стрелял котиков в запрещенном районе. Выгодно, но довольно опасно. А потом поставлял уголь - вам, на военные корабли. Еще выгодней - и совершенно безопасно. Вы, моряки - народ отменно любезный.

Мичман закрыл рот. Беспомощно оглядывается назад, но сзади - кто обнаружил невидимое пятно на рукаве, кто потерял спички и усиленно ищет по всем карманам.

- Капитан Круг, вы... Я хочу сказать, что я просто...

- Да, я слушаю. Итак - вы просто...

Барометр летит вниз - на бурю, но к счастью - в дверях громкое сопенье, и из тумана - огромная тюленья туша путейца, неизвестно почему известного под названием "Маруся". За ним - гарнизонный отец Николай и Семен Семеныч с Павлой Петровной. У Семен Семеныча - один погон по обыкновению оторван и шлепает, как туфля. Внизу - кончилось, расходятся: кто по домам, кто сюда, в "детскую".

Капитан Круг стряхнул пепел с сигары и (пожалуй, это было уже лишнее: пепла уж не было) постучал сигарой о край пепельницы.

- А Семен Семеныч опять со своим ангелом-хранителем? Ну что ж, Павла Петровна, высочайше разрешите ему поиграть немного?

Павла Петровна - как будто и не слышит. Уселась в тот самый мышиный уголок, откуда только что выскочила мадемуазель Жорж - мадемуазель Жорж торопилась взять карты. Семен Семеныч пододвинул себе стул, вскочил со стула: "Нет, правда же, Павленька, я нынче только на полчаса. Понимаешь, надо же". Потом торопливо перетащил стул на другой конец стола - подальше от Круга; потрогал боковой карман; смахнул рукою невидимую пыль с лица.

- Ну что же - как вчера: фишка - рубль? - спросил Круг свою сигару.

Мичман с ямочками уже снова влюбленно глядел на сигару, на руку, на брови.

- Ей-богу, а? По рублю - давайте, а? Вот это игра!

Путеец Маруся сморщился. Семен Семеныч вскочил, куда-то метнулся: "Ах, да бишь..." -и опять сел, очень старательно. Это ничего, что по рублю: тем скорее можно отыграться. Главное, осторожно, не волнуясь...

Но после третьей талии, как всегда, уж дрожали у Семена Семеныча руки, все чаще смахивал с лица - и лицо все больше выцветало, все больше становилось похоже на старый дагерротип из альбома.

Альбом - там, в уголку, на коленях у Павлы Петровны. Не глядя, перелистывает тысячу раз виденные пми.пгтшиг лица. Не глядя, видит: вокруг свечей на столе кружатся, обжигаются и опять летят на огонь ночные бабочки-совки; и странное кольцо людей сумасшедше, лихорадочно, всей силой человеческого духа молит, чтоб вышли десятка и туз - двадцать одно. Вот опять Семен Семеныч лезет в карман за бумажником - и видит Павла Петровна заплатку на кармане: вчера пришила заплатку на том месте, где пуговица бумажника проела сатин.

Семен Семеныч встал. Улыбнулся - так, как улыбаются лица на дагерротипах: указательный палец заложен в золотообрезную книгу - выдержка десять секунд. Смахнул рукою с лица:

- У меня тут нету... Я сейчас - внизу, в шинели...

Нет, не в шинели, а у сонного, сердитого буфетчика. Павле Петровне уже знакомо это. Буфетчик пальцем нодит по книге и щелкает на счетах, как будто никакого Семена Семеныча тут вовсе нет. А Семен Семеныч лепечет - только чтобы не молчать, и похлопывает буфетчика по плечу с такой осторожностью, что ясно: буфетчик одет не в пиджак, а в мыльный пузырь, и тронуть чуть посильней - все лопнет, и уйдет Семен Семеныч ни с чем.

А потом - все то же, что было вчера, и неделю назад, и месяц. Семен Семеныч войдет в спальню, когда по стене уже поползет бледно отпечатанный- переплет окна; притворится, будто не знает, что Павла Петровна притворяется спящей; прямо в сапогах - на диван и до первых колес по мостовой будет ворочаться и вздыхать, а днем опять вытащит бульдог из среднего ящика и сунет в шинель, и опять тайком приберет бульдог Павла Петровна.

За столом Круг барабанил пальцами; ждали Семена Семеныча. И неожиданно для себя Павла Петровна сказала вслух то, что не вслух говорила уже целый месяц:

- Послушайте, Круг, за что вы ненавидите Семена Семеныча?

Капитан Круг сдвинул брови, черная прямая черта резко разделила мир надвое. В нижнем мире - капитан Круг пожал плечами.

- Да, вы ненавидите и нарочно взвинчиваете, чтоб он проигрывал. Это подло. И если я раньше хоть не... хоть немного...

Но тут Павла Петровна остановилась: над чертой - в верхнем мире - промелькнула легкая дрожь, пробежала по меди до запертых на замок губ. На секунду Павле Петровне все стало ясно, все стало вырезанным из черного молнией - и тотчас же забылось, как через секунду забывается такой как будто отчетливый сон. И уже не знала Павла Петровна, что стало ясно.

А медь - снова была медью, и медь смеялась:

- Вы заметили, господа: когда Семен Семеныч проигрывает, он начинает умываться, вот этак - вроде как муха лапкой...

И помолчав немножко - ни к тому, ни к сему:

- А мухи - чудные очень. Помню, один раз оторвал мухе голову, а она - ничего, без головы ползает себе - и умывается. А чего умывать; головы нету.

Путеец Маруся сморщился от безголовой мухи, и стало видно, что он - правда Маруся. Отец Николай покачивал лысой, как у Николая Мирликийского, с седым венчиком, головой: может быть, Николай Мирликийский все понимал или, может быть, Николай Мирликийский был очень пьян.

Павла Петровна через туман шла к дверям, ни на кого не глядя: потому что знала, как она ходит, и знала - все не спускают с нее глаз.

А затем - вернулся Семен Семеныч, по плечу шлепал, как туфля, оторванный погон. Сзади шел заячелицый китаец с бутылками.

Все гуще дым, все быстрее голоса, лица, брови, седой венчик, карты, ямочки на щеках. Пол качается, как палуба,- однажды Семен Семеныч ходил на шкуне капитана Круга, и тогда была тоже Павла Петровна, и тогда это началось...

У Семена Семеныча - третий раз подряд черный, острый, ненавистный туз. Если б девятка - боже мой, если б хоть восьмерка... Еще туз: два туза, двадцать два. Все. Семен Семеныч умывается лапкой, покачивается. Все, что принес с собой, и все, что было взято у буфетчика...

- Да вы пересядьте, Семен Семеныч...- это, кажется, мичман, кажется, он подмигивает Кругу.- Вы пересядьте с отцом Николаем - и вот увидите: повезет! - ямочки подмигивают.

Трудно это - встать со стула. Но встал Семен Семеныч, и медленно плывет перед ним образ Николая Мирликийского в венчике.

- А, не-ет! С переодеванием. Нельзя, нельзя! Семен Семеныч - в рясу! А то ишь ты! Не-ет!

Таков игрецкий обычай. И Николай Мирликийский - в офицерской тужурке с оторванным погоном, а Семен Семеныч - в рясе.

- Не сметь смеяться! Молокосос! Убью! - кричит Семен Семеныч мичману, весь трясется - а, может быть, и не мичману это "убью". Нет, конечно, не мичману - и целуется с мичманом,- господи, какие у него милые ямочки! - целуется с отцом Николаем.

Отца Николая сморило.

- Послушай, за-заюшка, ты меня разбуди через полчаса: у меня в четыре заутреня,- наказывает отец Николай китайцу.- Меня, по-па, па-ни-маешь?

Заплетается язык - и, должно быть, заплетаются руки: вместо своего кармана - Николай Мирликийский сунул под столом бумажки на колени Семену Семенычу. А может быть - вовсе не спьяну это отец Николай, и тут что-то другое.

Забыл Семен Семеныч, что он в рясе: будто не в рясе, а только что выбритый и в снежном, чуть прикрахмаленном кителе, как у мичмана, с ямочками,- крикнул Семен Семеныч:

- Карту!

- Карту? А чем отвечать будете?

Да, на столе перед Семен Семенычем - пусто. Но он берет с колен мирликийские бумажки и не глядя кидает их тому - Кругу.

- Тысяча... тысяча триста - тысяча триста пятьдесят. А в банке - девять. Не подойдет.

Семен Семеныч не видит, но слышит отчетливо резкую, черную черту. И уже нет кителя - снова ряса.

- У меня - дома...- лепечет Семен Семеныч.

- Дома? Дома у вас только и осталась - Павла Петровна.

Колода насмешливо щелкает в руках у Круга, на сотую долю секунды перед Семен Семенычем мелькает туз - сверху колоды, а под тузом - неизвестно почему, но Семен Семеныч знает это, безошибочно чувствует каждым своим волосом, каждым нервом- под тузом десятка, и, опрокидывая рукавом рясы чей-то стакан, протягивает руку.

- На Павлу Петровну? Идет. Выиграете - ваш банк. А нет...

Капитан Круг, конечно, шутит. Всем ясно, что он шутит. И только Семен Семеныч понимает - еще тогда, на шкуне, он понял - но тут сверху туз, а под тузом десятка, и сейчас он сгребет всю эту кучу - ив карманы, и всему конец. Ах, в рясе, кажется, не бывает карманов - ну все равно...

- Карту!

Туз. Ага! Еще карту. Двойка. Но как же двойка? Ведь Семен Семеныч ясно чувствовал там десятку - совершенно ясно.

- Еще одну... Десятка. Ага! Я так и знал - туз и десятка! - и Семен Семеныч открывает карты победоносно. А вокруг него рушится смех, и он, засыпанный обломками, падает обратно на стул, выкарабкивается и, ничего не понимая, умывается, умывается лапкой.

- Чудак! Да ведь двойка же еще? - радостно, до слез, захлебывается мичман. - Туз да десятка, да двойка - двадцать три. Ну, давайте по пальцам - ну?

Все смеются, у всех зубы, одни зубы. И только - неизвестно отчего - плачет мадемуазель Жорж. Щеки у нее расписаны грязными ласами - краска с бровей; на остром кончике птичьего носа - смешная светлая капля.

И к мадемуазель Жорж, нелепо размахивая крыльями рясы, кинулся Семен Семеныч, заелозил губами по ласам, по светлой капле:

- Жоржинька... Жоржинька... Павленька...

И зарывается головою все глубже, прячет голову от зубов - одни зубы.

- Мы с тобой... Выпей, выпей, голюбчик,- хлюпает мадемуазель Жорж и поит его из своего стакана.

Семен Семеныч глотает соленое и потом из стакана - колюче-сладкое. Все чаще в висках; все быстрее языки свечей, заячья мордочка, ямочки, зубы...

И вдруг - стоп: лист белой бумаги. Краешек стола: гладкое, липкое кольцо - след от стакана; в кольце - муха; и рука с сигарой - пододвигает к мухе лист белой бумаги.

- Ну-с, пишите: "Мною, нижеподписавшимся, бывшая моя жена Павла Петровна, за сумму девять тысяч пятьсот рублей"... Теперь цифрами: девять тысяч пятьсот...

Семен Семеныч подул на муху: муха зажужжала жалобно, но взлететь не могла. Ну, пусть... Завернул рукав рясы, подписал покорно.

- Ой, Круг, будет вам! Ой, умру, не могу больше, - захлебнулся мичман, ямочки трясутся от смеха.

Семен Семеныч смахнул невидимую паутину с лица: господи, ясно же - все это шутка, ну, просто - шутка. Розовеет выцветшая, дагерротипная улыбка, Семен Семеныч поднимает глаза. Мичман - он совсем еще мальчик, и такие милые ямочки. И Круг... что же - может быть, даже и Круг... Капитан Круг медленно сладывает лист бумаги. Запертое на замок лицо. Резкая, черная черта бровей.

Было так, очень давно, в классе: заделанное в раме классного окна синее небо, на подоконнике - пронзительные воробьи. И Семен Семеныч написал классное сочинение о весне - стихами. А потом стоял около кафедры, и гусиное перо - рраз! - черная черта через весну.

Черная черта бровей зачеркнула Семена Семеныча:

- Ну вот - все в порядке. Завтра же отправлюсь получать по векселю.

Нет, это же все шутка, конечно... Это же - конечно... Все чаще, все торопливей Семен Семеныч умывается лапкой, и какие-то слова в голове - липкие, непослушные, непроворотные.

- Маруся, ну хоть вы... Ведь я же знаю... Ну ради бога, скажите, не существует же в возможности действительность... я хочу - в действительности возможность...

- А-а, ничего не существует! Отстаньте! - морщится Маруся.

Окно выцветает, бледнеет, виден черный крест рамы: за окном начинается несуществующая действительность - день, обычный, нелепый, смешной, как все дни,

Откуда-то зайчонок-китаец. Нагнулся над запрокинутым венчиком Николая Мирликийского, трясет за плечо:

- Четыре часа. Велел будить. Вставай, четыре часа.

Голова в белом венчике покачнулась, прорезались глаза. Мутно обводит круг, потом - на себя: тужурка, оторванный погон, такой знакомый. Ну да: Семен Семеныч. И сердито зайчонку-китайцу:

- Ты кого это бу-будишь? Нет, ты кого будишь, а? Я тебе кого велел будить, а? - язык непослушный, вязкий.

- Тебя. Церковь надо.

- Нет, ты зачем меня будишь? Я тебе велел отца Николая, а ты гляди - ты кого? А?

"Детская" трясется от смеха. Зайчонок стоит растерянно: запутался. И испуганно, мутно, как дагерротипы в альбоме, глядит Семен Семеныч.

"Кто я? Я не существую. Ничего не существует".

На крышке стола перед ним, в сладком, липком кольце - муха все еще взвизгивает и тщетно пытается взлететь вверх.

1920

Число просмотров текста: 2657; в день: 0.67

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

0