Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Социальные науки
Успенский Петр Демьянович
Tertium organum

КЛЮЧ К ЗАГАДКАМ МИРА

Типогpафiя СПб. Т-ва Печ. и Изд. дела "Тpyдъ", 1911

ГЛАВА I

Что мы знаем и чего не знаем? -- Наши данные и наши искомые. -- Неизвестные, принимаемые за известные. -- Материя и движение. -- К чему приходит позитивная философия? -- Тождество неизвестных: х = у, у = х. -- Что мы действительно знаем? -- Существование сознания в нас и мира вне нас. -- Дуализм или монизм? -- Субъективное и объективное познание. -- Где лежат причины ощущений? -- Система Канта. -- Время и пространство. -- Кант и "эфир". -- Замечание Маха. -- С чем в действительности оперирует физик?

ГЛАВА II

Новый взгляд на проблему Канта. -- Идеи Хинтона. -- "Чувство пространства" и его эволюция. -- Система развития чувства четвертого измерения при помощи упражнений с разноцветными кубами. -- Геометрическое понятие пространства. -- Три перпендикуляра. -- Почему их три? -- Все ли, что существует, может быть измеряемо тремя перпендикулярами? -- Факты физические и факты метафизические. -- Признаки существования. -- Реальность идей. -- Недостаточная очевидность существования материи и движения. -- Материя и движение -- только логические понятия, как "добро" и "зло"

ГЛАВА III

Что мы можем узнать о четвертом измерении, изучая геометрические отношения внутри нашего пространства? -- Каким должно быть отношение трехмерного тела к четырехмерному? -- Четырехмерное тело как след от движения трехмерного тела по направлению, в нем не заключающемуся. -- Четырехмерное тело как состоящее из бесконечного количества тел трехмерных. -- Трехмерное тело как разрез четырехмерного. -- Части тел и целые тела в трех и в четырех измерениях. -- Несоизмеримость трехмерного и четырехмерного тела. -- Материальный атом как разрез линии четвертого измерения

ГЛАВА IV

В каком направлении может лежать четвертое измерение? -- Что такое движение? -- Два рода движения -- движение по пространству и движение по времени, -- заключающиеся во всяком движении. -- Что такое время? -- Две идеи, заключающиеся в понятии времени. -- Новое протяжение пространства и движение по этому пространству. -- Время как четвертое измерение пространства. -- Невозможность понять идею 4-го измерения без идеи 5-го измерения. -- Идея движения и "чувство времени". -- Чувство времени как граница (поверхность) чувства пространства. -- Хинтон о законе поверхностей. -- "Эфир" как поверхность. -- Идея Римана о переходе времени в пространство в четвертом измерении. -- Настоящее, прошедшее и будущее. -- Почему мы не видим прошедшего и будущего? -- Жизнь на ощупь. -- Вундт о нашем чувственном познании

ГЛАВА V

Пространство четырех измерений. -- "Временное тело" Линга Шарира. -- Форма человеческого тела от рождения до смерти как переменная величина. -- Несоизмеримость трехмерного и четырехмерного тела. -- Флюэнты Ньютона. -- Нереальность постоянных величин. -- Правая и левая рука в трехмерном и четырехмерном пространстве. -- Различия трехмерного и четырехмерного пространства. -- Не два разных пространства, а два разных способа восприятия одного и того же мира

ГЛАВА VI

Способы исследования проблемы высших измерений. -- Аналогия между воображаемыми мирами разных измерений. -- Одномерный мир на линии. -- "Пространство" и "время" одномерного существа. -- Двумерный мир на плоскости. -- "Пространство" и "время": "эфир", "материя" и "движение" двумерного существа. -- Реальность и иллюзия на плоскости. -- Невозможность видеть "угол". -- Угол как движение. -- Непостижимость для двумерного существа функций предметов нашего мира. -- Феномены и ноумены двумерного существа. -- Каким образом плоское существо могло бы постигнуть третье измерение?

ГЛАВА VII

Невозможность математического определения измерений. -- Почему математика не чувствует измерений? -- Полная условность изображения измерений степенями. -- Возможность представить себе все степени на линии. -- Кант и Лобачевский. -- Различие неэвклидовой геометрии и метагеометрии. -- Где должны мы искать объяснения трехмерности мира, если верны идеи Канта? -- Не заключаются ли условия трехмерности мира в нашем воспринимательном аппарате, в нашей психике?

ГЛАВА VIII

Наш воспринимательный аппарат. -- Ощущение. -- Представление. -- Понятие. -- Слова и речь. -- Искусство как язык будущего. -- В какой мере трехмерность мира зависит от свойств нашего воспринимательного аппарата? -- Что могло бы доказать эту зависимость? -- Где мы можем найти реальное подтверждение этой зависимости? -- Психика животных. -- В чем ее отличие от человеческой? -- Рефлекс. -- Раздражаемость клетки. -- Инстинкт. -- Приятное и неприятное. -- Эмоциональное мышление. -- Отсутствие понятий. -- Язык животных. -- Логика животных. -- Разные уровни психики животных. -- Гусь, кошка, собака и обезьянае

ГЛАВА IX

Восприятие мира человеком и животным. -- Иллюзия животного и отсутствие у него контроля над восприятиями. -- Мир движущихся плоскостей. -- Углы и кривые как движение. -- Третье измерение как движение. -- Двумерный вид нашего трехмерного мира для животных. -- Животное как реальное двумерное существо. -- Низшие животные как одномерные существа. -- Время и пространство улитки. -- Чувство времени как неясное чувство пространства. -- Время и пространство собаки. -- Изменение мира при изменении психического аппарата. -- Доказательство проблемы Канта. -- Трехмерный мир -- иллюзорное представление

ГЛАВА Х

Пространственное понимание времени. -- Углы и кривые четвертого измерения в нашей жизни. -- Есть движение в мире или нет? -- Механическое движение и "жизнь". -- Биологические явления как проявления движений, идущих в высшем пространстве. -- Эволюция чувства пространства. -- Рост чувства пространства и уменьшение чувства времени. -- Переход чувства времени в чувство пространства. -- Идея времени как вытекающая из сравнения разных полей сознания. -- Затруднение со стороны наших понятий и нашего языка. -- Необходимость искать способ пространственного выражения временных понятий

ГЛАВА XI

Анализ явлений. -- Что определяет для нас разные роды явлений? -- Способы и формы перехода явлений одного порядка в другой. -- Явления движения. -- Явления жизни. -- Явления сознания. -- Центральный вопрос нашего познания мира: какой род явлений первоначален и производит другие? -- Может ли лежать движение в начале всего? -- Законы перехода энергии. -- Простой переход и освобождение скрытой энергии. -- Различная освобождающая сила разных родов явлений. -- Сила механической энергии, сила живой клетки и сила идеи. -- Феномены и ноумены нашего мира

ГЛАВА XII

Явная и скрытая сторона жизни. -- Позитивизм как изучение феноменальной стороны жизни. -- В чем заключается "двумерность" позитивной философии? -- Рассмотрение всего на одной плоскости, в одной физической последовательности. -- Ручьи, текущие под землей. -- Что может дать изучение жизни как феномена? -- Искусственный мир, который строит себе наука. -- Отсутствие в действительности законченных и отдельных явлений. -- Новое ощущение мира

ГЛАВА XIII

Голоса камней. -- Стена церкви и стена тюрьмы. -- Мачта корабля и виселица. -- Тени палача и подвижника. -- Различное комбинирование в высшем пространстве известных нам явлений. -- Связанность явлений, кажущихся нам отдельными, и различие явлений, кажущихся одинаковыми. -- Как должны мы приближаться к ноуменальному миру? -- Понимание вещей не в категориях времени и пространства. -- Реальность очень многих "образных выражений". -- Оккультное понимание энергии. -- Письмо индуса-оккультиста. -- Искусство как познание ноуменального мира. -- Искусство и любовь. -- Творчество любви. -- Любовь и оккультизм. -- Что мы видим и чего не видим? -- Диалог Платона о пещере

ГЛАВА XIV

Феноменальная и ноуменальная сторона человека. -- "Человек в себе". -- Как мы познаем внутреннюю сторону человека? -- Можем ли мы узнать о существовании сознания, находящегося в не аналогичных нашим условиям пространства? -- Мозг и сознание. -- Единство мира. -- Логическая невозможность одновременного существования духа и материи. -- Или все дух, или все материя. -- Разумные и неразумные действия в природе и в жизни человека. -- Могут ли существовать разумные действия рядом с неразумными? -- Мир как случайно создавшаяся механическая игрушка. -- Невозможность сознания в механической Вселенной. -- Невозможность механичности при существовании сознания. -- Факт человеческого сознания, нарушающий механическую систему. -- Сознания других разрезов мира. -- Как мы можем узнать о них? -- Шестое измерение. -- Кант о духах. -- Спиноза о познании невидимого мира. -- Необходимость интеллектуального определения того, что может быть и чего не может быть в ноуменальном мире.

ГЛАВА XV

Сознательная Вселенная. -- Разные виды сознаний. -- Разные линии сознательности. -- Одушевленная природа. -- Души камней и души деревьев. -- Душа леса. -- Человеческое "я", как коллективное сознание. -- Человек как сложное существо. -- "Человечество" как существо. -- Мировое сознание. -- Лицо Махадевы. -- Проф. Джемс о мировом сознании. -- Идеи Фехнера. -- Зенд-Авеста. -- Живая земля.

ГЛАВА XVI

Сознание и жизнь. -- Жизнь как познавание. -- Сознание как реализация существования. -- Интеллект и эмоции. -- Эмоции как орудие познания. -- Эволюция эмоций с точки зрения познания. -- Чистые и нечистые эмоции. -- Личные и сверхличные эмоции. -- Уничтожение элемента себя, как средство приближения к истинному познанию. -- "Будьте как дети...". -- "Блаженны чистые сердцем...". -- Ценность морали с точки зрения познания. -- Недостатки интеллектуализма. -- Дредноуты как венец интеллектуальной культуры. -- Опасности морализма. -- Моральный эстетизм. -- Религия и искусство как организованные формы эмоционального познавания. -- Познание Бога и познание красоты.

ГЛАВА XVII

Интеллектуальный метод. -- Объективное и субъективное познание. -- Изучение "не-я" и изучение "я". -- Невозможность объективного исследования "я". -- Границы объективного познания. -- Возможность расширения субъективного познания. -- Поглощение всего "не-я" в "я". -- Идея Плотина. -- Разные формы сознания. -- Сон (потенциальное состояние сознания). -- Сновидение (сознание, заключенное в себе самом, отраженное от себя). -- Бодрствующее сознание (дуалистическое ощущение мира, разделение "я" и "не-я"). -- Экстаз ("выхождение из себя"), "турья" (абсолютное сознание всего как себя). -- "Капля, поглощающая океан". -- "Нирвана".

ГЛАВА XVIII

Ощущение бесконечности. -- Первое испытание неофита. -- Невыразимая тоска. -- Потеря всего реального. -- Что должно было бы испытывать животное, становясь человеком? -- Переход к новой логике. -- Наша логика как основанная на наблюдении законов феноменального мира. -- Непригодность ее для изучения мира ноуменов. -- Необходимость другой логики. -- Аналогичность аксиом логики и математики. -- Две математики. -- Математика реальных величин (бесконечных и переменных); и математика нереальных, воображаемых величин (конечных и постоянных). -- Трансфинитные числа. -- Числа, лежащие за бесконечностью. -- Возможность разных бесконечностей.

ГЛАВА XIX

Переход к высшей логике у человека. -- Необходимость отказаться от всего "реального". -- "Нищета духом". -- Признание реальным только бесконечного. -- Законы бесконечного. -- "Оrgаnon" Аристотеля и "Novum Organum" Бэкона. -- Логика бесконечного -- Tertium Organum. -- Высшая логика как орудие мысли, как ключ к тайнам природы, к скрытой стороне жизни, к миру ноуменов. -- Определение мира ноуменов на основании всего предыдущего. -- Ощущение ноуменального мира неподготовленным сознанием. -- "Трижды непознаваемая тьма, созерцание которой способно всякое знание превратить в неведение".

ГЛАВА XX

Теософия Макса Мюллера. -- Древняя Индия. -- Философия Веданты. -- Tat tvam asi. -- Познание расширенным сознанием как реальность. -- Мистика разных веков и народов. -- Единство переживаний. -- "Tertium Organum" как ключ к мистике. -- Признаки ноуменального мира. -- Трактат Плотина "О Красоте" как непонятная система высшей логики. -- Просветления Якова Беме. -- "Арфа со многими струнами, из которых каждая струна такая же Арфа". -- Мистика "Добротолюбия", св. -- Авва Дорофей и другие. -- Климент Александрийский. -- Лао-цзы и Чжуан-цзы. -- "Свет на Пути" и "Голос Безмолвия". -- Мусульманские мистики. -- Поэзия суфиев. -- Мистические состояния под наркозом. -- Анестезическое откровение. -- Опыты проф. -- Джемса. -- Достоевский о "времени" ("Идиот"). -- Влияние природы на душу человека.

ГЛАВА XXI

"Космическое сознание" д-ра Бекка. -- Три формы сознания по Бекку. -- Простое сознание или сознание животных. -- Самосознание или сознание человека. -- Космическое сознание. -- Рост сознания. -- В чем он выражается? -- Ощущение, представление, понятие, высшее моральное понятие -- творческая интуиция. -- Люди космического сознания. -- Грехопадение Адама. -- Познание добра и зла. -- Христос и спасение человека. -- Законы эволюции. -- Единичные признаки, постепенно делающиеся общими. -- Рождение нового человечества. -- Высшая раса. -- Сверхчеловек. -- Общие этапы эволюции разных сторон человеческого духа. -- Таблица четырех стадий психической эволюции

Заключение

И клялся...

что времени уже не будет.

Апокалипсис, 10:6

...Чтобы вы, укорененные и утвержденные в любви,

могли постигнуть со всеми святыми, чтo --

широта и долгота, и глубина, и высота.

Апостол Павел. Послание к Ефесянам, 3:18

ГЛАВА I

Что мы знаем и чего не знаем? -- Наши данные и наши искомые. -- Неизвестные, принимаемые за известные. -- Материя и движение. -- К чему приходит позитивная философия? -- Тождество неизвестных: х = у, у = х. -- Что мы действительно знаем? -- Существование сознания в нас и мира вне нас. -- Дуализм или монизм? -- Субъективное и объективное познание. -- Где лежат причины ощущений? -- Система Канта. -- Время и пространство. -- Кант и "эфир". -- Замечание Маха. -- С чем в действительности оперирует физик?

Научись отличать истинное от ложного...

("Голос Безмолвия" Е.П.Б.)

Самое трудное: знать, что мы знаем, и чего не знаем.

Поэтому, желая что бы то ни было знать, мы должны прежде всего установить, что мы принимаем как данное и что считаем требующим определения и доказательства; то есть установить, что мы уже знаем -- и что желаем знать.

По отношению к нашему познанию мира и себя мы находились бы в идеальных условиях, если бы мы могли не принимать как данное ничего и считать все требующим определения и доказательства; или, иначе говоря, лучше всего было бы предположить, что мы ничего не знаем, -- и идти от этого.

Но, к сожалению, создать такие условия невозможно. Что-нибудь должно быть положено в основу, что-нибудь должно быть признано известным. Иначе нам все время придется определять одно неизвестное посредством другого.

С другой стороны, мы должны опасаться принять как известные, как данные вещи в сущности совершенно неизвестные, только предполагаемые, искомые. Мы должны опасаться попасть в такое положение, в каком находится позитивная философия, в основу которой долгое время клалось признание существования материи (материализм), а теперь кладется признание существования силы или движения (энергетизм), хотя в действительности материя и движение всегда были неизвестными, иксом и игреком, и определялись одно посредством другого.

Всякому совершенно ясно, что нельзя искомое принимать за данное, и нельзя одно неизвестное определять посредством другого неизвестного. В результате не получается ничего кроме тождества неизвестных х = у, у = х.

Именно это тождество неизвестных и есть конечный вывод, к которому приходит позитивная философия.

Материя -- это есть то, в чем происходят изменения, называемые движением, х = у; а движение -- это есть те изменения, которые происходят в материи, у = х.

Что же мы знаем?

Мы знаем, что на первой же ступени самосознания человеку бросаются в глаза два очевидных факта.

Существование мира, в котором он живет. -- и существование сознания в нем самом.

Ни того, ни другого человек ни доказать, ни опровергнуть не может, но и то, и другое для него факт, действительность.

Можно задумываться о взаимоотношении этих двух фактов. Можно стараться свести их к одному -- то есть рассматривать сознание как часть или функцию мира -- и мир как часть или функцию сознания. Но это уже будет отвлечение от фактов, и все такие соображения для обыкновенного, не мудрствующего, взгляда на мир и на себя не будут иметь характера очевидности. Наоборот, единственным очевидным фактом остается противоположение я и не-я, -- сознания и мира.

В дальнейшем мы будем возвращаться к этому основному положению. Но пока у нас нет никаких оснований возражать против очевидного факта существования нас самих, то есть нашего сознания, -- и мира, в котором мы живем. Это мы и должны принять как данное.

Но зато это единственное, что мы имеем право принять как данное. Все остальное требует доказательства своего существования и определения на основании имеющихся у нас двух данных.

Пространство с его протяженностью; время с идеей прежде, теперь и после; количество, масса, вещественность; число, равенство, неравенство; тождество и противоречие; причина и следствие; эфир, атомы, электроны, энергия, жизнь, смерть... -- все, что кладется в основу обычного знания, -- это все неизвестные.

Из двух основных данных -- существование сознания в нас и мира вне нас -- непосредственно вытекает совершенно ясное для нашего обычного сознания разделение всего, что мы знаем, на субъективное и объективное.

Именно -- все то, что мы принимаем как свойства мира, мы называем объективным; а все то, что мы принимаем как свойства нашего сознания, мы называем субъективным.

Мир субъективного мы познаем непосредственно; он в нас; он и мы -- это одно.

Мир объективного мы представляем себе существующим как бы вне нас, помимо нас. Он и мы -- это разное. Нам кажется, что если мы закрываем глаза, то мир объективного продолжает существовать таким же, каким мы его сейчас видели, и что если погаснет наше сознание, исчезнет наше "я", то мир будет существовать по-прежнему, как существовал тогда, когда нас не было.

Точнее всего определяет наше отношение к объективному миру то, что мы познаем его во времени и в пространстве, -- и иначе, вне этих условий, ни познать, ни представить себе не можем. Обыкновенно мы говорим, что объективный мир состоит из вещей и явлений, то есть перемен в состоянии вещей. Явление существует для нас во времени, вещь в пространстве.

Путем рассуждения мы можем установить, что в действительности мы знаем только свои собственные ощущения, представления и понятия -- и мир объективного познаем, проектируя вне себя причины своих ощущений, которые мы у них предполагаем.

Затем мы находим, что наше познание как субъективного, так и объективного мира может быть истинным и ложным, правильным и неправильным.

Критерием для определения правильности или неправильности нашего познания субъективного мира служит форма отношений одного ощущения к другим и сила самого ощущения. Иначе говоря, правильность одного ощущения проверяется сравнением его с другим, в котором мы более уверены, или интенсивностью данного ощущения.

Критерием для определения правильности или неправильности нашего познания объективного мира служит то же самое. Нам кажется, что мы определяем вещи и явления объективного мира путем сравнения между собою; и мы думаем, что находим законы их существования помимо нас и нашего познания их. Но это иллюзия. О вещах отдельно от нас мы ничего не знаем. И никаких других средств для проверки правильности нашего познания объективного мира кроме ощущений у нас нет.

Вопрос о нашем отношении к истинным причинам наших ощущений с глубокой древности составлял главный предмет философских исканий. Люди всегда должны были иметь какое-нибудь решение этого вопроса, какой-нибудь ответ на него. И эти ответы колебались между двумя полюсами, от полного отрицания самих причин и утверждения, что причины ощущений лежат в нас самих, а не в чем-либо внешнем, до признания того, что мы эти причины знаем, что они заключаются в явлениях внешнего мира, что эти явления и составляют причину ощущений; а причина наблюдаемых явлений заключается в движении "атомов" и в колебаниях "эфира". И что мы не можем наблюдать этих движений и колебаний только потому, что у нас нет достаточно сильных аппаратов, и когда такие аппараты будут, то мы увидим движение атомов так же, как теперь видим в сильные телескопы звезды, самое существование которых раньше не предполагалось.

Для нашего современного познания центральное положение в этой проблеме о причинах ощущений заняла система Канта, не разделяющего ни того, ни другого из крайних взглядов и занимающего между ними среднее место. Именно Кант установил, что наши ощущения должны иметь причины во внешнем мире, но что этих причин мы чувственным путем, то есть таким образом, каким познаем явления, познать не можем и никогда не познаем.

Кант установил, что все, что мы познаем чувственным путем, мы познаем во времени и в пространстве, что вне времени и пространства мы ничего чувственным путем познать не можем, что время и пространство есть необходимые условия чувственного восприятия (то есть восприятия при помощи органов чувств). И главное, он установил, что протяженность в пространстве и бытие во времени не есть свойства вещей, принадлежащие им, а только свойства нашего чувственного восприятия, что в действительности, вне нашего чувственного познания их, вещи существуют вне времени и пространства, но что мы никогда не можем ощутить их вне времени и пространства и что, воспринимая вещи и явления чувствами, мы этим самым налагаем на них условия времени и пространства, как принадлежащую нам форму представления.

Таким образом, пространство и время, определяющие все то, что мы познаем чувственным путем, сами по себе только формы нашего восприятия, категории нашего рассудка, призма, через которую мы смотрим на мир, -- или, иначе говоря, пространство и время не представляют собой свойств мира, а только свойства нашего познания мира при помощи органов чувств. Следовательно, мир, пока мы не познаем его, не имеет протяжения в пространстве и бытия во времени. Эти свойства, которые мы придаем ему.

Представления пространства и времени возникают в нашем уме при соприкосновении его с внешним миром, через посредство органов чувств, а не существуют во внешнем мире помимо нашего соприкосновения с ним.

Пространство и время -- это категории рассудка, то есть свойства, приписываемые нами внешнему миру. Это только вехи, знаки, поставленные нами самими, так как без них мы не можем представить себе внешнего мира. Это графики, в которых мы рисуем себе мир. Проектируя вне себя причины наших ощущений, мы мысленно (и только мысленно) конструируем эти причины в пространстве -- и представляем себе непрерывную действительность в виде ряда следующих один за другим временных моментов. Нам это необходимо, потому что, не имея известного протяжения в пространстве, не занимая известной части пространства и не существуя известное время, вещь для нас совсем не существует. То есть вещь без идеи пространства, не вложенная в пространство, не взятая в категории пространства, ничем не будет отличаться от другой вещи, будет занимать одно с ней место, будет сливаться с ней; а без идеи времени, то есть не вложенное во время, не взятое в том или другом положении с точки зрения прежде, теперь и после, все будет для нас происходить как бы сразу, смешиваясь одно с другим, и наш слабый интеллект не будет в состоянии разбираться в бесконечном разнообразии одного момента.

Поэтому наше сознание выделяет из хаоса впечатлений отдельные группы, и мы строим в пространстве и во времени представления о предметах, соответствующих этим группам впечатлений. Нам необходимо как-нибудь разделять вещи, и мы разделяем их по категориям пространства и времени.

Но мы должны помнить, что эти разделения существуют только в нас, в нашем познании вещей, а не в самих вещах, что настоящего отношения вещей друг к другу мы не знаем и настоящих вещей не знаем, знаем только фантомы, призраки вещей -- и не знаем, какие отношения существуют между вещами в действительности. В то же время мы совершенно определенно знаем, что наше разделение вещей по времени и пространству совершенно не соответствует разделению вещей в себе, независимо от нашего восприятия их, -- и совершенно определенно знаем, что если между вещами в себе существует какое-нибудь разделение, то это ни в каком случае не есть разделение по времени и пространству, потому что последнее есть свойство не вещей, а нашего познания вещей при помощи органов чувств. И мы не знаем, можно ли даже заметить те разделения, которые видим мы, то есть по пространству и времени, смотря не человеческими глазами, не с человеческой точки зрения. То есть мы не знаем, не представлял ли бы собою наш мир для иначе устроенного организма совершенно другого вида.

Мы не можем образно представлять себе вещи не в категориях пространства и времени, но мыслим мы их постоянно вне времени и пространства.

Когда мы говорим этот стол, мы представляем себе стол во времени и в пространстве. Но когда мы говорим предмет, сделанный из дерева, не подразумевая определенного предмета, а говоря вообще, то это относится ко всем предметам из дерева во всем мире, во все века. Человек с воображением может сказать, что мы говорим о каком-то большом предмете из дерева, который состоит из всех когда-либо существовавших деревянных предметов, представляющих собою как бы его атомы.

Мы не особенно ясно отдаем себе в этом отчет, но вообще во времени и в пространстве мы мыслим только представлениями, -- понятиями мы мыслим уже вне времени и пространства.

Кант называл свои взгляды трансцендентальным или критическим идеализмом, отличая его от догматического идеализма, представителем которого был Беркли.

Догматический идеализм утверждает, что весь мир, все вещи, то есть истинные причины ощущений, не существуют иначе, как в нашем знании, -- что они существуют постольку, поскольку мы их знаем. Весь представляемый нами мир есть только отражение нас самих.

Кантовский идеализм признает существование мира причин вне нас, но утверждает, что мы не можем познать этого мира путем чувственного восприятия -- и что все, что мы вообще видим, есть наше собственное создание, "продукт познающего субъекта".

Таким образом, по Канту, все, что мы находим в предметах, вкладывается в них нами самими. Каков мир независимо от нас, мы не знаем. При этом наше представление о вещах не имеет ничего общего с вещами, как они есть помимо нас, сами в себе. И главное наше незнание вещей в себе проистекает совсем не от недостаточного знания, а оттого, что мы совсем не можем познать мир правильно путем чувственного восприятия. То есть неправильно говорить, что теперь мы знаем еще мало, потом будем знать больше и наконец дойдем до правильного понимания мира. Неправильно потому, что наше опытное знание не есть смутное представление реального мира. Оно есть очень яркое представление совершенно нереального мира, возникающего кругом нас в момент нашего соприкосновения с миром истинных причин, до которого мы не можем добраться, потому что заблудились в нереальном "материальном" мире. -- Таким образом, расширение объективных знаний нисколько не приближает нас к познанию вещей в себе или истинных причин.

В "Критике чистого разума" Кант говорит:

Представляемое нами в пространстве не есть вещь сама в себе -- и не есть форма вещей, принадлежащая им самим в себе. Предметы сами по себе нам неизвестны, и так называемые внешние предметы суть не более как представления нашего чувственного восприятия, их форма есть пространство, -- истинное же соотношение, то есть вещь сама в себе нам неизвестна и не может быть познана, тем более, что в опыте никогда не возникает о ней и вопроса.

Представляемые нами вещи не существуют сами по себе в том виде, в каком мы их представляем, и их соотношения вовсе не таковы, как они являются нам. И если бы мы уничтожили субъективное свойство чувств, то все признаки, все отношения предметов в пространстве и во времени, самое пространство и время тоже уничтожились бы.

Нам остается совершенно неизвестным, что делается с предметами самими в себе независимо от нашего чувственного восприятия. Мы знаем только тот способ, каким мы воспринимаем их. Самое ясное познание явлений (чувственным восприятием) никогда не познакомит нас с вещами в себе.

Думать, что наше чувственное восприятие дает нам смутное представление вещей, что в этом представлении мы выражаем предметы сами в себе и только смешиваем при этом признаки и частные представления, которых ясно определить не можем, -- значит обезображивать понятия о чувственном восприятии и явлениях, которые при таком взгляде становятся совершенно бесплодными.

Различие ясного и неясного представления имеет только логическое значение и не касается самого содержания.

Положения Канта остались до настоящего времени почти в таком же виде, в каком их оставил Кант. Несмотря на обилие новых философских систем, появлявшихся в течение XIX столетия, и несмотря на обилие философов, специально занимавшихся комментированием и толкованием сочинений Канта, -- главные положения Канта остались совершенно неразработанными.

Между тем Кант, в сущности, только поставил вопрос, бросил миру проблему, требующую разрешения, и пути к ее разрешению не указал.

Это обыкновенно упускают из виду, говоря о Канте. Кант указал на загадку, но разрешения ее не дал.

И до сих пор мы повторяем положения Канта, считаем их неизбежными, но, в сущности, очень плохо представляем себе, что они значат. И они не связаны с другими областями нашего знания. Вся наша позитивная наука -- физика (с химией) и биология -- построена на гипотезах, противоречащих положениям Канта.

И мы не знаем, каким образом мы сами налагаем на мир свойства пространства, то есть протяженность, не знаем, каким образом мир -- земля, море, деревья, люди -- может не обладать этой протяженностью.

Мы не знаем, каким образом можем мы видеть и измерять эту протяженность, если ее нет, -- и что представляет собой мир, если он не обладает протяженностью.

И существует ли мир на самом деле? Или, как логический вывод из идей Канта, мы должны признать идею Беркли и отрицать самое существование мира, кроме как в нашем воображении?

Позитивная философия очень странно относится ко взглядам Канта. Она и принимает их, и не принимает. Именно принимает и считает верными по отношению к непосредственному опыту органов чувств, по отношению к тому, что мы видим, слышим, осязаем и пр. То есть позитивная философия признает субъективность наших восприятий и признает, что все, что мы воспринимаем в предметах, вкладывается в них нами самими. Но это только по отношению к непосредственному опыту органов чувств.

Что касается "научного опыта", пользующегося точными аппаратами и вычислениями, то позитивная философия, по-видимому, считает по отношению к нему взгляд Канта неверным и полагает, что "научный опыт" знакомит нас с самой сущностью вещей, с истинными причинами наших ощущений -- или если не знакомит сейчас, то приближает к этому и может познакомить впоследствии.

Такая двойственность в основных идеях познания делает то, что, например, физики, признавая субъективность красочных впечатлений, в которых мы воспринимаем мир глазом, чувственно, в то же время считает реально существующими колебания эфира и вычисляют число колебаний в секунду, соответствующее тому или другому цвету. Факт эфирных колебаний, определенного числа колебаний в секунду для каждого цвета, кажется им установленным совершенно независимо от чувственного восприятия красок, при помощи глаза, зрительных нервов и пр.

Следовательно, зеленый цвет, как он воспринимается глазом, признается субъективным, то есть продуктом познающего субъекта. Но тот же зеленый цвет, исследуемый физиком, вычисляющим число эфирных колебаний, соответствующих зеленому цвету, считает реальным и объективно существующим. Физик уверен, что именно известное число колебаний эфира производит субъективное ощущение зеленого цвета. И он совершенно не хочет знать, что единственная реальность во всем этом построении -- это субъективное ощущение зеленого цвета и что определение зеленого цвета как колебаний эфира -- это есть не что иное, как решение уравнения с двумя неизвестными: цвет и зеленый, при помощи введения двух новых неизвестных: эфира и колебаний. Таким способом, конечно, очень легко решить всякое уравнение. Но этот способ можно назвать только подстановкой неизвестных.

Тем не менее в противоположность Канту "позитивисты" уверены, что "более ясное познание явлений знакомит их с вещами в себе". Они полагают, что, рассматривая физические явления как движения эфира и вычисляя эти движения, они знакомятся с самой сущностью явлений. То есть они верят как раз в то, возможность чего отрицал Кант -- постижение истинной сущности вещей путем изучения явлений.

При этом многие физики не считают даже нужным знать Канта и сами не могли бы точно определить, в каком отношении они к нему стоят.

Между тем Канта можно не знать, но обойти его нельзя. Каждое описание физического явления, каждым своим словом, так или иначе относится к проблеме, поставленной Кантом, стоит к ней в том или другом отношении.

Для того чтобы принять теорию эфирных колебаний, нужно признать пространство и время существующими вне нас, признать их реальными свойствами мира, а не только свойствами нашего чувственного познания; признать, что пространство и время не нами налагаются на мир, а воспринимаются нами извне, как нечто присущее миру.

Вообще положение "науки" в этом вопросе о границах субъективно налагаемого или объективно познаваемого более чем шатко, и для того, чтобы делать свои заключения, "наука" должна очень много чисто гипотетических предположений принимать как известные, как несомненные данные, не требующие доказательств.

Обыкновенно это упускается из виду, и определение физических явлений как волнообразных колебаний эфира настолько вошло в обиход нашего знания, что мы считаем это почти фактом и забываем, что это все сплошь гипотеза. Мы так привыкли к "эфиру" и к его "колебаниям" или "вибрациям", что не можем обойтись без них и забываем даже посмотреть, в каком отношении стоит эта гипотеза к другим, между прочим к проблеме пространства и времени, поставленной Кантом. Мы просто "не думаем" о том, что одно исключает другое и что две эти гипотезы, то есть гипотеза "эфира" и гипотеза Канта, вместе невозможны.

Кроме того, физики забывают одну очень интересную вещь, высказанную Махом в его книге "Анализ ощущений и отношение физического к психическому" (с. 54).

Исследуя чисто физические процессы, -- говорит Max, -- мы пользуемся обыкновенно столь абстрактными понятиями, что обыкновенно лишь мельком думаем или даже вовсе не думаем о тех ощущениях, которые лежат в основе этих понятий... В основе всех чисто физических определений лежит почти необозримый ряд чувственных ощущений, в особенности если принять еще во внимание выверку аппаратов, что должно предшествовать самим определениям. С физиком, незнакомым с психологией своих операций, легко может случиться, что он, не видя, по пословице, за деревьями леса, не заметит ощущений как основы своих понятий... Психологический анализ учит нас, что удивительного здесь ничего нет, так как физик всегда оперирует ощущениями.

Мах указывает здесь на очень важную вещь. Физики не считают себя обязанными знать психологию и не считают необходимым считаться с ней в своих заключениях.

Когда же они знают психологию и считаются с ней, то у них получается самая фантастическая раздвоенность мнений ортодоксально верующего человека, старающегося примирить догматы веры с доказательствами рассудка и принужденного одновременно верить и в сотворение мира в семь дней семь тысяч лет тому назад -ив геологические периоды, продолжавшиеся сотни тысяч лет, причем, конечно, роль сотворения мира играет атомистическая теория и эфир с его волнообразными колебаниями или электроны и энергетическая теория.

Или бывает еще хуже, что физик в глубине души знает, где правда, -- знает, чего стоят в действительности все атомистические и энергетические теории, но он боится повиснуть в воздухе, остаться с одним отрицанием. У него нет стройной системы взамен той, ложность которой он уже знает. Он боится сделать прыжок в пустоту. И, не имея достаточно смелости открыто признать, что он уже ни во что не верит, он носит на себе все материалистические теории как официальный мундир только потому, что с этим мундиром связаны права и преимущества, как внешние, так и внутренние, состоящие из известной уверенности в себе и в окружающих, отказаться от которых у него нет сил и решимости. "Неверующий материалист" -- это трагическая фигура нашей современности, подобная "атеисту" или "неверующему священнику" времен Вольтера.

Из этого же страха пустоты вытекают все дуалистические теории, признающие "дух" и "материю" разными началами, одновременно существующими и не зависящими одно от другого.

Вообще, для постороннего наблюдателя современное состояние нашей "науки" представляло бы большой психологический интерес. Во всех областях научного знания набирается множество фактов, нарушающих стройность систем. И системы могут существовать только благодаря героическим усилиям ученых, старающихся закрывать глаза на целые длинные ряды новых фактов, грозящих затопить все неудержимым потоком. Хотя в действительности если собрать эти факты, то их в каждой области окажется, вероятно, больше, чем фактов, на основании которых утверждаются научные системы. И систематизирование того, чего мы не знаем, может дать нам больше для правильного познания мира и себя, чем систематизирование того, что мы, по мнению "точной науки", знаем.

ГЛАВА II

Новый взгляд на проблему Канта. -- Идеи Хинтона. -- "Чувство пространства" и его эволюция. -- Система развития чувства четвертого измерения при помощи упражнений с разноцветными кубами. -- Геометрическое понятие пространства. -- Три перпендикуляра. -- Почему их три? -- Все ли, что существует, может быть измеряемо тремя перпендикулярами? -- Факты физические и факты метафизические. -- Признаки существования. -- Реальность идей. -- Недостаточная очевидность существования материи и движения. -- Материя и движение -- только логические понятия, как "добро" и "зло"

Я уже сказал, что Кант поставил проблему, но разрешения ее не дал и пути к ее разрешению не указал. Точно так же ни один из известных комментаторов, толкователей, последователей и противников Канта не нашел ни этого разрешения, ни пути к нему.

Первые проблески правильного понимания проблемы Канта и первые намеки на возможный путь к ее разрешению я нахожу у С. X. Хинтона (С. Н. Hinton), автора книг "Новая эра мысли" и "Четвертое измерение".

Хинтон говорит, что при комментировании идей Канта обыкновенно берется только их отрицательная сторона. Именно тот факт, что мы можем чувственно познавать вещи только во времени и в пространстве, рассматривается как препятствие, мешающее нам видеть, каковы в действительности вещи сами в себе, не дающее нам познавать их так, как они есть, налагающее на них то, что им не присуще, закрывающее их от нас.

Но, -- говорит Хинтон, -- если мы возьмем положение Канта просто как оно есть -- не видя непременно в пространственном восприятии препятствия к правильному восприятию -- и скажем себе, что мы воспринимаем вещи при помощи пространства, тогда мы можем рассматривать наше чувство пространства (space sense) не как отрицательное условие, мешающее нам воспринимать мир, а как положительное средство, при помощи которого ум получает свои опыты, то есть при помощи которого мы познаем мир.

Существует много книг, в которых вопрос, поставленный Кантом, трактуется с некоторым унынием -- как будто познание в пространстве есть род завесы, отделяющей нас от природы. Но нет никакой надобности разделять это уныние. Мы должны признать, что при помощи пространства мы познаем то, что есть.

Пространство есть орудие ума.

Очень часто бывает, что высказываемое положение кажется очень глубоким, темным и трудным для понимания просто вследствие того, что глубокие мыслители заключили в непонятную форму простое и практическое замечание. Но попробуем посмотреть на великую кантовскую идею пространства с практической точки зрения. Мы приходим к следующему. Необходимо развивать чувство пространства, потому что это есть средство, при помощи которого мы думаем о реальных вещах.

Согласно Канту, -- пишет Хинтон дальше, -- чувство пространства или интуиция пространства есть самая основная сила ума. Но я нигде не встречал идеи систематического воспитания чувства пространства. Это предоставляется случаю. Между тем специальное развитие чувства пространства знакомит нас с целыми сериями новых понятий.

Фихте, Шеллинг, Гегель развили некоторые из идей Канта и написали замечательные книги. Но истинными преемниками его являются Гаусс и Лобачевский.

Потому что если интуиция пространства есть средство, при помощи которого мы познаем, то из этого следует, что могут быть различные роды интуиции пространства. Интуиция пространства должна быть, так сказать, окрашена условиями (психической деятельности) существа, пользующегося ею.

Замечательным анализом упомянутые великие геометры показали, что пространство не ограничено, как, по-видимому, позволяет нам думать обычный опыт, но что мы вполне способны постигать новые роды пространства. (A New Era of Thought).

Хинтон изобрел сложную систему воспитания и развития чувства пространства при помощи упражнений с сериями разноцветных кубов. Изложению этой системы посвящены его упомянутые книги. По моему мнению, упражнения Хинтона интересны со стороны теории, но практическое значение могут иметь только в отдельных случаях, для людей одного склада ума с самим Хинтоном.

Упражнения ума по системе Хинтона должны, прежде всего, повести к развитию способности представлять вещи не так, как их видит глаз, то есть не в перспективе, а как они есть -- геометрически, то есть, например, они должны приучить представлять куб сразу со всех сторон. А установление такой способности представления не в перспективе должно в свою очередь необыкновенно расширить пределы деятельности нашего сознания, создавая новые понятия и усиливая способность аналогии.

* * *

Кант установил, что расширение знаний при существующих условиях восприятия не приблизит нас к вещам в себе. Хинтон же утверждает, что можно при желании изменить сами условия восприятия и таким образом приблизиться к истинным сущностям.

Наше пространство, как мы обыкновенно думаем о нем, постигается ограниченным -- не в протяжении, но в некотором отношении, которое мы можем реализовать только тогда, когда мы думаем о наших способах измерения пространственных объектов. Найдено, что существуют только три независимых направления, в которых может быть измерено тело. Оно должно иметь высоту, длину и ширину, но оно не имеет более этих измерений. Всякое новое измерение будет слагаться из этих старых.

В теле нет точки, которой бы мы не могли достигнуть, двигаясь по комбинации этих трех направлений.

Но почему пространство должно быть ограничено тремя независимыми направлениями?

Геометры находят, что нет никакой причины, почему тела должны быть так ограничены. Но в действительности тела, которые мы можем измерять, ограничены именно так. Поэтому мы приходим к заключению, что пространство, которое мы употребляем для познания обычных объектов в мире, ограничено тремя измерениями. Но весьма возможно, что в мире есть существа, способные познавать пространство четырех измерений.

Можно сказать очень много относительно пространства высших измерений, чем наше, и можно разработать аналитически много проблем, относящихся к нему, которые представятся по пути. Но можем ли мы познать четырехмерное пространство таким же способом, каким познаем наше пространство? Можем ли мы думать о теле четырех измерений, как о единице, имеющей свои свойства, таким же способом, каким мы думаем о теле, имеющем определенную форму в пространстве, с которым мы знакомы.

В четырехмерных телах нет никакой тайны, и если мы идем правильным путем, то познание их представляет не больше трудности, чем познание обыкновенных трехмерных форм.

Когда приобретена способность познавать в четырех измерениях или, говоря вернее, когда эта способность сделана сознательной, потому что в несовершенной форме она существует во всех, -- открываются новые горизонты. Способности ума развиваются, и пользование более широким пространством как орудием мышления раскрывает перед сознанием новый путь. Причем мы пользуемся здесь той самой истиной, которая, когда ее впервые высказал Кант, по-видимому, запирала ум в такие тесные границы. Наше восприятие подвержено условиям бытия в пространстве. Но пространство не ограничено, как мы сначала думали.

Следующим шагом, после того, как мы образовали эту силу понятия в более обширном пространстве, должно быть исследование природы и выяснение, какие феномены могут быть объясняемы четырехмерными отношениями.

Мысль прошедших веков пользовалась понятием трехмерного пространства, на основании его классифицировала многие явления -- и выработала много полезных правил для практического действия. Путь, который открывается перед нами в будущем, заключается в применении понятия четырехмерного пространства к явлениям природы и к исследованиям того, что может быть найдено этими новыми способами познания.

Для расширения познания необходимо насколько возможно дальше отделить элементы себя, то есть личные элементы, вкладываемые нами во все познаваемое нами, от того, что познается, чтобы наше внимание не отвлекалось (на нас самих) от свойств собственно воспринимаемого.

Только освободившись от элементов себя в восприятии мы становимся в положение, в котором можем задавать разумные вопросы. Только освободившись от идеи кругового движения Солнца вокруг Земли (то есть вокруг нас -- элемент себя) мы получаем возможность изучать Солнце.

Худшая сторона элемента себя в восприятии заключается в том, что мы даже не подозреваем в себе этого элемента, пока не освободимся от него.

Чтобы понять, что значит элемент себя в нашем восприятии, вообразим себя внезапно перенесенными в другую часть Вселенной, где мы находимся среди разумных существ, с которыми мы вступаем в разговор. Представим себе, что мы начинаем описывать им наш мир и наше Солнце и говорим, что Солнце это -- яркое, горячее тело, движущееся кругом нас. Они ответят на это: "Вы сказали нам нечто относительно Солнца, но в то же время вы сказали нечто относительно себя".

Поэтому, желая знать что-нибудь относительно Солнца, мы должны прежде всего освободиться от элемента себя, внесенного в наше познание Солнца, движением вокруг него Земли, на которой мы находимся.

Одна из серьезных частей работы по воспитанию и развитию чувств пространства должна заключаться в освобождении от элементов себя в познании расположения предметов.

Каковы могут быть отношения нашей Вселенной, или нашего пространства, ко Вселенной четырехмерного пространства -- совершенно не определено. Чтобы понять эти отношения, потребуется очень много работы и изучения, и, когда они будут поняты, -- они покажутся такими же естественными и простыми, как кажется нам теперь простым и естественным положение Земли среди других планет.

Изучение расположения должно быть разделено на два класса: первое, создающее эту способность, и второе, дающее возможность упражнять ее. Математика представляет собой такое упражнение, но я не думаю, что она может создать эту способность. И, к несчастью, в математике, как она теперь обыкновенно преподается, ученика пускают сразу в море символов, не давая ему возможности схватить их смысл и значение.

Из всех единиц, которые могут служить для изучения расположения, я выбираю куб. Я нашел, что, когда я брал какую-нибудь другую единицу, я сбивался и терял путь. С кубом мы пойдем не очень быстро, но все будет совершенно очевидно и ясно и мы построим целое, каждая часть которого будет видна.

Наша работа будет заключаться в следующем: изучение при помощи кубов фактов расположения; и процесс изучения будет состоять в действительном построении кубов. Таким образом мы приведем наш ум в соприкосновение с природой.

* * *

К книгам Хинтона мне придется несколько раз возвращаться. Но прежде необходимо установить наше отношение к идеям, которых касается проблема Канта.

Что такое пространство?

Взятое как объект, то есть представляемое вне нашего сознания, пространство есть для нас форма Вселенной, или форма материи во Вселенной.

Пространство обладает бесконечной протяженностью по всем направлениям. Но при этом оно может быть измеряемо только в трех независимых друг от друга направлениях, в длину, ширину и высоту; эти направления мы называем измерениями пространства и говорим, что наше пространство имеет три измерения, что оно трехмерно.

Независимым направлением мы в этом случае называем линию, лежащую под прямым углом к другой.

Таких линий, то есть лежащих одновременно под прямым углом одна к другой и не параллельных между собою, наша геометрия (то есть наука об измерении Земли или материи в пространстве) знает только три.

Если бы мы независимым направлением назвали линию, лежащую не под прямым углом к другой, то есть не под углом в 90°, а под углом, скажем, в 30°, то тогда число измерений у нас было бы не три, а девять.

Из этого видно, что трехмерность нашего пространства есть просто геометрическая условность и зависит от того, что при измерении мы пользуемся как единицей прямым углом.

Но в то же время в нашем пространстве мы знаем только три перпендикуляра, то есть только три независимых прямых угла.

Почему именно три, а не десять и не пятнадцать?

Этого мы не знаем.

Бесспорен только один факт, что больше трех перпендикуляров мы -- или в силу какого-то таинственного свойства Вселенной, или в силу ограниченности своего умственного аппарата -- представить себе не можем.

Но мы называем пространство бесконечным. А так как первое условие бесконечности -- это бесконечность по всем направлениям и во всех возможных отношениях, то мы должны предположить в пространстве бесконечное число измерений, то есть предположить возможность бесконечного числа линий, перпендикулярных и не параллельных одна другой. И предположить при этом, что из этих линий мы почему-то знаем только три.

В таком виде является вопрос о высших измерениях обычному сознанию.

И так как больше трех перпендикуляров мы построить все-таки не можем, то должны во всяком случае признать, что если трехмерность нашего пространства условна, то ограниченность нашего пространства по отношению к геометрическим возможностям -- несомненный факт. Хотя, конечно, если свойства пространства создаются какими-то свойствами нас самих, то и ограниченность лежит в нас самих.

От чего бы эта ограниченность ни зависела, факт тот, что она существует.

Данная точка может быть вершиной только восьми независимых трехсторонних прямоугольных пирамид. Из данной точки можно провести только три перпендикулярные и не параллельные одна другой линии.

Исходя из этого, мы определяем мерность пространства количеством возможных в нем линий, лежащих под прямым углом одна к другой.

На линии другой линии не может быть. Это одномерное пространство.

На поверхности возможны два перпендикуляра. Это двумерное пространство.

В "пространстве" -- три перпендикуляра. Это трехмерное пространство.

Идея четвертого измерения возникла из предположения, что кроме трех известных нашей геометрии измерений существует еще четвертое, нам почему-то недоступное и неизвестное. То есть что кроме трех нам известных возможен таинственный четвертый перпендикуляр.

Практически это предположение основывается на том соображении, что в мире существует очень много вещей, несомненно реально существующих, но совершенно неизмеримых в длину, ширину и высоту.

* * *

Реально существующими мы можем считать то, что производит известное действие, что имеет известные функции, является причиной чего-либо другого.

То, что не существует, не может произвести никакого действия, не имеет функции, не может быть причиной.

Но есть разные виды существования. Есть физическое существование, узнаваемое по известного рода действиям и функциям, и есть метафизическое существование, узнаваемое по своим действиям и по своим функциям.

И дом существует, и идея существует. Но они существуют не одинаково. Один и тот же способ доказательства существования не годится для доказательства существования дома или человека и для доказательства существования идеи. Дом -- это физический факт, идея -- метафизический факт. И физический и метафизический факты существуют, но существуют различно.

Для того чтобы доказать, что идея, то есть метафизический факт, существует, я должен доказать ее возможность. Этого будет уже достаточно. Но если я докажу, что человек или дом, то есть физический факт, может существовать, то это еще совсем не значит, что он действительно существует.

И наше отношение к идеи и к дому или к человеку совершенно различное. Дом известным усилием можно уничтожить -- сжечь, сломать, человека можно убить. Дом перестанет существовать, человек умрет, но попробуйте уничтожить идею. Чем больше бороться с ней, спорить, опровергать, осмеивать, тем больше будет расти идея, увеличиваться и усиливаться. Напротив -- молчание, забвение, неделание, "непротивление" уничтожат, во всяком случае ослабят идею. Молчание, забвение не повредят дому, не повредят камню. Ясно, что существование дома и существование идеи -- это разные существования.

Таких разных существований мы знаем очень много. Существует книга, и существует содержание книги. Существуют ноты, и существует заключенная в них музыка. Существует монета, и существует покупная сила монеты. Существует слово, и существует заключенная в нем энергия.

Мы видим, с одной стороны, ряд физических фактов, с другой стороны -- ряд метафизических факторов.

Как факты первого ряда, так и факты второго ряда существуют, но существуют различно.

Для обычного "позитивизма" покажется в высшей степени наивным говорить о покупной силе монеты отдельно от монеты, об энергии слова отдельно от звука, о содержании книги отдельно от книги и т.п. Мы все знаем, что это "только так говорится", что на самом деле покупной силы, энергии слова и содержания книги не существует, что мы этими понятиями только обозначаем ряд явлений, известным образом связанных с монетой, со словом, с книгой, но в сущности совершенно отдельных.

Но так ли это?

Мы решили ничего не принимать как данное и, следовательно, не должны ничего отрицать как данное.

Мы видим в вещах, кроме внешнего, нечто внутреннее. Знаем, что это внутреннее составляет неразрывную часть вещей, обыкновенно их главную сущность. И вполне естественно, мы спрашиваем себя, где находится это внутреннее и что оно собой представляет. Мы видим, что это внутреннее не заключается в нашем пространстве. И у нас составляется идея "высшего пространства", имеющего большее число измерений, чем наше.

Наше пространство является тогда как бы частью высшего пространства, то есть предполагается, что мы знаем, ощущаем и измеряем только часть пространства, ту часть, которая измерима в длину, ширину и высоту.

Раньше было сказано, что пространство мы обыкновенно рассматриваем как форму Вселенной или как форму материи во Вселенной. Чтобы пояснить это, можно сказать, что "куб" есть форма материи в кубе; "шар" есть форма материи в шаре; "пространство" -- бесконечная сфера -- есть форма всей материи во Вселенной.

Е. П. Блаватская в "Тайной доктрине" говорит о пространстве так:

Чрезвычайная абсурдность предположения, что пространство может быть измеряемо в каком-нибудь направлении, не имеет даже особенного значения. Фамильярная фраза о четвертом измерении пространства может быть сокращением более полной формы -- четвертое измерение материи в пространстве... Ход эволюции может иметь целью ввести нас в новые характеристики материи...

Но формула, определяющая "пространство" как "форму материи во Вселенной", страдает тем недостатком, что в нее введено понятие "материя", то есть неизвестное.

О тупике х = у, у = х, к которому приводят попытки физического определения материи, я уже говорил.

Психологические определения приходят к тому же.

В известной книге "Физиология души" А. И. Герцен говорит:

Мы называем материей все, что прямо или косвенно оказывает сопротивление движению, прямо или косвенно производимому нами, обнаруживая при этом замечательную аналогию с нашими пассивными состояниями.

И мы называем силой (движением) то, что прямо или косвенно сообщает движение нам самим или другим телам, обнаруживая при этом величайшее сходство с нашими активными состояниями.

Следовательно, "материя" и "движение" -- как бы проекции нашего активного и пассивного состояния. Ясно, что пассивное состояние можно определить только при помощи активного и активное при помощи пассивного. Следовательно, опять два неизвестных, определяющих одно другое.

Очень хорошо говорит о материи Е. Дуглас Фоусет, автор статьи "Идеализм и проблема природы" в журнале "The Quest" (апрель, 1910 г.).

Материя (подобно силе) не представляет для нас никакого затруднения. Мы знаем все относительно ее, по той простой причине, что сами изобрели ее. При помощи "материи" мы думаем о чувственных объектах. Это умственная замена конкретных, но чересчур сложных фактов, с которыми трудно обращаться.

...Строго говоря, материя существует только как понятие... Но характер материи, даже если ее рассматривать как понятие, настолько неочевиден, что большинство людей не в состоянии даже сказать точно, что они подразумевают под этим словом.

Здесь указывается на очень важный факт: материя и сила -- это только логические понятия, то есть только слова, принятые для обозначения длинных рядов разнообразных фактов. Нам, воспитанным на "физике", очень трудно понять это. Но в сущности -- кто и когда видел материю или силу? Мы видим вещи, видим явления. Материи, отдельно от вещества, из которого состоит или сделана данная вещь, мы никогда не видали и никогда не увидим, а данное вещество -- это совсем не материя, это дерево, или железо, или камень. Точно так же никогда мы не увидим силы отдельно от действия. Что это значит? Это значит, что материя и сила -- это такие же отвлеченные понятия, как "ценность", или "труд", как "покупная сила" монеты, как "содержание" книги; это значит, что материя -- есть "то вещество, из которого сделаны сны" (Шекспир). И как это "вещество" мы никогда не можем осязать и видим только во сне, так и физическую материю мы никогда не можем ни осязать, ни увидеть, ни услышать, ни сфотографировать отдельно от вещей. Мы познаем плохо или хорошо вещи и явления. Но никогда не познаем материи и силы отдельно от вещей и явлений.

Материя -- это такое же отвлеченное понятие, как истина, добро, зло.

Материю или часть материи нельзя заключить в химическую реторту или колбу, так же как нельзя продавать в пузыречках тьму египетскую.

Но говорят, что "тьма египетская" в виде черного порошка продается на Афоне, поэтому, может быть, кто-нибудь видел и материю.

Чтобы разбираться в этих вопросах, нужна известная подготовка или большое внутреннее чутье. К сожалению, люди очень легко берутся рассуждать об основных вопросах мироздания.

Человек легко признает свою некомпетентность в музыке, или в высшей математике, или в балетном искусстве, но он всегда оставляет за собой право иметь мнение и судить в вопросах, относящихся к "основным началам".

Говорить с такими людьми очень трудно.

Потому что как ответить человеку, который с недоумением смотрит на вас, стучит пальцем по столу и говорит: это материя, это я знаю, чувствую? Как же это может быть отвлеченным понятием?

Как ответить человеку, который говорит: я же вижу, что Солнце восходит и заходит!

* * *

Возвращаясь к пространству, мы должны, во всяком случае, не вводить неизвестных в его определение. Мы должны определить его при помощи тех двух данных, которые мы решили принять в самом начале.

Мир и сознание -- это два факта, которые мы решили признать существующими.

Миром мы называем комбинацию неизвестных причин наших ощущений.

Материальным миром мы называем комбинацию неизвестных причин определенных рядов ощущений, зрительных, слуховых, осязательных, обонятельных, вкусовых, ощущений веса, массы и т.п.

Пространство есть или свойство мира, или свойство нашего познания мира.

Трехмерное пространство есть или свойство материального мира, или свойство нашего восприятия материального мира.

Вопрос заключается в том: как подойти к изучению пространства?

ГЛАВА III

Что мы можем узнать о четвертом измерении, изучая геометрические отношения внутри нашего пространства? -- Каким должно быть отношение трехмерного тела к четырехмерному? -- Четырехмерное тело как след от движения трехмерного тела по направлению, в нем не заключающемуся. -- Четырехмерное тело как состоящее из бесконечного количества тел трехмерных. -- Трехмерное тело как разрез четырехмерного. -- Части тел и целые тела в трех и в четырех измерениях. -- Несоизмеримость трехмерного и четырехмерного тела. -- Материальный атом как разрез линии четвертого измерения

В другой своей книге "The Fourth Dimension" ("Четвертое измерение") Хинтон делает интересное замечание относительно способа, при помощи которого мы можем подойти к вопросу о высших измерениях.

Он говорит так:

Наше пространство несет в себе самом отношения, которые позволяют нам определить отношения известного нам пространства к высшему.

Мы знаем в пространстве отношения точки к линии, линии к поверхности, поверхности к телу. Такого же рода должно быть отношение трехмерного пространства к высшему.

Действительно, если мы остановимся на этой мысли и рассмотрим глубокое различие между точкой и линией, между линией и поверхностью, между поверхностью и телом, -- мы поймем, как много нового и непонятного для нас должно лежать в четвертом измерении.

Как в точке невозможно представить себе линию и законы линии, как в линии нельзя представить себе поверхность и законы поверхности, как в поверхности нельзя представить тело и понять законы тела, так и в нашем пространстве нельзя представить себе тела, имеющего больше трех измерений, и нельзя понять законов существования этого тела.

Но, изучая взаимные отношения точки, линии, поверхности и тело, мы начинаем узнавать что-то и, о четвертом измерении, то есть о пространстве четырех измерений. Начинаем узнавать, чем оно может быть в сравнении с нашим трехмерным пространством, и чем не может быть.

Последнее мы узнаем прежде всего. И это особенно важно, потому что избавляет нас от множества глубоко укоренившихся иллюзий, очень вредных для правильного познания.

Мы узнаем, чего не может быть в пространстве четырех измерений, и это позволяет нам установить, что там может быть.

Попробуем рассмотреть эти отношения внутри нашего пространства и посмотрим, какие заключения мы можем сделать на основании их изучения.

Мы знаем, что наша геометрия рассматривает линию как след от движения точки, поверхность -- как след от движения линии и тело -- как след от движения поверхности. На основании этого мы задаем себе вопрос: нельзя ли рассматривать "тело четырех измерений" как след от движения тела трех измерений?

Что же это за движение и по какому направлению?

Точка, двигаясь в пространстве и оставляя след своего движения в виде линии, движется по направлению, в ней не заключающемуся, потому что в точке нет никакого направления.

Линия, двигаясь в пространстве и оставляя след своего движения в виде поверхности, движется по направлению, в ней не заключающемуся, потому что, двигаясь по направлению, заключающемуся в ней, линия всегда останется только линией.

Поверхность, двигаясь в пространстве и оставляя след своего движения в виде тела, тоже движется по направлению, в ней не заключающемуся. Если она будет двигаться по одному из направлений, заключающихся в ней, то она всегда останется поверхностью. Чтобы оставить след своего движения в виде "тела" или трехмерной фигуры, она должна отойти от себя, двигаться по тому направлению, которого нет в ней самой.

По аналогии со всем этим и тело для того, чтобы оставить след своего движения в виде четырехмерной фигуры, должно двигаться по направлению, в нем не заключающемуся; иначе говоря, тело должно выйти само из себя, отойти от себя. Дальше будет установлено, как мы это должны понимать.

Пока мы можем сказать, что направление движения по четвертому измерению лежит вне всех тех направлений, которые возможны в трехмерной фигуре.

Мы рассматриваем линию как бесконечное число точек, поверхность -- как бесконечное число линий тело -- как бесконечное число поверхностей.

По аналогии с этим можно предположить, что тело четырех измерений следует рассматривать как бесконечное число тел трех измерений, а пространство четырех измерений -- как бесконечное число трехмерных пространств.

Затем, мы знаем, что линия ограничена точками, поверхность ограничена линиями, тело ограничено поверхностями.

Возможно, что пространство четырех измерений ограничено телами трех измерений.

Или можно сказать, что линия есть расстояние между точками, поверхность -- расстояние между линиями, тело -- расстояние между поверхностями.

Или так, что линия отделяет одну от другой две или несколько точек (прямая линия -- кратчайшее расстояние между двумя точками), поверхность отделяет одну от другой две или несколько линий, тело отделяет одну от другой несколько поверхностей; так, куб отделяет одну от другой шесть плоских поверхностей, которые мы называем его сторонами.

При этом линия связывает несколько отдельных точек в нечто целое (прямая, кривая, ломаная); поверхность связывает несколько линий в нечто целое (квадрат, треугольник); тело связывает несколько поверхностей в нечто целое (куб, пирамида).

Возможно, что пространство четырех измерений есть расстояние между рядом тел, отделяющее эти тела одно от другого -- и в то же время связывающее в какое-то непонятное нам целое тела, которые кажутся нам отдельными.

Затем, точку мы рассматриваем как разрез линии, линию -- как разрез поверхности, поверхность -- как разрез тела.

По аналогии с этим трехмерное тело (куб, шар, пирамиду), вероятно, можно рассматривать как разрез тела четырех измерений, а все трехмерное пространство -- как разрез четырехмерного.

Если всякое трехмерное тело есть разрез четырехмерного, то всякая точка трехмерного тела является разрезом линии четырехмерного измерения. "Атом" физического тела можно рассматривать не как нечто материальное, а как пересечение нашего сознания линии четвертого измерения.

Взгляд на трехмерное тело как на разрез четырехмерного приводит к мысли, что многие отдельные для нас трехмерные тела могут быть разрезами частей одного четырехмерного тела.

Простой пример пояснит эту мысль. Если мы представим себе горизонтальную плоскость, пересекающую вершину дерева параллельно земле, то на этой плоскости разрезы ветвей покажутся отдельными и совершенно не связанными друг с другом. Между тем в нашем пространстве, с нашей точки зрения, это разрезы ветвей одного дерева, составляющих вместе одну вершину, питающихся от одного корня, дающих одну тень.

Или еще интересный пример, показывающий ту же мысль, приводимый в одном из его сочинений Ледбитером. Если мы прикоснемся к поверхности стола кончиками пяти пальцев одной руки, то на поверхности стола будут только пять кружков, и на этой поверхности нельзя составить никакой идеи о руке и о человеке, которому принадлежит эта рука. На поверхности стола будут пять отдельных кружков. Как представить себе по ним человека, со всем богатством его физической и духовной жизни? Это невозможно. Наше отношение к миру четырех измерений может быть именно таково, как отношение к человеку того сознания, которое видит пять кружков на столе. Мы видим только "кончики пальцев", потому для нас и непостижимо четвертое измерение.

Затем, мы знаем, что на плоскости можно изобразить трехмерное тело, можно нарисовать куб, многогранник, шар. Это не будет настоящий куб или настоящий шар, а только проекция куба или шара на плоскости. Может быть, мы имеем право думать, что трехмерные тела нашего пространства являются как бы изображениями в нашей сфере непостижимых для нас четырехмерных тел.

ГЛАВА IV

В каком направлении может лежать четвертое измерение? -- Что такое движение? -- Два рода движения -- движение по пространству и движение по времени, -- заключающиеся во всяком движении. -- Что такое время? -- Две идеи, заключающиеся в понятии времени. -- Новое протяжение пространства и движение по этому пространству. -- Время как четвертое измерение пространства. -- Невозможность понять идею 4-го измерения без идеи 5-го измерения. -- Идея движения и "чувство времени". -- Чувство времени как граница (поверхность) чувства пространства. -- Хинтон о законе поверхностей. -- "Эфир" как поверхность. -- Идея Римана о переходе времени в пространство в четвертом измерении. -- Настоящее, прошедшее и будущее. -- Почему мы не видим прошедшего и будущего? -- Жизнь на ощупь. -- Вундт о нашем чувственном познании

Мы установили по аналогии с отношением фигур двух измерений к фигурам трех измерений и пр., что тело четырех измерений можно рассматривать как след от движения тела трех измерений по направлению, в нем не заключающемуся, то есть что направление движения по четвертому измерению лежит вне всех трех направлений, которые возможны в пространстве трех измерений.

Что же это за направление?

Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны посмотреть вообще, не знаем ли мы движения по направлению, не заключающемуся в трехмерном пространстве.

Мы знаем, что всякое движение в пространстве сопровождается тем, что мы можем назвать движением во времени. Кроме того, мы знаем, что, даже не двигаясь в пространстве, все существующее вечно движется во времени.

И одинаково во всех случаях, говоря о движении или об отсутствии движения, мы имеем в уме идею того, что было прежде, что стало теперь и что будет после. Иначе говоря, идею времени. Идея движения, всякого, какого бы то ни было, а также идея отсутствия движения неразрывно связаны с идеей времени. Всякое движение и отсутствие движения происходит во времени и вне времени происходить не может. Следовательно, прежде чем говорить о том, что такое движение, мы должны ответить на вопрос: что такое время?

Время -- это самая большая и самая трудная загадка, которая стоит перед человечеством.

Кант считает время такой же субъективной формой нашего восприятия, как пространство, то есть он говорит, что мы сами создаем время для удобства восприятия внешнего мира в зависимости от свойств нашего воспринимательного аппарата. Действительность непрерывна и постоянна. Но мы для того, чтобы иметь возможность воспринимать ее, должны расчленять ее на отдельные моменты, то есть представлять ее себе в виде бесконечного ряда отдельных моментов, из которых для нас всегда существует только один. Иначе говоря, мы воспринимаем действительность как бы через узкую щель. И то, что мы видим в эту щель, мы называем настоящим, то, что видели, а теперь не видим, -- прошедшим, а чего совсем не видим, но ожидаем -- будущим.

Рассматривая каждое явление как следствие другого или других -- и, в свою очередь, как следствие, как причину третьего или третьих, то есть рассматривая все явления в функциональной зависимости друг от друга, мы этим самым рассматриваем их во времени, потому что мы совершенно ясно и отчетливо представляем себе прежде причину и потом следствие, прежде действие, потом его функцию, и иначе представить не можем. И мы можем сказать, что идея времени неразрывно связана с идеей причинности и функциональной зависимости. Без времени причинность существовать не может, точно так же как без времени не может существовать движение или отсутствие движения.

Но наше представление о нашем "бытие во времени" у нас до невероятия спутанное и неясное.

Прежде всего разберем наше отношение к прошедшему, настоящему и будущему. Обыкновенно мы считаем, что прошедшего теперь уже нет. Оно прошло, исчезло, изменилось, превратилось в другое. Будущего тоже нет. Его еще нет. Оно еще не пришло, не образовалось. Настоящим мы называем момент перехода будущего в прошедшее, то есть момент перехода явления из одного небытия в другое. Только этот короткий момент явления для нас существует в действительности, раньше оно существовало в возможности, теперь будет существовать в воспоминании. Но этот короткий момент в сущности фикция. Он не имеет измерения. Мы с полным правом можем сказать, что настоящего не существует. Мы никогда не можем уловить его. То, что мы уловили, всегда уже прошедшее.

Если мы остановимся на этом, то мы должны признать, что мира не существует. Существует только какая-то фантасмагория иллюзий, вспыхивающих и гаснущих.

Обыкновенно мы не отдаем себе в этом отчета и не замечаем, что наш обычный взгляд на время приводит нас к полному абсурду.

Представим себе глупого путешественника, едущего из одного города в другой и находящегося на полпути между этими двумя городами. Глупый путешественник думает, что город, из которого он выехал на прошлой неделе, теперь уже не существует, от него осталось одно воспоминание: стены разрушены, башни упали, жители вымерли или разбежались. А тот город, куда он должен приехать через несколько дней, тоже теперь еще не существует, но спешно строится к его приезду и в день его приезда будет готов, населен и устроен, на другой день после его отъезда, так же как и первый, будет разрушен.

Мы думаем о вещах во времени именно таким образом, -- все проходит, ничто не возвращается! Весна прошла, ее уже нет.

Таким образом, строго говоря, для нас не существует ни прошедшего, ни будущего, ни настоящего. Ничего не существует! А между тем мы живем, чувствуем, думаем -- что-то окружает нас. Следовательно, в обычном отношении к времени есть какая-то ошибка. Эту ошибку мы должны постараться найти.

Мы признали в самом начале, что нечто существует. Мы назвали это нечто миром. Как же мир может существовать, если он не существует ни в прошедшем, ни в настоящем, ни в будущем?

То представление о мире, которое мы вывели из обычного взгляда на время, делает мир похожим на непрерывно бьющий огненным фонтаном блестящий фейерверк, каждая искра которого вспыхивает на мгновение и гаснет, чтобы больше уже никогда не явиться. Вспышки идут непрерывно одна за другой, искр бесконечное множество, и все вместе производят впечатление пламени, хотя в действительности не существует.

Осень еще не наступила. Она будет, но сейчас ее нет. И мы не отдаем себе отчета, как это может появиться то, чего нет.

Мы движемся по плоскости и признаем реально существующим только небольшой круг, освещенный нашим сознанием. Все остальное за этим кругом, чего мы не видим, мы отрицаем, не хотим признать, что оно существует. Мы движемся по плоскости в одном направлении. Это направление мы считаем вечным и бесконечным. Но направления перпендикулярного ему, тех линий, которые мы пересекаем, мы не хотим признать вечными и бесконечными. Мы думаем, что они уходят в небытие сейчас же, как мы прошли через них, а линии впереди нас еще не возникли из небытия. Если предположить, что мы движемся по сфере, по ее экватору или по одной из параллелей, то окажется, что мы всегда признаем реально существующим только один меридиан, те, которые сзади нас уже. исчезли, те, которые впереди еще не возникли.

Мы идем, как слепой, который ощупывает своей палкой плиты тротуара, и фонари, и стены домов и верит в реальное существование только того, до чего сейчас дотрагивается, что сейчас ощупывает. То, что прошло, уже исчезло и никогда больше не вернется! Чего еще не было, того сейчас нет. Он помнит дорогу, которую прошел. Ожидает, что и впереди будет такая же дорога, но он не видит ни вперед, ни назад, потому что он ничего не видит потому что орудие его познания -- палка с крючком -- имеет определенную, очень небольшую длину, и за этой палкой для него начинается небытие.

Вундт в одной из своих книг обращает внимание на то, что наши знаменитые пять органов чувств -- это, в сущности, щупальца, которыми мы ощупываем мир вокруг себя. Мы живем на ощупь. Мы никогда ничего не видим. Всегда и все только ощупываем. При помощи зрительных труб и телескопов, телеграфов и телефонов мы немного удлиняем, так сказать, наши щупальца, но не начинаем видеть. Мы не видим и поэтому никогда не можем убедиться в существовании того, чего не можем ощупать.

Поэтому мы и считаем реально существующим только тот круг, который в данный момент охватывают наши щупальца. За этим кругом -- тьма и небытие.

Но имеем ли мы право так думать?

Наша мысль не связана условиями чувственного восприятия. Она может подняться над плоскостью, по которой мы движемся; может увидать далеко за пределами круга, освещенного нашим обычным сознанием; может увидать, что существует не только та линия, по которой мы движемся, а все линии, перпендикулярные ей, которые мы пересекаем, которые мы когда-либо пересекали и которые будем пересекать. Поднявшись над плоскостью, наша мысль может увидать плоскость, убедиться, что это действительно плоскость, а не одна линия. Тогда наша мысль может увидать прошедшее, настоящее и будущее лежащими на одной плоскости.

Она может опередить глупого путешественника, подняться на гору, увидать вдали город, в который он едет, и убедиться, что этот город не строится заново к его приезду, а существует сам по себе совершенно независимо от глупого путешественника. И она может посмотреть назад и убедиться, что башни не упали, что город продолжает стоять и жить, как стоял и жил до путешественника.

Она может подняться над плоскостью времени и увидать сзади весну и впереди осень, увидать одновременно распускающиеся цветы и созревающие плоды.

Может заставить слепого прозреть и увидать дорогу, которую он прошел и которая лежит перед ним.

Только мысль может дать нам настоящее зрение вместо того грубого ощупывания, которое мы теперь называем зрением. Только мыслью мы можем видеть. И как только мы начнем видеть, мы непременно будем видеть прошедшее и будущее. Мы не видим прошедшего и будущего только потому, что ничего не видим, а только ощупываем, и то, что ощупываем, называем настоящим. Когда мы начнем видеть, прошедшее и будущее тоже станут настоящим. Это разделение времени на прошедшее, настоящее и будущее явилось именно потому, что мы живем на ощупь. Нужно начать видеть, и оно исчезнет

Прошедшее и будущее не могут не существовать, потому что если они не существуют, то не существует и настоящее. Непременно они где-то существуют, только мы их не видим.

Настоящее, если его противопоставлять прошедшему и будущему, это самая нереальная из всех нереальностей.

Мы должны признать, что прошедшее, настоящее и будущее ничем не отличаются друг от друга, что есть только одно настоящее, но мы не видим этого, потому что в каждый данный момент ощущаем только маленький кусочек этого настоящего, который и считаем реально существующим, отрицая реальное существование всего остального.

Если мы признаем это, то наш взгляд на все окружающее должен сильно перемениться.

Обыкновенно мы рассматриваем время как отвлечение, сделанное нами при наблюдении реально существующего движения. То есть мы думаем, что, наблюдая движение или перемены отношений между вещами и сравнивая отношения, существовавшие раньше, существующие теперь и могущие существовать в дальнейшем, мы выводим идею времени. Насколько этот взгляд правилен, мы увидим дальше.

Идея времени слагается из взглядов на прошедшее, из взглядов на настоящее и из взглядов на будущее.

Относительно прошедшего и настоящего взгляды хотя и очень неясны, но однообразны. Что же касается будущего, то относительно его существует большое разнообразие взглядов.

Нам необходимо рассмотреть теории будущего, как они существуют в уме современного человека.

Существуют две главные теории -- предопределенного будущего и свободного будущего.

Предопределенность доказывается следующим образом: говорят, что всякое будущее событие является результатом прежде бывших и создается именно таким, а не другим вследствие известного направления сил, заключающегося в предшествующих событиях. Иначе говоря, это значит, что будущие события целиком заключаются в предшествующих, и если бы мы знали силу и направление всех событий, бывших до настоящего момента, то есть знали бы все прошедшее, то мы этим самым знали бы все будущее. И иногда, зная хорошо настоящий момент во всех его деталях, мы действительно можем предсказывать будущее. Если предсказание не оправдывается, мы говорим, что мы не все знали, что было, и действительно мы видим в прошедшем какую-нибудь причину, ускользнувшую от нашего наблюдения.

Идея свободы будущего основывается на возможности произвольных поступков и случайных новых комбинаций причин. Будущее считается или совсем неопределенным, или определенным только отчасти, потому что в каждый момент рождаются новые силы, новые события, новые явления, лежавшие в скрытом состоянии, не беспричинные, но настолько несоизмеримые с причинами -- как, например, пожар большого города от одной искры, -- что их ни учесть, ни соразмерить нельзя.

Эта теория говорит, что одно и то же действие может иметь разные результаты, одна и та же причина -- разные следствия; и она приводит еще гипотезу совершенно произвольных волевых актов человека, вносящих полное изменение в дальнейшие события его собственной жизни и жизни других людей.

Сторонники предопределенности возражают, что волевые, не произвольные акты тоже зависят от каких-нибудь причин, делающих их необходимыми и неизбежными в данный момент; что ничего "случайного" нет и быть не может; что мы называем случайным только то, причины чего не видим, благодаря нашей ограниченности, -- и что различные следствия у причин, кажущихся одинаковыми, бывают оттого, что причины на самом деле различны и только кажутся одинаковыми, потому что мы их недостаточно хорошо знаем и недостаточно хорошо видим.

Спор теории предопределенного будущего с теорией свободного будущего -- это спор бесконечный. Ничего решающего ни та, ни другая теория сказать не может.

И обе теории одинаково кошмарны.

И при том и при другом взгляде на жизнь человека охватывает ужас. С одной стороны, полная холодная предопределенность: будет то, что будет. Если человек глубоко проникнется этой идеей, то у него опускаются руки, он видит тщету, бесполезность, ненужность всех усилий, ничего изменить нельзя -- то, что будет завтра, предопределено десятки тысяч лет тому назад. С другой стороны, жизнь на каком-то острие иголки, именуемом настоящим, которое со всех сторон окружено бездной небытия, путешествие в страну, которой еще не существует. Жизнь в мире, который каждый миг рождается и умирает, в котором никогда ничто не возвращается.

Раньше было указано, что разница мнений существует только относительно будущего; относительно прошедшего все согласны, что оно прошло, что его теперь нет -- и что оно было таким, каким было.

В последнем лежит ключ к пониманию неправильности взгляда на будущее. Дело в том, что на самом деле наше отношение к прошедшему и будущему гораздо сложнее, чем нам кажется. В прошедшем, сзади нас, лежит не только то, что было (или что мы видели), но и то, что могло быть (или то, чего мы не видали). Точно так же и в будущем лежит не только то, что будет (то есть что мы увидим), но и все то, что может быть (то есть то, чего мы не увидим).

Прошедшее и будущее одинаково не определены, одинаково существуют во всех возможностях и одинаково существуют одновременно.

Временем мы называем расстояние, разделяющее события в порядке их последовательности и связывающее их в различные целые.

Это расстояние лежит по направлению, не заключающемуся в трехмерном пространстве. Если мы будем мыслить это направление в пространстве, то это будет четвертое измерение пространства.

Оно отвечает всем требованиям, которые мы на основании предыдущих рассуждений можем предъявить к четвертому измерению.

Оно несоизмеримо с измерениями трехмерного пространства, как год несоизмерим с Петербургом. Оно перпендикулярно ко всем направлениям трехмерного пространства и не параллельно ни одному из них.

Как вывод из всего изложенного мы можем сказать, что время, как оно обыкновенно берется, заключает в себе две идеи: некоторого неизвестного нам пространства (четвертого измерения) и движения по этому пространству. Наша постоянная ошибка заключается в том, что мы никогда не видим двух идей во времени, а всегда видим только одну. Обыкновенно мы видим во времени идею движения, но не можем сказать, откуда и куда и где или по какому пространству. Иногда, как, например, в тех теориях, которые раньше пытались соединить с временем идею четвертого измерения, является идея какого-то пространства во времени, но вместе с тем допускается движение по этому пространству. Это требование нового времени, потому что движения вне времени происходить не может. И в результате время идет впереди нас, как наша собственная тень, отступая по мере того, как мы к нему подходим. Всякое представление о движении совершенно спутывается. Потому что если представить новое протяжение пространства и возможность движения по этому новому протяжению, то время опять немедленно станет перед нами и заявит, что оно ровно столько же не объяснено, сколько не объяснено раньше.

Необходимо признать, что одним термином время мы обозначили, собственно, две идеи -- "некоторого пространства" и "движения по этому пространству". Причем движения этого в действительности не существует, а оно представляется нам существующим только потому, что мы не видим пространства времени. То есть ощущение движения во времени (а движения не во времени нет) возникает у нас потому, что мы смотрим на мир как бы через узкую щель, видим только линии пересечения плоскости времени с нашим трехмерным пространством.

Таким образом, необходимо сказать, что глубоко неверна обычная теория, что идея времени выводится нами из наблюдения движения, и есть не что иное, как идея последовательности, наблюдаемой нами в движении.

Нужно признать как раз наоборот, что идея движения выведена нами из ощущения времени или из чувства времени, то есть из чувства или ощущения четвертого измерения пространства, но из неполного ощущения. Неполное ощущение времени (четвертого измерения) -- ощущение сквозь щелку -- дает нам ощущение движения, то есть создает иллюзию движения, которого в действительности нет и вместо которого в действительности существует только протяжение по непостижимому для нас направлению.

Четвертое измерение связано со "временем" и с "движением". Но мы не поймем четвертого измерения до тех пор, пока не поймем пятого измерения.

Нужно прежде всего понять пятое, чтобы понять потом четвертое.

Пятое измерение -- это перпендикуляр к плоскости времени, та высота, на которую должно подняться наше сознание, чтобы одновременно увидать прошедшее, настоящее и будущее.

Это гора, на которую должен подняться путешественник, чтобы увидать позади город, откуда он выехал вчера, и впереди город, куда он придет завтра.

Наше обычное сознание находится на плоскости у основания этого перпендикуляра. Поэтому оно не видит прошедшего и будущего; поэтому оно ничего не видит. Только поднимаясь над плоскостью четвертого измерения по направлению пятого измерения, наше сознание начнет охватывать взглядом изумительный мир прошедшего и будущего, лежащий по сторонам настоящего, тот мир, самое существование которого оно раньше отрицало.

Пятое измерение следует рассматривать не как лежащее вне сознания, а как свойство самого сознания -- ту линию или то направление, по которому должно расти сознание.

Прежде чем перейти к более подробному рассмотрению отношений сознания ко времени, вернемся еще раз к отношениям времени, к нашему трехмерному пространству.

Делая попытку посмотреть на время как на объект. Кант говорит, что оно имеет одно измерение; то есть он представляет себе время как бы линией, идущей из бесконечного будущего в бесконечное прошедшее. Одну точку этой линии мы сознаем. Всегда только одну точку. И эта точка не имеет никакого измерения, потому что то, что в обыкновенном смысле мы называем настоящим, есть только недавно прошедшее и иногда еще скоро будущее.

Так ли это в действительности? Можно ли сказать, что время имеет одно измерение?

Почти так, с той только разницей, что мы можем считать у времени два измерения, а не одно. Линия первого измерения идет по порядку последовательности явлений в причинной зависимости, сначала причина, потом следствие: прежде, теперь, после. Линия второго измерения идет через одновременные явления по пространству: теперь, теперь, теперь. Это значит, что все наше пространство мы можем рассматривать как второе измерение времени.

Если мы на секунду отрешимся от идеи трехмерности пространства и возьмем его только как нечто, находящееся в известном отношении ко времени, то мы увидим, что пространство можно рассматривать как линию, уходящую в бесконечность по направлению, перпендикулярному к линии времени.

Представим себе любой момент -- представим себе, что стрелка на наших часах показывает 12. В этот момент везде что-нибудь происходит, и это что-нибудь совершенно одновременно во всей Вселенной, то есть лежит как бы на одной линии, перпендикулярной к линии прежде, теперь и после. Во всей Вселенной этот момент называется теперь.

В Петербурге, в Москве, в Париже, в Мадрасе, на Луне, на Сириусе -- все эти теперь совершенно одновременны, лежат на одной прямой. Всякий взятый момент будет один для всего пространства Вселенной, как будто через все пространство протянута одна линия или как будто все пространство вытянуто в одну линию, идущую перпендикулярно к линии времени из той точки, которую мы взяли, то есть из того момента, который мы взяли.

Таким образом, как в каждой точке пространства мы можем представить себе проходящую через эту точку линию времени, то есть как для каждой точки пространства мы можем представить себе прежде, теперь и после -- прошедшее, настоящее и будущее этой точки, -- точно так же в каждой точке времени (в каждом моменте) мы можем представить себе проходящую через эту точку линию, идущую по пространству.

Пересечение этих линий образует плоскость Вселенной. То есть это значит, что Вселенную мы можем рассматривать как плоскость, двумя измерениями которой являются пространство Вселенной и время Вселенной, перекрещивающиеся во всякой точке.

Из этого мы можем вывести заключение, что время по своим свойствам тождественно с пространством, как тождественны две линии, лежащие на плоскости. То есть это значит, что как в пространстве не могут внезапно вырастать, а должны существовать заранее вещи, которые мы вдруг видим, так и во времени "события" существуют, прежде чем к ним прикоснулось наше сознание, и они остаются существовать после того, как мы от них отошли. Следовательно, протяженность во времени есть протяженность по неизвестному пространству, а не только расстояние, отделяющее одно от другого события.

Таким образом, пространство можно рассматривать как второе измерение времени, а время -- как второе измерение пространства. Но так как мы только условно взяли пространство как линию и так как мы знаем, что пространство имеет три измерения, то, следовательно, время является четвертым измерением пространства.

Но время, как уже было указано, есть понятие не простое, а сложное. И это мы должны иметь в виду. Оно состоит из понятия неизвестного пространства, уходящего в прошедшее и будущее, и кажущегося движения по этому пространству.

Нам необходимо рассмотреть вопрос о времени как о пространственном понятии, сопоставив с двумя нашими данными -- Вселенной и сознанием.

Идея времени возникает при соприкосновении сознания с миром при посредстве чувственного восприятия. На это уже было указано. Именно благодаря свойствам чувственного восприятия сознание видит мир как бы через узенькую щелку.

Из этого создаются два вопроса.

1. Почему сознание не видит в эту щелку всегда одного и того же? Почему за щелкой происходят перемены, создающие иллюзию движения, то есть каким образом и отчего перебегает по миру явлений фокус нашего сознания? При всем этом нужно помнить, что через эту щелку, через которую оно видит мир, сознание смотрит на себя как на часть мира и видит в себе перемены, подобные переменам во всем остальном.

2. Почему сознание не может расширить этой щели?

На эти вопросы мы должны постараться ответить.

Представим себе опять Вселенную в виде плоскости, два измерения которой составляют время и пространство. Если мы представим себе отношение нашего сознания к этой плоскости, то мы должны будем признать, что наше сознание живет, так сказать, на самой плоскости всегда в какой-нибудь точке пересечения линии времени с линией пространства и никогда не поднимается над этой плоскостью. Если бы сознание могло подняться над этой плоскостью, то оно, несомненно, увидело бы под собой одновременно гораздо большее количество событий, чем оно видит обыкновенно, находясь на плоскости. Как человек, поднимаясь на гору или взлетая на воздушном шаре, начинает видеть одновременно и сразу очень много вещей, которые нельзя одновременно и сразу видеть, находясь на земле, -- в точке пересечения двух перпендикуляров, которыми измеряется поверхность земли: например, движение навстречу друг другу двух поездов, между которыми должно произойти столкновение; приближение неприятельского отряда к спящему лагерю; два города, разделенные горным кряжем и т.п., так и в этом случае сознание, поднимаясь над плоскостью, на которой оно обыкновенно живет, должно увидеть одновременно явления, для обычного сознания разделенные полосами времени. Это будут такие явления, которые обычное сознание никогда не видит вместе, как причину и следствие; работу и получение денег; преступление и наказание; движение поездов навстречу друг другу и их столкновение; приближение неприятеля и сражение; восход и закат солнца; утро, день, вечер и ночь; весну, лето, осень и зиму; рождение, жизнь и смерть человека. Угол зрения при таком подъеме будет увеличиваться, момент будет расширяться.

Если мы представим себе сознание, находящееся выше нашего сознания, обладающее большим углом зрения, то это сознание будет в состоянии схватывать как нечто одновременное, то есть как момент, все происходящее для нас в течение известного времени -- минуты, часа, дня, месяца. В пределах своего момента такое сознание не будет в состоянии разделить прежде, теперь и после, -- все это для него будет теперь.

Свойства "времени", выводимые из всего предыдущего, позволяют нам рассматривать Вселенную как плоскость, которая, если на нее посмотреть в одном направлении, является пространством, а в другом направлении -- перпендикуляром к первому -- временем. При этом всякое движение по направлению пространства является движением по направлению времени, то есть перемена в пространственных отношениях является переменой во временных отношениях -- далее тогда, когда мы этого не замечаем.

Это происходит, вероятно, потому, что пространство и время только очень условно могут быть изображены в виде плоскости. В действительности их отношение необыкновенно сложно. Пространство имеет протяжение по трем измерениям. Время перпендикулярно к каждому из них. Всякая перемена в пространственном положении является переменой в положении во времени.

И мы с полным правом можем сказать, что не "время" выводится из "движения", а движение ощущается благодаря чувству времени. У нас есть это чувство, поэтому мы ощущаем движение. Не будь у нас чувства времени, мы бы не ощущали движения. Самое же "чувство времени" есть в сущности граница или поверхность нашего "чувства пространства". Там, где кончается "чувство пространства", начинается "чувство времени". Мы выяснили, что "время" по своим свойствам тождественно с "пространством", то есть оно имеет все признаки протяжения пространства. Однако мы не ощущаем его как протяжение пространства, а ощущаем как время, то есть как нечто специфическое, не передаваемое другими словами, неразрывно связанное с движением. Эта неспособность ощутить время пространственно проистекает от того, что чувство времени есть туманное чувство пространства чувством времени мы смутно ощущаем новые характеристики пространства, выходящие из сферы трех измерений.

* * *

Известный математик Риман понимал, что в вопросе о высших измерениях время каким-то образом переходит в пространство, и он рассматривал материальный атом как вступление четвертого измерения в пространство трех измерений.

В одной из своих книг Хинтон очень интересно говорит о "законах поверхностей".

Отношение поверхности к телу или тела к высшему телу часто встречается в природе.

Поверхность есть не что иное, как отношение между двумя вещами. Два тела касаются друг друга. Поверхность есть отношение одного к другому.

Если наше пространство находится к высшему пространству в таком же отношении, как поверхность к нашему пространству, то, может быть, наше пространство действительно есть поверхность, то есть место соприкосновения двух пространств высшего порядка.

Интересно заметить следующий факт, что на поверхности жидкости действуют законы, отличные от тех, которые действуют внутри жидкости. Существует целая серия фактов, сгруппированных вместе под названием "поверхностных натяжений" (surface tensions), которые играют большую роль в физике и управляют свойствами поверхностей жидкостей.

И очень легко может быть, что законы нашей Вселенной есть "поверхностные натяжения" высшей Вселенной.

Если рассматривать поверхность как нечто, лежащее между двумя телами, то, конечно, она не будет иметь веса, но будет служить для передачи вибраций из одного тела в другое. Она не будет похожа ни на какое другое вещество, и от нее никогда нельзя будет избавиться. Какую бы совершенную пустоту ни образовали между двумя телами, в этой пустоте будет столько же этого неизвестного вещества (то есть поверхности), сколько было раньше.

Материя будет свободно проходить сквозь эту среду. Вибрации этой среды будут разрывать на куски части материи. И невольно будет выведено заключение, что эта среда не похожа ни на какую другую материю. Она обладает свойствами, трудно примиримыми между собою.

Нет ли в нашем опыте чего-нибудь соответствующего этой среде?

Не представляем ли мы себе среды, через которую свободно проходит материя, но которая, однако, своими вибрациями может разрушать комбинации материи, не представляем ли мы себе такой среды, которая находится во всякой пустоте, проникает все тела и при этом невесома и неощутима?

("Вещество", обладающее всеми этими свойствами, нам известно, и мы называем его "эфиром"... Свойства эфира являются постоянным объектом научных исследований. Но ввиду всех высказанных соображений интересно было бы посмотреть на мир, предполагая, что мы не погружены в эфир, а, так сказать, стоим на нем; причем "эфир" является только поверхностью соприкосновения двух тел высших измерений.

Хинтон высказывает здесь необыкновенно интересную вещь и сближает идею "эфира", которая в материалистическом или даже энергетическом понимании современной физики совершенно бесплодна и является только тупиком, с идеей "времени". Эфир, прежде всего, не вещество, а только "поверхность", "граница" чего-то. Но чего же?

Опять не вещества, а только граница, поверхность, предел одной формы восприятия и начало другой...

Одной фразой здесь ломаются стены и заборы материалистического тупика, и перед нашей мыслью открываются широкие горизонты неизведанных полей.

ГЛАВА V

Пространство четырех измерений. -- "Временное тело" Линга Шарира. -- Форма человеческого тела от рождения до смерти как переменная величина. -- Несоизмеримость трехмерного и четырехмерного тела. -- Флюэнты Ньютона. -- Нереальность постоянных величин. -- Правая и левая рука в трехмерном и четырехмерном пространстве. -- Различия трехмерного и четырехмерного пространства. -- Не два разных пространства, а два разных способа восприятия одного и того же мира

Пространство четырех измерений, если мы попытаемся представить себе такое, будет бесконечным повторением нашего пространства, нашей бесконечной трехмерной сферы, как линия есть бесконечное повторение точки.

Многое из раньше сказанного станет для нас гораздо яснее, когда мы остановимся на том, что "четвертое измерение" нужно искать во времени.

Станет ясно, что значит, что тело четырех измерений можно рассматривать как след от движения в пространстве тела трех измерений по направлению, в нем не заключающемуся.

Направление, не заключающееся в трехмерном пространстве, по которому движется всякое трехмерное тело, -- это направление времени.

Всякое тело трех измерений, существуя, как бы движется во времени и оставляет след своего движения в виде временного или четырехмерного тела. Этого тела мы, в силу свойств нашего воспринимательного аппарата, никогда не видим и не ощущаем, а видим только его разрез, который и называем трехмерным телом.

Поэтому мы очень ошибаемся, думая, что трехмерное тело представляет собою нечто реальное. Оно только проекция четырехмерного тела, его рисунок, изображение на нашей плоскости.

Четырехмерное тело есть бесконечное число тел трехмерных. То есть четырехмерное тело есть бесконечное число моментов существования трехмерного тела -- его состояний и положений. Трехмерное тело, которое мы видим, является как бы фигурой, одним из ряда снимков на кинематографической ленте.

Пространство четвертого измерения -- время -- действительно есть расстояние между формами, состояниями и положениями одного и того же тела (и разных тел, то есть кажущихся нам разными). Оно отделяет эти формы, состояния и положения друг от друга, и оно же связывает их в какие-то непонятные нам целые. Это непонятное нам целое может образовываться во времени из одного физического тела -- и может образовываться из разных тел.

Временное целое, относящееся к одному физическому телу, нам легче себе представить.

Если мы возьмем физическое тело человека, то мы найдем в нем, кроме "материи", нечто, правда меняющееся, но, несомненно, одно и то же от рождения до смерти. Когда мы вспоминаем лицо или фигуру человека, находящегося далеко или умершего, мы вспоминаем именно это нечто.

Это Линга Шарира индийской философии, то есть форма, в которую отливается наше физическое тело ("Тайная доктрина" Е. П. Блаватской).

Восточная философия рассматривает физическое тело как нечто непостоянное, находящее в вечном обмене с окружающим. Частицы приходят и уходят. Через секунду тело уже не абсолютно то, чем было секунду раньше. Сегодня уже в значительной степени не то, что вчера. Через семь лет -- это уже совершенно другое тело. Но, несмотря на это, нечто остается всегда, от рождения до смерти, изменяя слегка свой вид, но оставаясь всегда тем же самым. Это -- Linga Sharira.

Линга Шарира -- форма, образ, она меняется, но остается той же самой. Для математика это переменная величина. Образ человека, который мы можем себе представить, это не есть Линга Шарира. Но если мы попытаемся мысленно представить себе образ человека от рождения до смерти, со всеми подробностями и чертами детства, зрелого возраста и старости, как бы вытянутым во времени, то это будет Линга Шарира.

Форма есть у всех вещей. Мы говорим, что всякая вещь состоит из материи и из формы. Под "материей", как мы уже говорили, подразумеваются причины длинного ряда смешанных ощущений, но материя без формы не воспринимается нами, мы даже мыслить не можем материю без формы. Форму же мы можем мыслить и представлять без материи.

Вещь, то есть создание формы и материи, никогда не бывает постоянной, она всегда изменяется с течением времени. Эта идея дала Ньютону возможность построить его теорию флюэнт и флюксий.

Ньютон пришел к заключению, что постоянных величин в природе не существует. Существуют только переменные величины, текучие, -- флюэнты. Скорости, с которыми изменяются отдельные флюэнты, были названы Ньютоном флюксиями.

С точки зрения этой теории, постоянные величины -- это воображаемые величины; все реальное вечно и непрерывно течет, движется, меняется, -- ни один момент не повторяет буквально предыдущего. Но вещь, непрерывно меняясь во времени, иногда очень сильно и быстро, как, например, живое тело, все-таки остается тем же самым. Тело человека в молодости, тело человека в старости -- это одно и то же тело, хотя мы знаем, что в старом теле не осталось ни одного атома, бывшего в молодом. Материя меняется, но нечто остается, это нечто -- Линга Шарира. И Линга Шарира представляется нам переменной, текучей величиной, потому что мы всегда видим его части одну за другой и никогда не можем видеть его сразу и целым. -- Теория Ньютона справедлива для трехмерного мира, существующего во времени. В этом мире нет ничего постоянного. Все переменно, потому что в каждый следующий момент вещь уже не та, что была раньше. Постоянны только нереальные, воображаемые вещи; реальные -- переменны, текучи. Но если вглядеться пристальнее, мы увидим, что это иллюзия. Нереальны вещи трех измерений. И они не могут быть реальными, потому что их в действительности не существует, как не существует воображаемых разрезов тела.

В одной из лекций, собранных в книге "Плюралистическая Вселенная" ("A Pluralistic Universe"), проф. Джемс указывает на замечание проф. Бергсона, что наука изучает всегда только t Вселенной, то есть не Вселенную в целом, а только момент, временной разрыв Вселенной.

* * *

Свойства четырехмерного пространства станут для нас яснее, если мы детально сравним трехмерное пространство с поверхностью и выясним существующие между ними различия.

Хинтон в книге "Новая эра мысли" внимательно разбирает эти различия. Он представляет себе на плоскости два вырезанных из бумаги равных прямоугольных треугольника, обращенных прямыми углами в разные стороны. Эти треугольники будут совершенно равны, но почему-то совершенно различны. Один обращен в правую сторону прямым углом, другой в левую. Если кто-нибудь хочет сделать эти треугольники совершенно одинаковыми, то это можно сделать только при помощи трехмерного пространства. То есть один треугольник нужно взять, перевернуть и положить обратно на плоскость. Тогда будут два равных и совершенно одинаковых треугольника. Но чтобы сделать это, нужно было треугольник взять с плоскости в трехмерное пространство и в этом пространстве перевернуть. Если треугольник оставить на плоскости, то его никогда нельзя сделать одинаковым с другим, сохраняя в то же время соотношение углов одного треугольника с углами другого. Если треугольник только вращать, то нарушится соотношение. В нашем мире есть фигуры, совершенно аналогичные двум этим треугольникам.

Мы знаем формы совершенно равные одна другой и совершенно подобные, но которые тем не менее не могут занимать одного и того же пространства и которые мы не можем заставить совпадать между собой -- ни на деле, ни в воображении.

Если мы посмотрим на свои руки, мы увидим совершенно ясно, что наши две руки представляют собой очень сложный случай несимметрического подобия. Они и одинаковы и совершенно разные. Одна правая, другая левая. Мы можем представить себе только один способ сделать две руки совершенно одинаковыми. Если мы возьмем перчатку с правой руки и перчатку с левой руки, они так же не будут совпадать одна с другой, как правая рука не совпадает с левой рукой. Но, если мы вывернем одну перчатку наизнанку, они будут совпадать одна с другой. Если мы хотим представить себе, что правая рука делается одинаковой с левой, мы должны мысленно вывернуть ее наизнанку, то есть так сказать, протащить ее сквозь нее самое. Если бы такая операция была возможна, то мы получили бы две совершенно одинаковые руки.

Но такая операция была бы возможна только в пространстве высшего измерения, так же как перевертывание треугольника возможно только в пространстве высшем сравнительно с плоскостью. Возможно, что даже при существовании пространства четвертого измерения вывертывание руки наизнанку, протаскивание ее сквозь нее самое неисполнимо по причинам, независящим от геометрических условий, например, вследствие физиологических причин. Но это не меняет примера. Вещи подобные вывертыванию руки наизнанку теоретически должны быть возможны в пространстве четырех измерений, так как в этом пространстве должны соприкасаться или иметь возможность соприкасаться различные, даже очень отдаленные точки нашего пространства и времени. Все точки листа бумаги, лежащего на столе, лежат отдельно одна от другой. Но, взяв лист со стола, его можно сложить, сближая при этом любые точки. И если на одном углу написано Петербург, а на другом Мадрас, то это не может помешать сложить вместе эти углы. И если на третьем углу написано 1812 год, а на другом 1912 год, то эти углы тоже могут соприкоснуться. И если на одном углу год написан красными чернилами и чернила еще не высохли, то цифры могут отпечататься на другом углу. И если после этого лист расправить и положить на стол, то для человека, не знающего, что его можно снимать со стола и складывать в любом направлении, будет совершенно непостижимо, как цифра с одного угла могла отпечататься на другом. Для него будет непостижима возможность соприкосновения отдаленных точек листа -- и это останется непостижимым до тех пор, пока он будет мыслить лист только в двумерном пространстве. Как только он представит себе лист в трехмерном пространстве, эта возможность станет для него реальной и очевидной.

Рассматривая отношение четвертого измерения к трем известным нам измерениям, мы должны сказать, что нашей геометрии, очевидно, недостаточно для исследования высшего пространства.

Раньше было указано, что тело четырех измерений несоизмеримо с телом трех измерений, как год несоизмерим с Петербургом.

Совершенно ясно, почему это так. Тело четырех измерений состоит из бесконечно большого количества тел трех измерений, поэтому для них не может быть общей меры. Тело трех измерений в сравнении с телом четырех измерений равно точке.

И как точка несоизмерима с линией, как линия несоизмерима с поверхностью, как поверхность несоизмерима с телом, так трехмерное тело несоизмеримо с четырехмерным.

И ясно, почему геометрии трех измерений недостаточно для определения положения области четвертого измерения по отношению к трехмерному пространству.

Как в геометрии одного измерения, то есть на линии, нельзя определить положения поверхности, сторону которой составляет данная линия; как на поверхности в геометрии измерений нельзя определить положения тела, сторону которого составляет данная поверхность, так в геометрии трех измерений, в трехмерном пространстве, нельзя определить четырехмерного пространства. Говоря короче, как планиметрии недостаточно для исследования вопросов стереометрии, так стереометрии недостаточно для четырехмерного пространства.

Как вывод из всего сказанного можно опять повторить, что каждая точка нашего пространства является разрезом линии высшего пространства или, как выразил это Риман: материальный атом является вступлением четвертого измерения в пространство трех измерений.

* * *

Чтобы подойти ближе к проблеме высших измерений и высшего пространства, прежде всего необходимо понять сущность области высших измерений и ее свойства сравнительно с областью трех измерений. Только тогда явится возможность более точного исследования этой области и выяснения действующих в ней законов.

Что же нужно понять?

Мне кажется, прежде всего нужно понять, что здесь речь идет не о двух областях пространственно разных -- и не о двух областях, из которых одна (опять пространственно, "геометрически") составляет часть другой, -- а о двух способах восприятия одного и того же мира, в которых он является совершенно разным.

Затем нужно понять, что все известные нам предметы существуют не только в тех категориях, в каких мы их воспринимаем, но в бесконечном количестве других, в которых мы не умеем или не можем брать их. И мы должны научиться сначала мыслить вещи в других категориях, потом представлять их, насколько можем, в других категориях, и только после этого у нас может появиться способность воспринимать их в высшем пространстве -- и ощущать самое "высшее пространство".

Или, может быть, прежде всего, нужно непосредственное восприятие всего того, что в окружающем нас мире не входит в рамку трех измерений, что существует вне категории времени и пространства -- и что поэтому мы привыкли считать несуществующим. Вообще мы привыкли считать реально существующим только то, что поддается измерению в длину, ширину и высоту. Но, как уже было указано, пределы реально существующего необходимо расширить. Измеримость слишком грубый признак существования, потому что сама измеримость или измеряемость чересчур условное понятие. И мы можем сказать, что для приближения к точному исследованию области высших измерений нужна, вероятно, уверенность, получаемая путем непосредственного ощущения, что многое неизмеримое существует так же реально и даже более реально, чем многое измеримое.

ГЛАВА VI

Способы исследования проблемы высших измерений. -- Аналогия между воображаемыми мирами разных измерений. -- Одномерный мир на линии. -- "Пространство" и "время" одномерного существа. -- Двумерный мир на плоскости. -- "Пространство" и "время": "эфир", "материя" и "движение" двумерного существа. -- Реальность и иллюзия на плоскости. -- Невозможность видеть "угол". -- Угол как движение. -- Непостижимость для двумерного существа функций предметов нашего мира. -- Феномены и ноумены двумерного существа. -- Каким образом плоское существо могло бы постигнуть третье измерение?

Для определения того, чем может и чем не может быть область высших измерений, пользуются рядом аналогий и сравнений. Так делают Фехнер, Хинтон и мн. др.

Представляют себе "миры" одного, двух измерений -- и из отношений низших миров к высшим выводят возможные отношения нашего мира к четырехмерному, точно так же, как из отношений точек к линиям, линий к поверхностям и поверхностей к телам мы выводим отношение наших тел к четырехмерному.

Попробуем рассмотреть все, что может дать этот метод аналогий.

Представим себе мир одного измерения.

Это будет линия. На этой линии представим себе живых существ. Они будут в состоянии двигаться только вперед и назад по этой линии, составляющей их Вселенную, и сами будут иметь вид точек или отрезков линии. Ничего вне их линии для них существовать не будет, -- и самой линии, на которой они живут и движутся, они тоже сознавать не будут. Для них будут существовать только две точки, спереди и сзади, или, может быть, только одна точка спереди. Замечая изменения в состояниях этих точек, одномерное существо будет эти изменения называть явлениями. Если мы предположим, что линия, на которой живет одномерное существо, проходит сквозь различные предметы нашего мира, то во всех этих предметах одномерное существо будет видеть одну только точку. Если его линию будут пересекать различные тела, то одномерное существо будет ощущать их только как появление, более или менее долгое существование и исчезновение точки. Это появление, существование и исчезновение точки будет явлением. Явления, сообразно характеру и свойствам проходящих предметов и скорости и свойству их движения, будут для одномерного существа постоянными и переменными, долгими и короткими, периодическими и непериодическими. Но объяснить постоянность или переменность, долготу или краткость, периодичность или непериодичность явлений своего мира одномерное существо не будет иметь никакой возможности и будет считать это просто присущими им свойствами. Тела, пересекающие линию, могут быть очень различны, но для одномерного существа все явления будут совершенно одинаковы -- это будет только появление и исчезновение точки -- и явления будут различаться только длительностью и большей или меньшей периодичностью.

Это необыкновенное однообразие и однородность разнообразных и разнородных с нашей точки зрения явлений будет характерной особенностью одномерного мира.

Затем, если мы предположим, что одномерное существо обладает памятью, мы увидим, что, называя все виденные им точки явлениями, оно их все относит ко времени. Точка, которая была, это явление уже не существующее, а точка, которая может быть завтра, это явление еще не существующее. Все наше пространство за исключением одной линии будет называться временем, то есть чем-то, откуда приходят и куда уходят явления. И одномерное существо скажет, что идея времени составилась у него из наблюдения движения, то есть появления и исчезновения точек. Точки будут считаться явлениями временными, то есть возникающими в тот момент, когда они стали видны, и исчезающими, перестающими быть, в тот момент, когда их стало не видно. Представить себе, что где-то существует явление, которого не видно, одномерное существо будет не в состоянии или будет представлять себе это явление где-то на своей линии далеко впереди себя.

Это одномерное существо мы можем представить себе более реальным. Возьмем атом, носящийся в пространстве, или просто пылинку, уносимую ветром, и предположим, что этот атом или пылинка обладает сознанием; отделяет себя от внешнего мира; сознает то, что лежит на линии ее движения, с чем она непосредственно соприкасается. Это будет в полном смысле слова одномерное существо. Оно может летать и двигаться по всем направлениям, но ему всегда будет казаться, что оно движется по одной линии; вне этой линии для него одно большое ничего, то есть вся Вселенная будет представляться ему одной линией. Поворотов своей линии, ее углов, оно чувствовать и представлять себе не будет. Для того чтобы чувствовать угол, нужно чувствовать то, что лежит направо и налево или сверху и снизу. В остальном такое существо будет совершенно одинаково с описанным, воображаемым существом, живущим на воображаемой линии. Все, с чем оно соприкасается, то есть все, что оно сознает, будет казаться ему приходящим из времени, то есть из ничего, и уходящим во время, то есть в ничто. Это ничто будет весь наш мир. Весь наш мир, кроме одной линии, будет называться временем и считаться реально не существующим.

* * *

Затем возьмем двумерный мир и существо, живущее на плоскости. Вселенная этого существа будет одной большой плоскостью. На этой плоскости представим себе существ, имеющих вид точек, линий и плоских геометрических фигур. Предметы и тела этого мира тоже будут иметь вид плоских геометрических фигур.

Каким образом существо, живущее на такой плоской Вселенной, будет познавать свой мир?

Прежде всего мы можем сказать, что оно не будет ощущать плоскости, на которой живет. Не будет просто потому, что будет ощущать предметы, то есть фигуры, находящиеся на этой плоскости. Оно будет ощущать ограничивающие их линии, и поэтому не будет ощущать своей плоскости, так как иначе оно не могло бы отличить линий. Линии будут отличаться от плоскости тем, что производят ощущения, следовательно, существуют. Плоскость не производит ощущений, следовательно, не существует. Двигаясь по плоскости, двумерное существо, не испытывая никаких ощущений, будет говорить, что сейчас ничего нет. Приблизившись к какой-нибудь фигуре, ощутив ее линии, оно скажет, что что-то появилось. Но постепенно, путем размышлений, двумерное существо придет к заключению, что встречаемые им фигуры существуют на чем-нибудь или в чем-нибудь. Тогда эту плоскость (конечно, оно не будет знать, что это именно плоскость) оно может назвать "эфиром". При этом оно скажет, что "эфир" наполняет все пространство, но по своим свойствам отличается от "материи". "Материей" будут названы линии. Затем все происходящее, двумерное существо будет считать происходящим в его "эфире", то есть в его пространстве. Ничего вне этого эфира, то есть вне его плоскости, оно не будет в состоянии себе представить. Если до его сознания дойдет что-либо, происходящее вне его плоскости, то оно или будет отрицать это, считать это субъективным, то есть созданием своего воображения, или думать, что это происходит здесь же на плоскости, в эфире, как все другие явления.

Ощущая только одни линии, плоское существо будет ощущать их совсем не так, как мы. Прежде всего, оно не будет видеть угла. Нам очень легко проверить это на опыте. Если мы будем держать перед глазами две спички под углом одна к другой на горизонтальной плоскости, то мы увидим одну линию. Чтобы увидеть угол, мы должны посмотреть сверху. Двумерное существо сверху посмотреть не может и поэтому угла видеть не будет. Но, измеряя расстояние между линиями различных "тел" своего мира, двумерное существо будет постоянно наталкиваться на угол и будет считать угол странным свойством линии, которое иногда проявляется -- иногда нет. То есть оно будет относить угол ко времени, считая его временным, преходящим явлением, изменением в состоянии тела, то есть движением. Нам это трудно понять, трудно представить себе, как угол может приниматься как движение. Но это непременно так должно быть, и иначе быть не может. Если мы попробуем представить себе, как плоское существо изучает квадрат, то мы непременно найдем, что для плоского существа квадрат будет движущимся телом. Представим себе, что плоское существо стоит против одного из углов квадрата. Угла оно не видит, -- перед ним линия, но линия, обладающая очень странными свойствами. Приближаясь к этой линии, двумерное существо видит, что с линией происходит странная вещь. Одна точка остается на месте, а другие точки с обеих сторон отступают назад. Повторяем, что идеи угла у двумерного существа нет. На вид линия остается такой же, какой была. Между тем с ней, несомненно, что-то происходит. Плоское существо скажет, что линия движется, но настолько быстро, что на вид остается неподвижной. Если плоское существо отойдет от угла и пойдет вдоль линии квадрата, то линия станет неподвижной. Дойдя до угла, оно опять заметит движение. Обойдя несколько раз вокруг квадрата, оно установит правильные периодические движения этой линии. По всей вероятности, квадрат будет сохраняться в уме плоского существа в виде представления о теле, обладающем свойством периодических движений, незаметных для глаза, но производящих определенные физические эффекты (молекулярное движение), -- или в виде представления о периодических моментах покоя и движения в одной сложной линии.

Очень может быть, что плоское существо будет считать угол своим субъективным представлением, сомневаться в том, соответствует ли этому субъективному представлению какая-нибудь объективная реальность. Но все-таки будет думать, что раз есть действие поддающееся измерению, то должна быть и причина его, заключающаяся в изменении в состоянии линии, то есть в движении.

Видимые им линии плоское существо может назвать материей а углы движением. То есть ломаную линию с углом плоское существо может назвать движущейся материей. И действительная линия по своим свойствам будет для него совершенно аналогична материи в движении.

Если к плоскости, на которой живет плоское существо, приложить куб, то этот куб не будет существовать для двумерного существа, кроме только квадрата, соприкасающегося с плоскостью, то есть в виде линии с периодическими движениями. Точно так же для двумерного существа не будут существовать лежащие вне его плоскости другие тела, соприкасающиеся с его плоскостью или проходящие сквозь нее. Из них будут ощутимы только плоскости соприкосновения или разрезы. Но если эти плоскости или разрезы будут двигаться или меняться, то двумерное существо, разумеется, будет думать, что причина изменения или движения лежит в них самих, то есть здесь же на его плоскости.

Как уже было сказано, двумерное существо будет считать неподвижной материей только прямые линии; ломаные линии и кривые для него будут казаться движущимися.

Что же касается до линий действительно движущихся, то есть линий, ограничивающих разрезы или плоскости соприкосновения тел, движущихся сквозь плоскость или вдоль плоскости, то для двумерного существа в них будет что-то непонятное и неизмеримое. В них будет как будто присутствие чего-то самостоятельного, зависящего только от себя. Это будет происходить по двум причинам: неподвижные углы и кривые, свойства которых двумерное существо называет движением, оно может измерять, -- именно потому что они неподвижны; движущиеся же фигуры оно не будет в состоянии измерять, потому что изменения в них будут вне его контроля. Эти изменения будут зависеть от свойства всего тела и его движения, а двумерное существо будет знать из всего тела только одну сторону или разрез. Не представляя себе существования этого тела и считая движение присущим сторонам и разрезам, оно, вероятно, будет считать их живыми существами. Оно будет говорить, что в них есть что-то, чего нет в других обыкновенных телах, жизненная энергия или даже душа. Это что-то будет считаться непостижимым и действительно будет непостижимым для двумерного существа, так как является результатом непонятного для него движения непонятных тел.

Если мы представим себе неподвижный круг на плоскости, то для двумерного существа это будет движущаяся линия с какими-то очень странными, непонятными для нас движениями.

Видеть этого движения плоское существо никогда не будет. Может быть, оно назовет его молекулярным движением, то есть движением мельчайших невидимых частиц "материи".

Затем, круг, вращающийся вокруг оси, лежащей в центре, ничем не будет отличаться для двумерного существа от неподвижного круга. Оба будут казаться движущимися.

Но если мы представим себе на плоскости квадрат, вращающийся вокруг своего центра, то для двумерного существа это будет, благодаря двойному движению, необъяснимое и неизмеримое явление, вроде явления жизни для современного физика.

Таким образом, для двумерного существа прямая линия будет неподвижной материей, ломаная или кривая материей в движении, а движущаяся линия -- живой материей.

Центр круга или квадрата будет для плоского существа недоступен, как для нас недоступен центр шара или куба плотной материи, -- и центр будет непостижим, потому что у двумерного существа не будет идеи центра.

Не представляя себе явлений, происходящих вне плоскости, то есть вне его пространства, плоское существо все явления, как уже было сказано, будет считать происходящими на своей плоскости. И все явления, которые оно считает происходящими на плоскости, оно будет считать находящимися в причинной зависимости друг от друга, то есть оно будет думать, что одно явление есть следствие другого, происшедшего здесь же, и причина третьего, которое произойдет здесь же.

Если сквозь плоскость будет проходить разноцветный куб, то весь куб и его движение плоское существо будет воспринимать как изменение цвета линий, лежащих на поверхности. При этом если синяя линия сменит красную, то плоское существо будет считать красную линию прошедшим явлением. Оно не будет в состоянии представить себе, что красная линия где-нибудь существует. Оно скажет, что линия одна, но меняет цвет в силу каких-то причин физического характера. Если куб двинется обратно, и после синей опять появится красная линия, то для плоского существа это будет новое явление. Оно скажет, что линия опять покраснела.

Все, находящееся сверху и снизу, если плоскость горизонтальная, и справа и слева, если плоскость вертикальная, будет для существа, живущего на этой плоскости, лежать во времени, то есть в прошедшем и будущем. То есть то, что на самом деле лежит вне плоскости, будет считаться несуществующим: или уже прошедшим, то есть исчезнувшим, переставшим быть, тем, что никогда не вернется; или будущим, то есть еще не существующим, не проявившимся, только возможным.

* * *

Представим себе, что сквозь плоскость, на которой живет двумерное существо, вращается колесо с разноцветными спицами. Двумерное существо все движение спиц будет представлять переменой цвета линии, лежащей на поверхности. Это изменение цвета линии плоское существо назовет явлением, и, наблюдая эти явления, оно заметит в них некоторую последовательность. Оно будет знать, что за черной линией идет белая, за белой голубая, за голубой розовая. Если с появлением белой линии будет связано какое-нибудь другое явление, например звонок, то двумерное существо скажет, что белая линия есть причина звонка. Самая перемена цвета, по мнению двумерного существа, будет зависеть от каких-нибудь причин, лежащих здесь же на плоскости. Предположение о возможности существования причин, лежащих вне плоскости, оно назовет совершенно фантастическим и абсолютно ненаучным. Это будет казаться ему таким потому, что оно никогда не будет в состоянии представить себе колеса, то есть частей колеса по обе стороны от плоскости. Изучив перемену цвета линий и зная их порядок, плоское существо, видя одну из них, скажем голубую, будет думать, что черная и белая уже прошли, то есть исчезли, перестали существовать, ушли в прошедшее, а те линии, которые еще не появились -- желтая, зеленая и др., в том числе и новые белая и черная, которые еще будут, -- еще не существуют, лежат в будущем.

Таким образом, хотя и не сознавая формы своей Вселенной и считая ее бесконечной во всех направлениях, плоское существо невольно будет думать, что где-то с одной стороны от всего лежит прошедшее, а с другой стороны от всего лежит будущее. Так составится у двумерного существа идея времени. Мы видим, что она возникает благодаря тому, что двумерное существо из трех измерений пространства ощущает только два, третье измерение оно ощущает только по его эффектам на плоскости и потому считает чем-то отличным от двух первых измерений пространства, называя его временем.

Представим себе, что сквозь плоскость, на которой живет двумерное существо, вращаются два колеса с разноцветными спицами и вращаются в противоположные стороны. Спицы одного приходят сверху и уходят вниз; спицы другого приходят снизу и уходят вверх.

Плоское существо этого никогда не заметит. Оно никогда не заметит, что там, где для одной линии (которую оно видит), лежит прошедшее, -- для другой линии лежит будущее. Ему даже никогда не придет в голову эта мысль, потому что и прошедшее, и будущее оно будет представлять себе очень смутно и будет считать их только понятиями, не реальными фактами. Но в то же время оно будет твердо уверено, что прошедшее идет в одну сторону, а будущее в другую. И ему будет казаться диким абсурдом, что с одной стороны может лежать рядом нечто прошедшее и нечто будущее, а с другой тоже рядом нечто будущее и нечто прошедшее. И такой же нелепостью будет казаться ему, что одни явления приходят оттуда, куда другие уходят, и наоборот. Оно будет упорно думать, что будущее -- это то, откуда все приходит, а прошедшее -- это то, куда все уходит и откуда ничто не возвращается. Понять, что события могут идти из прошедшего, так же как из будущего, плоское существо не будет в состоянии.

Таким образом, мы видим, что плоское существо будет очень наивно относиться к изменению цвета линии, лежащей на поверхности. Появление разных спиц оно будет считать изменением цвета одной и той же линии, и повторяющееся появление спицы какого-нибудь цвета оно будет считать каждый раз новым появлением данного цвета.

Но тем не менее, заметив периодичность изменения цвета линий на поверхности, запомнив порядок их появления и научившись определять "время" появления известных спиц по сравнению с каким-нибудь другим, более постоянным явлением, плоское существо будет в состоянии предсказать изменение линии в тот или другой цвет.

Тогда оно скажет, что изучило это явление, то есть может применять к нему "математический метод" -- "вычислять его".

* * *

Если мы войдем в мир плоских существ, то плоское существо ощутит только линии, ограничивающие разрезы наших тел. Эти "разрезы", которые для него будут живыми существами, будут неизвестно откуда появляться, неизвестно почему меняться и неизвестно куда исчезать чудесным образом. Точно такими же самостоятельными живыми существами будут казаться им разрезы всех наших неодушевленных, но движущихся предметов.

Если бы сознание плоского существа заподозрило наше существование и вошло в какое-нибудь общение с нашим сознанием, то мы оказались бы для него высшим, всезнающим, может быть, всемогущим, а главное -- непостижимыми существами, совершенно непонятной категории.

Мы видели бы его мир как он есть, а не так, как он кажется ему. Мы видели бы прошедшее и будущее, могли бы предсказывать, направлять и даже создавать события.

Мы знали бы сущность вещей. Знали бы, что такое "материя" (прямая линия), что такое "движение" (кривая и ломаная линия, угол). Мы видели бы угол и видели бы центр. И все это давало бы нам огромное преимущество перед двумерным существом.

Во всех явлениях мира двумерного существа мы видели бы гораздо больше, чем видит оно, -- или видели бы совсем другое, чем оно.

И мы могли бы рассказать ему очень много нового, неожиданного и поразительного о явлениях его мира, -- если бы оно могло слушать нас и могло понимать нас.

Прежде всего, мы могли бы сказать ему, что то, что оно считает явлениями, например углы или кривые, есть свойства высших тел, что другие "явления" его мира не есть явления, а только части или "разрезы" явлений, что то, что оно называет "телами", есть только разрезы тел -- и многое другое кроме этого.

Мы могли бы сказать ему, что с обеих сторон его плоскости, (то есть его пространства или его эфира) лежит бесконечное пространство (которое плоское существо называет временем). И что в этом пространстве лежат причины всех его "явлений" и сами явления, как прошедшие, так и будущие, -- и мы могли бы прибавить еще, что сами "явления" не есть нечто случающееся и перестающее быть, а только комбинации свойств высших тел.

При этом нам было бы очень трудно что-нибудь объяснить плоскому существу. А ему было бы очень трудно понять нас. И прежде всего это было бы трудно потому, что у него не было бы понятий, соответствующих нашим понятиям. Не было бы нужных "слов".

Например, разрез -- это было бы для него совершенно новое и непонятное слово. Затем угол -- опять непонятное слово. Центр -- еще более непонятное. Третий перпендикуляр -- нечто непостижимое, лежащее вне геометрии.

Неправильность его представлений о времени плоскому существу понять было бы труднее всего. Оно никак не могло бы себе представить, что то, что прошло, и то, что будет, существует одновременно на плоскостях, перпендикулярных к его плоскости. И никак не могло бы себе представить, что прошедшее тождественно с будущим, потому что явления приходят с обеих сторон и в обе стороны уходят.

Но труднее всего двумерному существу было бы понять то, что "время" заключает в себе две идеи: идею пространства и идею движения по этому пространству.

Мы уже сказали, что то, что двумерное существо, живущее на плоскости, будет называть движением, для нас будет иметь совершенно другой вид.

В книге "The Fourth Dimension" под заголовком "Первая глава в истории четырехмерного пространства" Хинтон пишет:

Парменид и азиатские мыслители, к которым он очень близок, излагали теорию существования, совершенно согласную с возможным отношением между высшим и низшим пространством. Эта теория во все века обладала большой притягательной силой для чистого интеллекта, и она представляет собой естественный способ мышления тех людей, которые воздерживаются от проектирования на природу под маской причинности своей собственной воли (volition).

Согласно Пармениду из элеатической школы, все есть единое, неподвижное и неизменное. Постоянное среди переходного -- та опора для мысли, та твердая почва для чувства, от открытия которой зависит вся наша жизнь, -- не фантом; это среди обмана образ истинного существа, вечного, неподвижного, единого. Так говорит Парменид.

Но как объяснить бегущие сцены, вечные перемены вещей?

Иллюзия, отвечает Парменид. И, проводя различие между истиной и заблуждением, он говорит об истинной доктрине единого -- и о ложном представлении меняющегося мира. И он интересен не только задачей, которую разбирает, но и своей манерой ее исследования.

Ум не может представить себе более восхитительной интеллектуальной картины, чем та, которую рисует Парменид, указывающий на единое, истинное, неизменное -- и, однако, в то же время готовый обсуждать все виды ложных мнений...

Истинное мнение он поддерживал, идя путем отрицания и указания противоречий в идеях перемены и движения. Чтобы выразить его идею тяжеловесным современным образом, мы должны сказать, что движение не реально, а феноменально.

Попробуем представить себе его учение.

Представим себе поверхность тихой воды, в которую опускаем палку в наклонном положении, движением вертикальным сверху вниз. Пускай 1, 2, 3 на рисунке 1-м будут тремя последовательными положениями палки. А, В, С будут три последовательных положения пункта встречи палки с поверхностью воды. При опускании палки вниз этот пункт встречи будет двигаться от А к В и С.

Предположим теперь, что вся вода исчезла, кроме тонкой пленки на поверхности. Палка, опускаясь, будет прорывать пленку. Но если мы предположим, что пленка обладает свойством пленки мыльного пузыря закрываться вокруг проникающего через нее предмета, тогда при вертикальном движении палки сверху вниз, прорыв пленки будет двигаться от А к С.

Рис. 1 и 2

Если мы пропустим спираль через пленку, их пересечение даст точку, двигающуюся по кругу, показанному пунктиром на рисунке 2-м.

Для плоского существа такая двигающаяся по кругу точка на его плоскости будет, вероятно, космическим явлением вроде движения планеты по орбите.

Если мы предположим, что спираль неподвижна, а пленка непрерывно движется вверх, то круговое движение точки будет идти, пока не остановится это движение.

Если вместо одной спирали мы возьмем сложное построение из спиралей, наклонных и прямых, ломаных и кривых линий -- то при движении пленки вверх на ней получается целый мир движущихся точек, движения которых плоскому существу будут казаться самостоятельными.

Разумеется, плоское существо будет объяснять эти движения как зависящие одно от другого, и ему даже в голову не придет фиктивность этого движения и зависимость его от спиралей и других линий, лежащих вне его пространства.

Возвращаясь к плоскому существу и к его представлению о мире и разбирая его отношение к трехмерному миру, мы видим, что двумерному и плоскому существу будет очень трудно понять всю сложность явлений нашего мира, как она является для нас. Оно (плоское существо) привыкло представлять себе мир чересчур простым.

Принимая разрезы тела за тела, плоское существо будет сравнивать их только в отношении длины и большей или меньшей кривизны, то есть для него более или менее быстрого движения. Различий, существующих между вещами в нашем мире, для него быть не могло бы.

Функции предметов нашего мира были бы совершенно недоступны его пониманию, непостижимы, " сверхъестественны ".

Представим себе, что на плоскость двумерного существа положена монета и поставлен огарок свечи одного диаметра с монетой. Для плоского существа это будут два равных круга, то есть две движущиеся линии абсолютно тождественные, никакого различия между ними он никогда не найдет. Функции монеты и свечи в нашем мире -- это для него совершенно terra incognita. Если мы только попробуем представить себе, какую огромную эволюцию должно проделать плоское существо, чтобы понять функции монеты и свечи и различие этих функций, -- мы поймем, что разделяет плоский мир от трехмерного. Разделяет, прежде всего, полнейшая невозможность даже представить на плоскости что-нибудь похожее на трехмерный мир с разнообразием его функций.

Свойства явлений плоского мира будут крайне однообразны, они будут различаться порядком появлений, длительностью, периодичностью. Тела и предметы этого мира будут плоски и однообразны, как тени, то есть как тени совершенно разных предметов, которые нам представляются одинаковыми. Даже если бы плоское существо своим сознанием вступило в общение с нашим сознанием, то оно все-таки не было бы в состоянии понять все разнообразие и богатство явлений нашего мира и разнообразие функций наших предметов.

Плоские существа не были бы в состоянии усвоить себе самых обыкновенных для нас понятий.

Для них было бы очень трудно понять, что явления одинаковые для них, на самом деле разные -- и что, с другой стороны, явления совершенно отдельные для них на самом деле части одного большого явления и даже одного предмета или одного существа.

Это последнее будет одно из самых трудных вещей для понимания плоского существа. Если мы предположим, что наше плоское существо живет на горизонтальной плоскости, пересекающей вершину дерева параллельно земле, то для этого существа разрезы ветвей будут представляться совершенно отдельными явлениями или предметами. Идея дерева и его ветвей никогда не может представиться его воображению.

Вообще понимание даже самых основных и простых вещей нашего мира будет бесконечно долгим и трудным для плоского существа.

Оно должно совершенно перестроить свои представления о пространстве и времени. Это должно быть первым шагом. Пока это не сделано, нет ничего. Пока всю нашу Вселенную плоское существо представляет во времени, то есть относит ко времени все, лежащее по сторонам его плоскости, оно никогда ничего не поймет. Чтобы начать постигать "третье измерение", двумерное существо, живущее на плоскости, должно представить себе пространственно свои временные понятия, то есть перенести свое время в пространство.

Чтобы получить только искру правильного представления о нашем мире, оно должно будет совершенно перестроить все свои идеи о мире, -- переоценить все ценности, пересмотреть все понятия, объединяющие понятия разъединить, разъединяющие соединить и, главное, создать бесконечно много новых.

Если мы поставим на плоскость двумерного существа пять пальцев нашей руки, то это будет для него пять отдельных явлений.

Попробуем представить себе мысленно, какую огромную умственную эволюцию должно проделать плоское существо, чтобы понять, что пять отдельных явлений на его плоскости -- это концы пальцев руки большого, деятельного и разумного существа -- человека.

Если мы ясно представим себе всю трудность нарисовать всего человека, со всем богатством его жизненных функций и психической и духовной жизни, по одному только отпечатку его пальцев, то мы поймем трудность постигнуть трехмерный мир для плоского существа.

Разобрать подробно шаг за шагом, как плоское существо переходило бы к пониманию нашего мира, лежащего для него в области таинственного третьего измерения, то есть частью в прошедшем, частью в будущем, -- было бы в высшей степени интересно... но, может быть, совершенно не нужно. Чтобы постигнуть мир трех измерений, плоское существо прежде всего должно перестать быть двумерным -- то есть должно само стать трехмерным, или, иначе говоря, должно почувствовать интересы жизни в трехмерном пространстве. Почувствовав интересы этой жизни, оно уже этим самым отойдет от своей плоскости и никогда не будет в состоянии на нее вернуться. Все больше и больше входя в круг бывших для него раньше совершенно непостижимыми идей и понятий, оно уже станет не двумерным существом, а трехмерным.

ГЛАВА VII

Невозможность математического определения измерений. -- Почему математика не чувствует измерений? -- Полная условность изображения измерений степенями. -- Возможность представить себе все степени на линии. -- Кант и Лобачевский. -- Различие неэвклидовой геометрии и метагеометрии. -- Где должны мы искать объяснения трехмерности мира, если верны идеи Канта? -- Не заключаются ли условия трехмерности мира в нашем воспринимательном аппарате, в нашей психике?

Разобрав теперь "отношения, которые несет в себе самом наше пространство", мы должны вернуться к вопросу о том, что же в действительности представляют собой измерения пространства? И почему их три?

Самым странным для нас должно представляться то, что мы не можем определить трехмерность математически.

Мы плохо сознаем это, и это кажется парадоксом, потому что мы все время говорим об измерении пространства, но это факт. Математика не чувствует протяжений пространства.

Возникает вопрос, как может такое тонкое орудие анализа, как математика, не чувствовать измерений, если они представляют собой какие-то реальные свойства пространства.

Говоря о математике, мы прежде всего должны признать, как основную предпосылку, что всякому математическому выражению соответствует отношение каких-то реальностей.

Если этого нет, если это не верно -- то нет математики. Это ее главная сущность, главное содержание. Выражать отношения, вот задача математики. Но отношения должны быть между чем-нибудь. Вместо алгебраических а, b и с всегда должно быть можно подставить какую-нибудь реальность. Это азбука всей математики. А, b и c -- это кредитные билеты, они могут быть настоящими, и могут быть фальшивыми, если за ними нет никакой реальности.

"Измерения" играют здесь очень странную роль. Если мы изобразим их алгебраическими знаками а, b и с, то они будут иметь характер фальшивых кредитных билетов. Эти а, b и с нельзя заменить никакими реальными величинами, которые выражали бы отношения измерений.

Обыкновенно изображают измерения степенями, первой, второй и третьей, то есть если линию называют а, то квадрат, стороны которого равны этой линии, называют а2, и куб, стороны которого равны этому квадрату, называют а3.

Это, между прочим, дало основание Хинтону строить теорию тессарактов, тел четырех измерений, а4. Но это чистая беллетристика. Прежде всего потому, что изображение "измерений" степенями совершенно условно. Все степени можно изобразить на линии. Возьмем отрезок а, равный пяти миллиметрам, -- тогда отрезок в 25 миллиметров будет его квадратом, то есть а2; а отрезок в 125 миллиметров будет кубом, то есть а3.

Как же понять, что математика не чувствует измерений, -- то есть что математически нельзя выразить разницу между измерениями?

Это можно понять и объяснить только одним -- именно, что этой разницы не существует.

И действительно, мы знаем, что все измерения в сущности тождественны, то есть каждое из трех измерений можно по очереди рассматривать, как первое, как второе, как третье и наоборот. Это уже ясно доказывает, что измерения не есть математические величины. Все реальные свойства вещи могут быть выражены математически в виде величин, то есть числами, показывающими отношение этих свойств к другим свойствам.

Но математика в вопросе об измерениях видит как будто больше нас или дальше нас, через какие-то грани, которые останавливают нас, но не стесняют ее, -- и видит, что нашим понятиям измерений не соответствуют никакие реальности.

Если бы три измерения соответствовали действительно трем степеням, то мы имели бы право сказать, что только три степени относятся к геометрии, а все остальные отношения высших степеней, начиная с четвертой, лежат за геометрией.

Но у нас нет даже этого. Изображение измерений степенями совершенно условно.

Вернее сказать -- геометрия с точки зрения математики есть искусственное построение для разрешения задач на условных данных, выведенных, вероятно, из свойств нашей психики.

Систему исследования "высшего пространства" Хинтон называет метагеометрией, и он связывает с метагеометрией имена Лобачевского, Гаусса и других исследователей неэвклидовой геометрии.

Мы должны рассмотреть, в каком отношении к затронутым нами вопросам находятся теории этих ученых.

Хинтон выводит свои идеи из Канта и Лобачевского.

Другие, наоборот, противопоставляют идеи Канта идеям Лобачевского. Так, Роберто Бонола в "Неэвклидовой геометрии" говорит, что воззрение Лобачевского на пространство противоположно кантовскому. Он говорит:

Учение Канта рассматривает пространство как некоторую форму субъективного созерцания, необходимо предшествующую всякому опыту; учение Лобачевского, примыкающее скорее к сенсуализму и обычному эмпиризму, возвращает геометрию в область опытных наук. (Роберто Бонола. Неэвклидова геометрия. СПб., 1910, с. 77.)

Какой же взгляд правилен и в каком отношении стоят идеи Лобачевского к нашей проблеме? Вернее всего будет сказать: ни в каком отношении. Неэвклидова геометрия не есть метагеометрия, и неэвклидова геометрия стоит к метагеометрии в таком же отношении, как Эвклидова геометрия.

Результаты всей неэвклидовой геометрии, подвергшей переоценке основные аксиомы Эвклида и нашедшей свое наиболее полное выражение в работах Больяйя, Гаусса и Лобачевского, выражается в формуле: Аксиомы данной геометрии выражают свойства данного пространства.

Так, геометрия на плоскости принимает все три аксиомы Эвклида, то есть:

1. прямая линия есть кратчайшее расстояние между двумя точками;

2. каждую фигуру можно переносить на другое место, не нарушая ее свойств;

3. параллельные линии не встречаются.

(Эта последняя аксиома обыкновенно выражается по Эвклиду иначе).

В геометрии на сфере или на вогнутой поверхности верны только две первые аксиомы, так как меридианы параллельные у экватора у полюсов уже встречаются. Причем в геометрии на сфере сумма трех углов треугольника более двух прямых, а в геометрии на вогнутой поверхности -- меньше двух прямых.

В геометрии на поверхности с неправильной кривизной верна только первая аксиома, вторая -- о переносе фигур, уже невозможна, так как фигура, взятая в одном месте неправильной поверхности, может измениться при переносе на другое место. И сумма углов треугольника может быть и больше, и меньше двух прямых.

Таким образом, аксиомы выражают различие свойств различного рода поверхностей. Геометрическая аксиома есть закон данной поверхности.

Но что такое поверхность?

Заслуга Лобачевского в том, что он находил необходимым пересмотреть основные понятия геометрии. Но он никогда не шел так далеко, чтобы переоценить эти понятия с точки зрения Канта. В то же время он ни в каком случае не возражал против Канта. Поверхность в уме Лобачевского как геометра, была только средством обобщения некоторых свойств, в которых строилась та или другая геометрическая система, или обобщением свойств данных линий. О реальности или нереальности поверхности он, вероятно, совсем не думал.

Таким образом, с одной стороны, совершенно не прав Бонола, который приписывает Лобачевскому воззрения, противоположные кантовским, и близость к "сенсуализму" и "обычному эмпиризму", -- а с другой стороны, можно думать, что Хинтон совершенно субъективно приписывает Гауссу и Лобачевскому, что они открыли новую эру в философии.

Неэвклидова геометрия, в том числе и геометрия Лобачевского, не имеет никакого отношения к метагеометрии.

Лобачевский не выходит из сферы трех измерений.

Метагеометрия рассматривает сферу трех измерений как разрез высшего пространства. Из математиков ближе всех к этой идее стоял Риман, понимавший отношение времени к пространству.

Точка трехмерного пространства есть разрез метагеометрической линии. Линии, которые рассматривает метагеометрия, нельзя обобщить ни в какой поверхности. Это последнее, может быть, самое важное для определения различия геометрии (эвклидовой и неэвклидовой) и метагеометрии. Метагеометрические линии нельзя рассматривать как расстояние между точками в нашем пространстве. И нельзя представить себе образующими какие-либо фигуры в нашем пространстве.

Рассмотрение возможных свойств линий, лежащих вне нашего пространства, их углов и отношений этих линий и углов к линиям, углам, поверхностям и телам нашей геометрии и составляет предмет метагеометрии.

Исследователи неэвклидовой геометрии не могли решиться отойти от поверхности. В этом есть что-то прямо трагическое. Посмотрите, какие поверхности придумывал Лобачевский при своих исследованиях 11-го постулата Эвклида (о параллельных линиях, то есть собственно об углах, образуемых линией, пересекающей две параллельные) -- одна из его поверхностей похожа на поверхность лопастей вентилятора*, другая на поверхность воронки. Но отойти от поверхности совсем, бросить ее раз и навсегда, представить себе, что линия может быть не на поверхности, то есть что ряд линий параллельных или близких к параллельным не может быть обобщен ни в какой поверхности и даже вообще в трехмерном пространстве, -- он не мог решиться. И поэтому -- и он и очень многие другие геометры, создавая неэвклидову геометрию, не могли выйти из трехмерного мира.

* Роберто Бонола. Неэвклидова геометрия, с. 112, 113.

Механика признает линию во времени, то есть такую линию, какую никак нельзя представить себе на поверхности или как расстояние между двумя точками пространства, -- эта линия берется в расчет при вычислении машин. Но геометрия никогда не касалась этой линии и имела дело всегда только с ее разрезами.

* * *

Теперь мы должны вернуться к вопросу: что такое пространство? -- и посмотреть, ответили ли мы на этот вопрос.

Ответом было бы точное определение и объяснение трехмерности пространства.

Этого мы сделать не могли. Трехмерность пространства осталась для нас такой же загадочной и непонятной, как прежде. По отношению к ней мы должны сделать одно из двух:

* или принять ее как данное и прибавить это данное к тем двум данным, которые мы установили вначале;

* или признать неправильность нашего метода рассуждения и попробовать другой метод.

Вообще говоря, исходя из принятых нами двух основных данных мира и сознания, мы должны установить, свойством чего является трехмерное пространство, свойством мира или свойством нашего познания мира.

Начав с Канта, который утверждает, что пространство есть свойство восприятия мира нашим сознанием, мы дальше уклонились от этой идеи и рассматривали пространство как свойство мира.

Мы допустили вместе с Хинтоном, что наше пространство в самом себе несет условия, которые позволяют нам установить его отношения к высшему пространству, и на основании этого предположения построили целый ряд аналогий, кое-что выяснивших для нас в вопросах пространства и времени и их взаимных отношений, но, как мы уже заметили, ничего не разъяснивших относительно главного вопроса о причинах трехмерности пространства.

Метод аналогий вообще довольно мучительная вещь. Вы ходите с ним по замкнутому кругу. Он помогает уяснить некоторые вещи и отношения вещей, но в сущности никогда и ни на что не дает прямого ответа. После долгих и многочисленных попыток разобраться в сложных вопросах при помощи аналогий, вы чувствуете тщетность всех ваших усилий, чувствуете, что с этими аналогиями ходите вдоль стены, -- и тогда вы начинаете испытывать прямо ненависть и отвращение к аналогиям и искать прямого пути, непосредственно ведущего туда, куда вам нужно.

Если мы хотим идти прямым путем, не уклоняясь от него, мы должны строго держаться основных положений Канта. Если же мы с точки зрения этих положений формулируем приведенную выше мысль Хинтона, то получится следующее: мы в себе самих несем условия нашего пространства и поэтому в себе же должны найти условия, которые позволили бы нам установить отношения нашего пространства к высшему.

Иначе говоря, мы должны в нашей психике, в нашем воспринимательном аппарате найти условия трехмерности мира -- и там же найти условия возможности мира высших измерений.

Поставив себе такую задачу, мы становимся на совершенно прямой путь и должны будем получить ответ на наш вопрос: что такое пространство и его трехмерность?

Каким образом можем мы подойти к решению этой задачи?

Совершенно ясно, что путем изучения нашего сознания и его свойств. Мы освободимся от всяких аналогий и станем на правильный и прямой путь к решению основного вопроса об объективности или субъективности пространства, если решим рассмотреть психические формы, в которых нами познается мир, -- и посмотреть нет ли соответствия между ними и трехмерной протяженностью мира. То есть не вытекает ли из известных нам свойств нашей психики это представление трехмерной протяженности мира с его свойствами.

ГЛАВА VIII

Наш воспринимательный аппарат. -- Ощущение. -- Представление. -- Понятие. -- Слова и речь. -- Искусство как язык будущего. -- В какой мере трехмерность мира зависит от свойств нашего воспринимательного аппарата? -- Что могло бы доказать эту зависимость? -- Где мы можем найти реальное подтверждение этой зависимости? -- Психика животных. -- В чем ее отличие от человеческой? -- Рефлекс. -- Раздражаемость клетки. -- Инстинкт. -- Приятное и неприятное. -- Эмоциональное мышление. -- Отсутствие понятий. -- Язык животных. -- Логика животных. -- Разные уровни психики животных. -- Гусь, кошка, собака и обезьянае

Для того чтобы точно выяснить отношение нашего "я" к внешнему миру и определить, что в нашем восприятии мира принадлежит миру и что принадлежит нам самим, мы должны обратиться к элементарной психологии и рассмотреть механизм нашего воспринимательного аппарата.

Основной единицей нашего восприятия является ощущение. Ощущение есть элементарная перемена в состоянии сознания, производимая, как нам кажется, какой-нибудь переменой в состоянии внешнего мира по отношению к нашему сознанию или переменой в состоянии нашего сознания по отношению к внешнему миру. Физическое тело является здесь частью внешнего мира. Так нас учит физика и психофизика. Мы не будем здесь входить в рассмотрение правильности или неправильности построений этих наук. Для нас достаточно определить ощущение как элементарную переменную в состоянии сознания, как элемент, то есть основную величину этой перемены. Испытывая ощущение, мы предполагаем, что оно является, так сказать, отражением каких-то изменений во внешнем мире.

Испытанные ощущения оставляют известный след в нашей памяти. Накопляясь, воспоминания ощущений начинают сливаться в сознании в группы по сходству, ассоциироваться, слагаться, противополагаться; ощущения, испытываемые обыкновенно в близкой связи одно с другим, будут возникать в памяти в такой же связи. И постепенно из воспоминаний ощущений образуются представления. Представления -- это, так сказать, групповые воспоминания ощущений. При образовании представлений ощущения группируются по двум ясно выраженным направлениям. Первое направление по характеру ощущений, -- так, ощущения желтого цвета будут соединяться с ощущением желтого цвета, ощущения кислого вкуса с ощущением кислого вкуса; и второе -- по времени получения ощущений. Когда в одну группу, образующую одно представление, входят разнообразные ощущения, испытанные одновременно, тогда воспоминание определенной группы ощущений приписывается общей причине. "Общая причина" проектируется во внешний мир как объект, причем предполагается, что данное представление отражает в себе реальные свойства этого объекта. Такое групповое воспоминание есть представление, например, представление дерева -- этого дерева. В группу входит зеленый цвет листьев, их запах, тень, шум ветра в ветвях и пр. и пр. Все это, вместе взятое, образует как бы фокус лучей, идущих из сознания, постепенно наводимый на внешний объект, иногда плохо, иногда хорошо совпадая с ним.

В дальнейшем усложнении психической жизни с воспоминаниями представлений происходит то же самое, что с воспоминаниями ощущений. Накопляясь, воспоминания представлений или "образы представления" ассоциируются по самым разнообразным линиям, слагаются, противополагаются, образуют группы и в конце концов дают понятия.

Так, из различных, испытанных в разное время (в группах) ощущений у ребенка возникает представление дерева (этого дерева), а затем из образов представления разных деревьев образуется понятие дерева, то есть не этого дерева, а дерева вообще.

* * *

Образование понятий ведет за собой образование слов и появление речи.

Начало речи может явиться на самой низкой ступени психической жизни, в период жизни ощущениями, и уже значительно усложниться в период жизни представлениями. Но, пока нет понятий, это не будет речь в настоящем значении этого слова.

На низших ступенях психической жизни известные ощущения могут выражаться известными звуками. Таким образом можно передавать общие впечатления страха, гнева, удовольствия. Эти звуки могут служить сигналами об опасности, призывным криком, просьбой, угрозой и т.п.

Но много сказать ими нельзя. Если слова или звуки выражают представления, как у детей, то это значит, что данный звук или данное слово обозначает только этот данный предмет. Для каждого нового подобного предмета должен быть другой новый звук или новое слово. Если говорящий обозначает одним и тем же звуком или словом разные предметы, то это значит, что или, по его мнению, это все один и тот же предмет, или он называет одинаково заведомо разные предметы. В обоих случаях его понять очень трудно. И такая речь не может служить образцом ясной речи. Например, если известным словом или звуком ребенок назовет дерево, имея в виду только это дерево, и совершенно не зная других деревьев, то новое дерево, которое он увидит, он назовет другим словом или будет думать, что это то же самое дерево. Речь, в которой "слова" соответствуют представлениям, состоит как бы из собственных имен, нарицательных имен в ней нет; при этом не только существительные, но и глаголы, и прилагательные, и наречия тоже имеют в ней характер "собственных имен", то есть приложимых только к данному действию, данному качеству, к данному свойству. Появление слов общего значения в речи означает появление понятий в сознании.

Речь состоит из слов, каждое слово выражает понятие. Понятие и слово в сущности одно и то же, -- только одно (понятие), так сказать, внутренняя сторона; другое (слово) -- наружная. Или, как говорит д-р Р. Бекк (R. Bucke, автор книги "Cosmic Coscinousness", о которой придется много говорить дальше): слово, (понятие) есть алгебраический знак вещи.

Тысячи раз было отмечено, -- говорит Бекк, -- что мозг мыслящего человека не превосходит по величине мозг не мыслящего человека, пропорционально тому, насколько умственная работа мыслителя превосходит умственную работу дикаря. Причина этого лежит в том, что мозгу Герберта Спенсера нужно было работать только немного больше, чем мозгу австралийского дикаря, -- по той причине, что Герберт Спенсер совершал свойственную ему и избранную им умственную работу при помощи знаков, заменявших понятия; тогда как дикарь совершает почти всю свою умственную работу при помощи громоздких представлений. Дикарь находится в положении астронома, делающего все свои вычисления при помощи арифметики; тогда как Спенсер находился в положении астронома, делающего свои вычисления при помощи алгебры. Первому придется исписать цифрами много больших листов бумаги и совершить колоссальный труд для того, чтобы получить такие же результаты, какие второму дадут вычисления, которые можно сделать на маленьком конверте с очень небольшой сравнительно затратой умственного труда.

В нашей речи слова выражают понятия или идеи. Идеями называются понятия более широкие, не представляющие группового знака однородных представлений, а охватывающие группы разнородных представлений или даже группы понятий; таким образом, идея есть сложное или отвлеченное понятие.

Кроме простых ощущений органов чувств -- цвета, звука, осязания, обоняния и вкуса, -- кроме простых эмоций удовольствия, неудовольствия, радости, страха, неожиданности, удивления, любопытства, смеха, гнева и многих других в нашем сознании проходят ряды сложных ощущений и высших (сложных) эмоций: моральной, эстетической, религиозной, интеллектуальной. Содержание эмоциональных переживаний, даже самых простых, не говоря уже о сложных, никогда целиком не укладывается в понятия или в идеи и поэтому никогда не может быть правильно и точно выражено в словах. Слова могут только намекнуть, навести на него.

Передача эмоциональных переживаний и эмоционального понимания составляет цель искусства. В сочетаниях слов, в их смысле, в ритме, в музыке, в сочетании смысла, ритма и музыки; в звуках, в красках, в линиях, в формах -- люди стараются выразить и передать то, чего они не могут выразить и передать просто в словах.

* * *

Общий закон эволюции говорит нам, что если что-либо имеет низшие формы, то оно должно иметь высшие. Следовательно, если ощущение есть нечто низшее по отношению к представлению, представление -- нечто низшее по отношению к понятию, понятие нечто низшее по отношению к идее -- то это значит, что должно существовать или образоваться со временем нечто высшее по отношению к понятию или к идее.

И мы уже знаем это высшее, хотя для него еще нет признанного и общепринятого названия и его называют различно. Интуиция, может быть, самое подходящее слово. Творческая и эстетическая интуиция, как она проявляется в искусстве; моральная интуиция -- проявляющаяся в отношениях человека к другим людям, к обществу; интеллектуальная интуиция, проявляющаяся в неожиданном проникновении ума в физические и метафизические законы; религиозная интуиция, проявляющаяся в познании отношений человека к космосу и сознании космоса как целого.

Эти высшие виды интуиции нельзя смешивать с низшими видами интуиции, особенно сильно проявляющимися у животных, у дикарей, у которых не развито логическое мышление, и у всех людей в те моменты, когда не действует способность логического размышления.

Низшие виды интуиции образуются из слияния простых эмоций с представлениями.

Высшие виды интуиции образуются из слияния высших сложных эмоций с понятиями и идеями.

И если первые слова ребенка, выражающие представления, являются чем-то высшим по отношению к мяуканью кошки, выражающему ощущение, то и по отношению к нашим словам и к обыденной речи должно явиться нечто высшее. Это высшее мы видим в искусстве: в художественных символах и аллегориях, в "образах" и пр. Очевидно, что высшее должно развиваться дальше и давать возможность выражать все новые и новые ряды впечатлений, все более и более широкие круги идей и понятий одновременно с относящимися к ним эмоциональными тонами.

Эмоциональные тона жизни пока лучше всего выражает музыка, но зато она совсем не выражает понятий. Поэзия стремится выражать то и другое вместе.

В искусстве мы уже имеем первые опыты языка будущего. Искусство идет в авангарде психической эволюции.

Мы еще не вполне ясно отдаем себе отчет, в какие формы выльется развитие человеческих способностей. Но мы уже можем сказать, что формы сознания и способы выражения их непрерывно эволюционируют и кроме известных нам форм должны образовывать новые.

В настоящий момент у нас есть три единицы психической жизни -- ощущение, представление, понятие (и идея), и начинает образовываться четвертая единица -- высшая интуиция.

Теперь -- если идея Канта верна, если пространство с его характеристиками есть свойство нашего сознания, а не внешнего мира -- то трехмерность мира должна так или иначе зависеть от настоящего устройства нашего психического аппарата.

Вопрос конкретно можно поставить так: в каком отношении к трехмерной протяженности мира стоит тот факт, что в нашем психическом аппарате имеются, и именно в указанном отношении, -- ощущения, представления и понятия?

Мы обладаем таким психическим аппаратом, и мир трехмерен.

Как доказать, что трехмерность мира зависит от такого устройства нашего психического аппарата?

Несомненно, доказать или опровергнуть это можно бы было только при помощи опыта.

Если бы мы могли изменить свой психический аппарат и увидели бы при этом, что изменился мир кругом нас, то это было бы для нас доказательством зависимости свойств пространства от свойств нашего сознания.

Например, если бы мы могли к трем существующим у нас единицам психической жизни прибавить четвертую, то есть сделать высшую интуицию, существующую сейчас только в зачаточном виде, такой же определенной, точной и действующей согласно нашей воле, как понятие, -- и если бы при этом увеличилось число характеристик пространства, то есть если бы пространство из трехмерного стало четырехмерным, -- то это подтвердило бы наше предположение и доказало бы идею Канта, что пространство с его свойствами является формой нашего чувственного восприятия.

Или если бы мы могли уменьшить число единиц в нашей психической жизни и произвольно лишить себя или другого человека понятий, оставив психику действовать только представлениями и ощущениями, -- и если бы при этом уменьшилось число характеристик пространства в окружающем мире, то есть если бы мир для испытуемого субъекта стал из трехмерного двумерным, а при дальнейшем ограничении психического аппарата, то есть при лишении субъекта и представлений -- одномерным, -- то это подтвердило бы наше предположение, и мысль Канта могла бы считаться доказанной.

Таким образом, экспериментально идея Канта была бы доказана, если бы мы убедились, что для существа, обладающего одними ощущениями, -- мир одномерен; для существа, обладающего ощущениями и представлениями, -- мир двумерен; и для существа, обладающего сверх понятий и идей еще высшими формами познания, -- мир четырехмерен. То есть, говоря яснее, положение Канта о субъективности представления пространства можно бы было считать доказанным: а) если бы для существа, обладающего одними ощущениями, весь наш мир со всем его разнообразием форм казался одной линией; если бы Вселенная этого существа имела одно измерение, то есть если бы это существо было одномерным по свойствам своего восприятия; и б) если бы для существа, кроме способности испытывать ощущения обладающего еще способностью образовывать представления, мир имел бы двумерную протяженность, -- то есть если бы весь наш мир с голубым небом, с облаками, с зелеными деревьями, с горами и с пропастями -- казался ему одной плоскостью; если бы Вселенная этого существа имела только два измерения, то есть если бы это существо было двумерным по свойствам своего восприятия.

Короче -- положение Канта будет доказано, если мы увидим, что число характеристик мира изменяется для субъекта в зависимости от изменения его психического аппарата.

К сожалению, такой опыт проделать невозможно, -- ограничивать произвольно свой или чужой психический аппарат мы не умеем. Поэтому мы должны искать другие способы доказательства.

Если невозможен опыт, -- может быть, возможно наблюдение.

Мы должны поставить вопрос: нет ли на свете существ с психикой выше или ниже в нужном нам отношении?

Существ с психикой выше нашей, существующих в условиях аналогичных с нашими, мы не знаем. Но существа с психикой ниже нашей, несомненно, есть -- это животные.

Мы не знаем только, ограничена ли психика животных именно так, как нам нужно, -- и должны внимательно разобрать все, что мы по этому вопросу знаем.

Говоря вообще, в чем заключается отличие психики животного от психики человека -- мы знаем очень плохо; в обычной "разговорной" психологии не знаем совсем. Обыкновенно мы совсем отрицаем у животных рассудок или, наоборот, приписываем им свою собственную психологию, только "ограниченную", но как и в чем, мы не знаем, -- и тогда мы говорим, что у животных не разум, а инстинкт, то есть как будто какой-то не сознающий себя, а автоматический аппарат. Вообще, что именно значит инстинкт, мы представляем себе очень плохо. Я говорю не только о публике, но и о "научной" психологии.

Попробуем разобрать, что такое инстинкт и какова психика животного.

Прежде всего рассмотрим действия животного и определим, чем они отличаются от наших. Если это действия инстинктивные, то что это значит?

Какие действия бывают вообще и чем они различаются?

Мы различаем у живых существ действия рефлективные, инстинктивные, сознательные и автоматические.

Рефлективные действия -- это просто ответы движением, реакции на внешние раздражения, происходящие всегда одинаковым образом, безотносительно к полезности или неполезности, к целесообразности или нецелесообразности их в данном случае. Начало их и их законы вытекают из простой раздражаемости клетки.

Что такое раздражаемость клетки и каковы эти законы?

Раздражаемость клетки называется ее способность отвечать движением на внешние раздражения.

Опыты с простейшими живыми одноклеточными организмами (как морская звезда, амеба) показали, что раздражаемость действует в строго определенных законах.

Клетка отвечает движением на внешнее раздражение.

Сила ответного движения увеличивается при увеличении силы раздражения, но точной пропорциональности установить не удалось.

Для того чтобы вызвать ответное движение, раздражение должно быть достаточно сильно.

Всякое испытанное раздражение оставляет в клетке некоторый след, делающий ее более восприимчивой к новым раздражениям. Это мы видим из того, что на повторное раздражение одинаковой силы клетка отвечает более сильным движением, чем на первое. И если раздражение повторяется дальше, то клетка будет отвечать на них все более и более сильными движениями, до известного предела. Дойдя до этого предела, клетка как бы устает и начинает на то же самое раздражение отвечать все более и более слабыми реакциями. Клетка как бы привыкает к раздражению. Оно делается для нее частью постоянного окружающего, и она перестает на него реагировать, так как она вообще реагирует только на перемены постоянных условий.

Если раздражение настолько слабо, что оно не вызывает ответного движения, то оно все-таки оставляет в клетке некоторый невидимый след. Это мы видим из того, что, повторяя эти слабые раздражения, можно добиться того, что клетка начнет реагировать на них.

Таким образом, в законах раздражаемости мы видим как бы зачатки способностей памяти, усталости и привычки. Клетка производит иллюзию если не сознающего и рассуждающего, то во всяком случае помнящего, привыкающего и устающего существа. Если нас почти обманывает клетка, то насколько легче обмануть нас животному с его сложной жизнью.

Но вернемся к анализу действий.

Рефлективными действиями организма называются такие действия, в которых или весь организм, или его отдельные части действуют как клетка, то есть в пределах закона раздражаемости.

Такие действия мы наблюдаем и у человека, и у животных. Человек весь вздрагивает от неожиданного холода или прикосновения. Его веко мигает от быстрого приближения или прикосновения какого-нибудь предмета. Свободно висящая нога сидящего человека двигается вперед от удара по сухожилию ниже колена. Эти движения совершаются помимо сознания, могут совершаться вопреки сознанию. Обыкновенно сознание воспринимает их как уже совершившийся факт. И эти движения не непременно целесообразны. Нога все равно двигается вперед от удара по сухожилию, далее если впереди будет нож или огонь.

Инстинктивными действиями называются действия целесообразные, но совершаемые без сознания выбора и без сознания цели.

Они появляются с появлением чувственного тона ощущения, то есть с того момента, когда с ощущением начинает быть связано сознаваемое чувство удовольствия или страдания. И ими управляет, по прекрасному выражению Уэльса, pleasure-pain guidance of the animal life, то есть "удовольствие-страдание, руководящее животной жизнью".

Действительно, до появления самосознания, то есть человеческого интеллекта, во всем животном царстве "действия" управляются стремлением получить или удержать наслаждение или избегнуть страдания. Шопенгауэр не признавал другого наслаждения, кроме избавления от страдания, и находил, что одно страдание управляет всей животной жизнью. Но эта мысль чересчур парадоксальна и по существу неверна. Наслаждение и страдание не есть различные степени одного и того же. И наслаждение не есть только и всегда прекращение страдания. В нем есть не только погашение минуса, но и активный плюс. Вкус наслаждения от прекращения страдания и самостоятельного наслаждения совершенно различен.

Мы можем совершенно уверенно сказать, что инстинкт есть удовольствие-страдание, которое, как положительный и отрицательный полюсы электромагнита, толкая и притягивая животное то в ту, то в другую сторону, заставляет его совершать целые сложные ряды действий, иногда настолько целесообразных, что они кажутся сознательными; и не только сознательными, но основанными на предвидении будущего, на каком-то почти ясновидении, как перелеты птиц, витье гнезд для не появившихся еще птенцов, нахождение дороги на юг осенью и на север весной и т.п.

Но все эти действия в действительности объясняются одним инстинктом, то есть подчинением удовольствию-страданию.

Периодами, в которых тысячелетия могут считаться днями, путем отбора у всех животных выработался тип, живущий по линиям этого подчинения. Это подчинение целесообразно, то есть результаты его ведут к нужной цели. Почему это так -- вполне понятно. Это не может быть иначе. Потому что иначе данный вид не мог бы жить и давно вымер бы. Инстинкт -- руководитель его жизни. Но это только пока инстинкт целесообразен. Как только он перестает быть целесообразным -- он делается руководителем смерти, и вид быстро вымирает. Нормально -- "удовольствия-страдания" приятны и неприятны не для той пользы или вреда, которые они приносят, а вследствие этого.

Влияния, оказавшиеся полезными для данного вида во время растительной жизни, с переходом в животную начинают ощущаться как приятные, вредные влияния как неприятные.

У двух разных видов одно и то же влияние -- скажем, известная температура -- может быть для одного полезным и приятным, для другого вредным и неприятным.

Ясно поэтому, что подчинение "удовольствию-страданию" должно быть целесообразно. Приятное приятно, потому что оно полезно, неприятное неприятно, потому что оно вредно.

Следующей ступенью за инстинктивными являются действия сознательные и автоматические.

Сознательным действием называется такое, которое известно совершающему субъекту до своего совершения, -- такое действие, которое совершающий субъект может назвать, определить, объяснить, указать его причину и цель -- раньше совершения. Иногда сознательные действия совершаются так быстро, что кажутся бессознательными. Но все-таки это сознательное действие, если совершающий его субъект знает, что он делает.

Автоматические действия -- это действия, бывшие раньше сознательными у данного субъекта и от частого повторения ставшие привычными и совершающиеся без сознания.

Автоматические, заученные действия дрессированных животных были раньше сознательными не у животного, а у учившего его человека. Такие действия кажутся часто совершенно сознательными, но это полная иллюзия. Животное помнит порядок действий, и поэтому его действия кажутся обдуманными и целесообразными. И они действительно были обдуманы, но не им.

Автоматические действия часто смешиваются с инстинктивными, -- на самом деле они похожи друг на друга, но в то же время между ними огромная разница. Автоматические действия создаются субъектом в течение его собственной жизни. И они, прежде чем стать автоматическими, должны долгое время быть у него (или у другого лица) сознательными. Инстинктивные действия создаются в течение жизни вида, и способность к ним в готовом виде передается путем наследственности.

Автоматические действия можно назвать инстинктивными действиями, выработанными данным субъектом для себя. Инстинктивные действия нельзя назвать автоматическими, выработанными данным видом, потому что они никогда не были сознательными у отдельных индивидуумов данного вида, а образовались из ряда сложных рефлексов.

Теперь, установив вкратце различие между действиями, мы должны вернуться к поставленному вопросу: чем отличается психика животных от человеческой.

Мы знаем, что животные не говорят так, как мы.

Раньше мы показали, что обладание речью неразрывно связано с обладанием понятиями. Следовательно, мы можем сказать, что животные не обладают понятиями.

Верно ли это и возможно ли обладание инстинктивным разумом без обладания понятиями?

Все, что мы знаем об инстинктивном разуме, говорит нам, что он действует, обладая одними только представлениями и ощущениями, а на низших ступенях обладая одними ощущениями. Сознание, мыслящее представлениями, должно быть инстинктивным разумом, то есть зависеть от эмоций. Только эмоции дают ему возможность производить тот выбор между имеющимися налицо представлениями, который со стороны производит впечатление суждения и умозаключения. В действительности животное не обдумывает своих поступков, а живет эмоциями, подчиняясь в каждый данный момент той эмоции, которая в данный момент сильнее. Хотя, конечно, в жизни животного бывают очень острые моменты, когда перед ним стоит необходимость выбора из известного ряда представлений. Тогда его действия в данный момент могут показаться совершенно обдуманными. Например, животное, поставленное в опасность, действует часто удивительно осторожно и умно. Но в действительности действия животного руководствуются только эмоциями. Раньше было показано, что эмоции целесообразны, и подчинение им у нормального существа должно быть целесообразно. Всякое представление животного, всякий образ воспоминания связан с каким-нибудь эмоциональным ощущением или эмоциональным воспоминанием, никаких неэмоциональных, холодных мыслей и образов в душе животного нет. А если есть, то они бездеятельны, не способны подвинуть его ни на какой поступок.

Таким образом, все действия животных, иногда очень сложные, целесообразные и на вид разумные, мы можем объяснить, не предполагая у животных существования понятий, суждений и умозаключений. Наоборот, мы должны признать, что у животных нет понятий. Доказательством этого служит то, что у них нет речи.

Если взять двух людей разных национальностей, разных рас, не знающих языка друг друга, и поселить их вместе, они сейчас же найдут способ объясняться. Один нарисовал пальцем круг, другой рядом нарисовал другой круг. Вот они уже и установили, что могут понимать друг друга. Если между людьми поставить толстую каменную стену, это им тоже не помешает. Один стукнул три раза, другой в ответ стукнул три раза, -- сообщение установлено. Идея сообщения с жителями другой планеты основана именно на проекте световых сигналов. На земле должен быть устроен огромный светящийся круг или квадрат. Его должны заметить с Марса или откуда-нибудь там и ответить таким же сигналом. С животными мы живем рядом, а установить такого сообщения не можем. Очевидно, расстояние между нами больше и разница глубже, чем между людьми, разделенными незнанием языка, каменными стенами и огромными расстояниями.

* * *

Другим доказательством отсутствия у животного понятий может служить неспособность животного действовать рычагом. То есть неспособность животного самостоятельно прийти к пониманию значения и действия рычага. Обыкновенное возражение, что животное не умеет действовать рычагом просто потому, что его органы -- лапы и пр. не приспособлены для таких действий, не выдерживает критики, потому что любое животное можно выучить действовать рычагом. Значит, тут дело не в органах. Просто животное не может само прийти к идее рычага.

Изобретение рычага сразу отделило первобытного человека от животных, и оно было неразрывно связано с появлением понятий. Психическая сторона понятия действия рычага состоит в построении правильного силлогизма. Не построив мысленно силлогизма, нельзя понять действия рычага. Не имея понятий, нельзя построить силлогизма. Силлогизм в сфере психической буквально то же самое, что рычаг в сфере физической.

Действие рычагом так же сильно отличает человека от животных, как речь. Если бы на Землю смотрели какие-нибудь ученые марсиане и изучали бы ее объективно, в телескоп, издали, не слыша речи, не входя в субъективный мир обитателей Земли и не соприкасаясь с ним -- они разделили бы существа, живущие на Земле, на два разряда -- знакомых с действием рычага и незнакомых с действием рычага.

Психология животных для нас вообще очень туманна. Бесконечное количество наблюдений, сделанных над всеми животными от слонов до пауков, и бесконечное количество анекдотов об уме и сообразительности и о нравственных качествах животных ничего не меняют в этом. Мы представляем себе животных или живыми автоматами, или глупыми людьми. Мы слишком замкнулись в кругу своей психики. Мы не представляем себе другой и невольно думаем, что единственно возможный вид психики -- это такой, каким обладаем мы. Но это иллюзия, которая мешает нам понять жизнь. Если бы мы могли войти в психический мир животного, понять, как оно воспринимает, понимает и действует, мы увидели бы много необыкновенно интересного. Например, если бы мы могли представить себе, воссоздать мысленно логику животного, то это очень помогло бы нам понять нашу собственную логику и законы нашего мышления. Прежде всего, мы поняли бы условность и относительность наших собственных логических построений и вместе с тем условность всего нашего представления мира.

У животного должна быть очень своеобразная логика. Это, конечно, не будет логика в настоящем значении слова, потому что логика подразумевает существование логоса, то есть слова или понятия.

Наша обычная логика, которой мы живем, без которой "сапожник не сошьет сапога", сводится к простой схеме, формулированной Аристотелем в тех сочинениях, которые были изданы его учениками под общим заглавием Organon, то есть "орудие, инструмент" (мысли). Эта схема заключается в следующем:

А есть А

А не есть не А

Всякая вещь есть или А, или не А.

Яснее это можно изобразить так:

Я есть Я

Я не есть не Я

Все, что есть на свете, должно быть или Я, или не Я.

Логики, заключенной в этой схеме -- логики Аристотеля, вполне достаточно для наблюдения. Но для опыта ее недостаточно, потому что опыт идет во времени, а в формулах Аристотеля время в расчет не принимается. Это было замечено на самой заре установления нашего опытного знания, отмечено Роджером Бэконом и формулировано через несколько столетий его знаменитым однофамильцем лордом Фрэнсисом Бэконом в сочинении Nouum organum "Новое орудие" (мысли). Вкратце формулировку Бэкона можно свести к следующему.

То, что было А, будет А

То, что было не А, будет не А

Всякая вещь была и будет или А, или не А.

На этих формулах, сознаваемых или не сознаваемых, построен весь наш научный опыт, и на них же, собственно, построено шитье сапог, потому что если бы сапожник не был уверен, что купленная вчера кожа будет кожей завтра, то он бы, вероятно, не решился шить сапоги, а стал бы искать какой-нибудь более верной профессии.

Формулы логики, как Аристотеля, так и Бэкона, сами по себе выведены из наблюдения фактов, и ничего другого кроме содержания этих фактов в себе не заключают и заключать не могут. Это не есть законы мышления, а только законы внешнего мира, как он воспринимается нами, или законы нашего отношения к внешнему миру.

Если бы мы могли представить себе "логику" животного, то мы поняли бы его отношение к внешнему миру. Наша главная ошибка относительно душевного мира животных заключается в том, что мы приписываем им свою собственную логику. Мы думаем, что логика одна, что наша логика есть нечто абсолютное, существующее вне нас и помимо нас. Между тем это только законы отношения нашего специфического "я" к внешнему миру или законы, которые находит во внешнем мире наше специфическое "я". Другое "я" найдет другие законы.

Логика животного будет отличаться от нашей, прежде всего, тем, что она не будет общей. Она будет существовать для каждого случая, для каждого представления отдельно. Общих свойств, классовых, родовых и видовых признаков категорий для животного существовать не будет. Каждый предмет будет сам по себе, и все его свойства будут его специфическими свойствами.

Этот дом и тот дом -- это совершенно разные предметы для животного, потому что это свой дом, а то чужой. Мы, вообще говоря, узнаем предметы по признакам сходства, животное должно узнавать их по признакам различия. Всякий предмет оно помнит по тому его признаку, который имел для него наиболее эмоциональное значение. В таком виде -- то есть с эмоциональными тонами, представления сохраняются в памяти животного. Легко видеть, что такие представления сохранять в памяти гораздо труднее, и поэтому память животного обременена больше нашей, хотя по количеству знаний и по количеству того, что сохраняется в памяти, оно стоит много ниже нас.

Мы, раз увидев предмет, относим его к известному классу, роду и виду, подводим его под то или другое понятие и связываем его в уме с каким-нибудь "словом", то есть алгебраическим знаком, потом с другим, определяющим и т.д.

Животное не имеет памяти, у него нет этой умственной алгебры, при помощи которой мы мыслим. Оно должно знать данный предмет и запомнить его со всеми его признаками и особенностями. Ни один забытый признак уже не вернется. Тогда как для нас все признаки подразумеваются в понятии, с которым мы связали этот предмет. И мы можем найти его в памяти по любому его признаку.

Из этого ясно, что память животного отягощена больше нашей и что именно это есть главная причина, мешающая умственной эволюции животного. Его ум слишком занят. Ему некогда двигаться вперед. Можно остановить умственное развитие ребенка, заставляя его заучивать наизусть ряды слов и ряды цифр. В таком положении находится животное. Это и объясняет тот странный факт, что животное умнее в молодости.

У человека расцвет интеллектуальной силы приходится на зрелый возраст, очень часто даже на старость. У животного как раз наоборот. Оно восприимчиво только в молодости. К зрелому возрасту его развитие останавливается и к старости, несомненно, идет назад.

Логика животного, если мы попытаемся выразить ее в формулах подобных формулам Аристотеля и Бэкона, будет такова:

Формулу А есть А животное поймет. Оно скажет: Я есть Я и т.п. Но формулы А не есть не А оно уже не поймет. Не А -- это уже понятие. Животное скажет так:

Это есть это

То есть то

Это не то.

Или:

Этот человек есть этот человек (свой)

Тот человек есть тот человек (чужой)

Этот человек не тот (чужой -- это не свой).

Дальше нам еще придется вернуться к логике животных. Пока нам нужно было только установить, что психология животных очень своеобразна и коренным образом отличается от нашей. И она не только своеобразна, но и очень разнообразна.

Среди известных нам животных, далее среди домашних животных, психологические различия так велики, что ставят их на совершенно различные плоскости. Мы не замечаем этого и ставим всех в одну рубрику -- "животные".

Гусь наступил лапой на арбузную корку, тянет ее носом и не может вытащить, а поднять лапу у него не хватает соображения.

Этo значит, что его психика настолько туманна, что он плохо знает свое собственное тело, плохо отличает его от других предметов. Ни с собакой, ни с. кошкой этого произойти уже не может. Свое тело они уже знают прекрасно. Но в отношениях к внешним предметам собака и кошка сильно различаются.

Я наблюдал собаку, "очень умного" сеттера. Когда у нее сбивался коврик, на котором она спала, и ей было неловко лежать, она понимала, что неудобство вне ее и что оно заключается в коврике, и именно в положении коврика, -- и она хватала его зубами и вертела, и возила туда и сюда, и при этом ворчала, и вздыхала, и стонала, пока кто-нибудь не приходил помочь ей. Но сама расправить коврик она никогда не могла.

У кошки не явилось бы даже подобного вопроса. Кошка хорошо знает свое тело, но все вне себя она принимает как должное. Исправлять внешний мир, приспособлять его для своего удобства кошке никогда не приходит в голову. Поэтому, если бы что-нибудь было не так с ее постелью, кошка сама вертелась бы сотни раз, пока не улеглась бы удобно, -- или пошла бы и легла в другом месте.

Обезьяна, конечно, легко разостлала бы себе коврик.

Вот четыре психологии совершенно различных. И это только один пример. Таких примеров можно набрать сотни. А между тем для нас все это одно животное. Мы смешиваем вместе очень много различного, наши "деления" очень часто неправильны, и это мешает нам разобраться в самих себе.

ГЛАВА IX

Восприятие мира человеком и животным. -- Иллюзия животного и отсутствие у него контроля над восприятиями. -- Мир движущихся плоскостей. -- Углы и кривые как движение. -- Третье измерение как движение. -- Двумерный вид нашего трехмерного мира для животных. -- Животное как реальное двумерное существо. -- Низшие животные как одномерные существа. -- Время и пространство улитки. -- Чувство времени как неясное чувство пространства. -- Время и пространство собаки. -- Изменение мира при изменении психического аппарата. -- Доказательство проблемы Канта. -- Трехмерный мир -- иллюзорное представление

Мы установили огромную разницу, существующую между психикой человека и животного. Разница эта, несомненно, должна сильно влиять на восприятие животным внешнего мира. Но как и в чем7 Это именно то, чего не знаем и что мы должны постараться установить.

Для этого мы должны еще раз вернуться к нашему восприятию мира и рассмотреть детально, как мы воспринимаем мир, а затем посмотреть, как должно воспринимать мир животное со своей ограниченной психикой.

Прежде всего мы должны отметить, что по отношению к внешнему виду и форме мира восприятие у нас самое неправильное. Мы знаем, что мир состоит из тел, но мы видим и осязаем всегда только одни поверхности. Мы никогда не видим и не осязаем тела. Тело -- это уже понятие, составленное из ряда представлений путем рассуждения и опыта. Для непосредственного ощущения существуют только одни поверхности. Ощущения тяжести, массы, объема, которые мы мысленно связываем с "телом", на самом деле связаны для нас с ощущениями поверхностей. Мы только знаем, что это ощущение поверхностей идет от тела, но самого тела мы никогда не ощущаем. Может быть, можно назвать "ощущением тела" сложное ощущение поверхностей, веса, массы, плотности, сопротивления и пр. Но мы должны мысленно связать все эти ощущения в одно и назвать это общее ощущение телом. Непосредственно мы ощущаем только поверхности и затем отдельно вес, сопротивление и пр. Тела, как такового, мы никогда не ощущаем.

Но мы знаем, что мир состоит не из поверхностей, знаем, что видим мир неправильно. Знаем, что никогда не видим мир, как он есть, даже не в философском смысле этого выражения, а в самом обыкновенном геометрическом. Мы никогда не видели куба, шара и т.п., а всегда только поверхности. Зная это, мы мысленно исправляем то, что видим. За поверхностями мыслим тело. Никогда не можем даже представить себе тела. Не можем представить себе куба или шара не в перспективе, а сразу со всех сторон.

Ясно, что мир не существует в перспективе, однако мы его иначе видеть не можем. Мы видим только в перспективе, то есть при восприятии искажаем мир нашим глазом.

И мы знаем, что искажаем его. Знаем, что он не таков, каким мы его видим. И мысленно мы непрерывно поправляем то, что видит глаз. подставляем реальное содержание под те символы вещей, которые показывает нам наше зрение.

Наше зрение -- сложная способность. Оно состоит из зрительных ощущений плюс память осязательных ощущений. Ребенок старается ощупать все, что видит, -- нос своей няньки, луну, "зайчика" на стене. Только постепенно он научается одним зрением различать близкое и далекое. Но мы знаем, что и в зрелом возрасте мы очень легко подвергаемся оптическим иллюзиям.

Отдаленные предметы мы видим плоскими, то есть еще более неправильно, потому что рельеф -- это все-таки символ, указывающий на какое-то свойство предметов. Человек на большом расстоянии рисуется нам силуэтом. Это происходит потому, что на большом расстоянии мы никогда ничего не осязаем и глаз не был приучен замечать различия поверхностей, на близком расстоянии ощущаемые кончиками пальцев.

Мы никогда не можем, хотя бы на очень небольшом пространстве, увидать часть внешнего мира так, как она есть, то есть так, как мы ее знаем. Мы никогда не можем увидать письменный стол или шкаф сразу, со всех сторон и внутри. Наш глаз известным образом искажает внешний мир для того, чтобы мы, поглядев кругом, могли определить положение предметов относительно себя. Но посмотреть на мир не со своей точки мы никогда не можем. И никогда не можем увидать его правильно, не искаженным нашим зрением.

Рельеф и перспектива -- это искажение предмета нашим глазом. Это оптическая иллюзия, обман зрения. Куб в перспективе -- это условный знак трехмерного куба. И все, что мы видим, это только условное изображение того условно-реального трехмерного мира, который изучает наша геометрия, а не самый этот мир. На основании того, что мы видим, мы должны догадываться, что это в действительности есть. Мы знаем, что то, что мы видим, -- неправильно, и представляем себе, то есть мыслим мир не таким, каким видим. Но если бы у нас не было сомнения в правильности нашего зрения, если бы мы думали, что мир такой и есть, каким мы его видим, то, очевидно, мы представляли бы себе его и мыслили совсем иначе. Мир был бы для нас иным.

Способность делать поправки к тому, что видит глаз, непременно требует обладания понятиями, так как поправки производятся путем рассуждения, невозможного без понятий.

Не обладая способностью делать поправки к тому, что видит глаз, мы бы видели мир иным, то есть многое, что есть, мы видели бы неправильно, не видели бы многого, что есть, и видели бы очень многое, чего в действительности вовсе нет.

Прежде всего, мы видели бы огромное количество несуществующих движений.

Всякое наше собственное движение, для непосредственного ощущения, связано с движением всего кругом нас. Мы знаем, что это движение иллюзорно, но мы видим его как реальное. Предметы поворачиваются перед нами, бегут мимо нас, обгоняют друг друга. Дома, мимо которых мы тихо идем, медленно поворачиваются; если мы идем быстро, они тоже поворачиваются быстро; деревья неожиданно вырастают перед нами, бегут и исчезают.

Эта кажущаяся одушевленность предметов вместе со сновидениями давала и дает главную пищу сказочной фантазии.

И "движения" предметов в этих случаях бывают очень сложными. Посмотрите, как странно ведет себя полоска хлеба перед окном вагона, в котором вы едете. Она подбегает к самому окну, останавливается, медленно поворачивается кругом себя и бежит в сторону. Деревья в лесу бегут явно с разной скоростью, одно обгоняя другое.

Целые пейзажи иллюзорного движения. А солнце, которое до сих пор на всех языках "восходит" и "заходит" -- и "движение" которого некогда так страстно защищалось.

Все это так представляется для нас. И хотя мы уже знаем, что эти движения иллюзорны, мы все-таки видим их и порой обманываемся. Насколько больше иллюзий видели бы мы, если бы не могли разбираться умом в причинах, их производящих, и считали бы, что все существует именно так, как мы видим?

Я вижу, значит, это есть!

Это утверждение -- главный источник всех иллюзий. Правильно нужно говорить:

Я вижу, значит, этого нет! Или по крайней мере: я вижу, значит, это не так!

Но мы можем сказать последнее, а животное не может. Для него что оно видит, то и есть. Оно должно верить тому, что видит.

Каким же для него является мир?

Мир для животного является рядом сложных движущихся поверхностей. Животное живет в мире двух измерений, его Вселенная имеет для него свойство и вид поверхности. И на этой поверхности для него идет огромное количество всевозможных движений самого фантастического характера.

Почему для животного мир будет являться поверхностью?

Прежде всего, потому, что он для нас является поверхностью.

Но мы знаем, что мир не поверхность, а животное этого знать не может. Оно принимает все таким, каким оно ему кажется. Поправлять то, что говорит глаз, оно не может -- или не может в такой мере, как мы.

Мы можем мерить по трем направлениям, свойство нашего ума позволяет нам это. Животное может мерить только по двум направлениям одновременно. Никогда сразу по трем. Это зависит оттого, что, не обладая понятиями, оно не в состоянии отложить в уме меры первого направления, измеряя второе и третье.

Поясним это точнее.

Представим себе, что мы измеряем куб. При измерении куба в трех направлениях нужно, измеряя одно направление, два другие держать в уме, помнить. А в уме их можно держать только в виде понятий, то есть только связав с разными понятиями, наклеив на них разные ярлыки. Так, наклеив на два первые направления ярлычки длины и ширины, можно мерить вышину. Иначе невозможно. Как представления две первые меры куба совершенно тождественны и непременно сольются в уме в одно. Животное не обладает понятиями, не может на две первые меры куба наклеить ярлычки длины и ширины. Поэтому в тот момент, когда оно начнет мерить вышину куба, две первые меры сольются в нечто одно. Животное, меряющее куб, обладая одними представлениями, без понятий, будет похоже на кошку, которую я раз наблюдал. Она растащила своих котят -- их было штук пять или шесть -- по разным комнатам и не могла собрать их вместе. Она хватала одного, приносила и клала рядом с другим. Потом бежала отыскивать третьего, приносила и клала его к двум первым, но сейчас же хватала первого и уносила его в другую комнату, клала там рядом с четвертым, потом опять бежала сюда, хватала второго и тащила его куда-то к пятому и т.д., и т.д. Кошка билась со своими котятами целый час, искренно мучилась и ничего не могла сделать. Было ясно, что у нее не хватало понятий запомнить, сколько всего котят.

Объяснить себе отношение животного к измерению тела в высшей степени важно.

Все дело в том, что животное видит одни поверхности. (Это мы можем сказать с полной уверенностью, потому что сами видим только поверхности.) Видя одни поверхности, животное может представлять себе только два измерения. Третье измерение, рядом с первыми двумя, оно должно бы было уже мыслить, то есть это измерение должно быть понятием. Но понятий у животного нет. Третье измерение является тоже как представление. Поэтому в момент его появления два первых представления неизбежно сливаются в одно. Различия между двумя измерениями животное видит. Различия между тремя оно видеть не может. Это различие нужно уже знать. А для того чтобы знать, нужно обладать понятиями.

Тождественные представления должны у животного сливаться в одно, как для нас сливаются в одно два одновременных, одинаковых явления, происходящих в одной точке. Для него это будет одно явление, как для нас одно явление все одинаковые, одновременные явления, происходящие в одной точке.

Таким образом, животное будет видеть мир как поверхность и измерять эту поверхность только по двум направлениям.

Как же объяснить, что животное, находясь в двумерном мире или видя себя в двумерном мире, прекрасно ориентируется в нашем трехмерном мире? Как объяснить, что птица летает и вверх, и вниз, и прямо, и в стороны, по всем трем направлениям; лошадь прыгает через канавы и барьеры; собака и кошка, по-видимому, понимают свойства глубины и вышины одновременно с длиной и шириной?

Чтобы объяснить это, мы должны вернуться к основным началам психологии животных. Мы уже указывали раньше, что очень многие свойства предметов, которые мы запоминаем как общие родовые, видовые свойства, животное должно запомнить как индивидуальные свойства предметов. Разбираться в этом огромном запасе сохраняющихся в памяти индивидуальных свойств им помогает эмоциональный тон, соединяемый у них с каждым представлением и с каждым воспоминанием ощущения.

Животное знает, скажем, две дороги как совершенно отдельные явления, не имеющие между собой ничего общего; одно явление, то есть одна дорога, состоит из ряда определенных представлений, окрашенных в определенные эмоциональные тона; другое явление, то есть другая дорога, состоит из ряда других определенных представлений, окрашенных в другие тона. Мы говорим, что и то, и другое дорога. Одна в одно место, другая в другое. Для животного две дороги не имеют ничего общего. Но оно помнит все эмоциональные тона в их последовательности, связанные с первой дорогой и связанные со второй, и поэтому помнит обе дороги с их поворотами, с ямами, с заборами и т.д.

Таким образом, запоминание определенных свойств виденных предметов помогает животному ориентироваться в мире явлений. Но, как правило, перед новыми явлениями животное гораздо более беспомощно, чем человек.

Животное видит два измерения. Третье измерение оно постоянно ощущает, но не видит его. Оно ощущает его как нечто преходящее, как мы ощущаем время.

Поверхности, которые видит животное, обладают для него многими странными свойствами, прежде всего многочисленными и разнообразными движениями.

Как уже было сказано, для него должны быть совершенно реальными все иллюзорные движения, которые нам тоже кажутся реальными, но относительно которых мы знаем, что они иллюзорны; поворачивание дома, мимо которого мы идем, вырастание дерева из за угла, движение луны между облаками и пр.

Но кроме этого для животного будет существовать много движений, которых мы даже не подозреваем. Дело в том, что очень многие совершенно неподвижные для нас предметы -- собственно, все предметы, должны казаться животному движущимися. И именно в этих движениях ему будет являться третье измерение тел, то есть третье измерение тел будет ему представляться движением.

* * *

Попробуем представить себе, как животное воспринимает предметы внешнего мира.

Предположим, что перед ним стоят: большой круг и рядом с ним большой шар того же диаметра.

Стоя прямо против них на известном расстоянии, животное будет видеть два круга. Начав обходить его кругом, оно заметит, что шар остается кругом, а круг постепенно суживается -- превращается в узкую полосу. При дальнейшем движении кругом полоска опять начинает расширяться и постепенно превратится в круг. Шар при движении кругом него не изменится. С ним начинают происходить странные феномены, когда животное приближается к нему.

Постараемся понять, как животное воспримет поверхность шара в отличие от поверхности круга.

Несомненно одно, что оно воспримет сферическую поверхность иначе, чем мы. Мы воспринимаем выпуклость или сферичность как общее свойство многих поверхностей. Животное по свойству своего психического аппарата должно воспринять сферичность как индивидуальное свойство данного шара. Чем же должна казаться сферичность в качестве индивидуального свойства данного шара?

С полной уверенностью можно сказать, что сферичность представится животному в виде движения поверхности, которую оно видит.

При приближении животного к шару должно произойти нечто вроде следующего: поверхность, которую животное видит, приходит в быстрое движение. Ее центр выдвигается, а все остальные точки удаляются от центра с быстротой, пропорционально их расстоянию от центра (или квадрату расстояния от центра).

Именно таким образом животное должно ощущать сферическую поверхность.

Похоже на то, как мы ощущаем звук.

На известном расстоянии от шара животное видит плоскость. Приближаясь и дотрагиваясь до какой-нибудь точки на шаре, оно видит, что отношение всех других точек к этой точке изменилось в сравнении с тем, как должно бы было быть на плоскости, точно все остальные точки подвинулись, отступили в сторону. Дотрагиваясь до другой точки, он видит, что и от этой все остальные тоже отступили.

Это свойство шара будет казаться его движением, "вибрацией". Шар действительно будет похож на вибрирующую, колеблющуюся поверхность. Точно так же движением должен представляться животному всякий угол неподвижного предмета.

Видеть угол трехмерного предмета животное может, только двигаясь мимо него, и при этом ему будет казаться, что предмет повернулся, -- появилась новая сторона, а прежняя ушла или отодвинулась. Угол будет восприниматься как поворот, как движение предмета, то есть как нечто преходящее, временное, как перемена в состоянии предмета. Вспоминая раньше виденные углы, которые оно видело как движения тел, животное будет считать, что они уже прошли, кончились, исчезли -- что они б прошедшем.

Конечно, животное не может так рассуждать, но оно будет действовать, как будто оно так рассуждало.

Если бы животное могло подумать о тех явлениях (то есть об углах и кривых поверхностях), которые еще не входили в его жизнь, то, несомненно, оно представило бы себе их только во времени, то есть никакого реального существования у них в настоящий момент, когда они еще не появились, животное предположить не могло бы. И если бы оно могло выразить свое мнение о них, то оно сказало бы, что эти углы существуют в возможности, что они будут, но что сейчас их нет.

Угол дома, мимо которого она каждый день пробегает, для лошади есть явление, повторяющееся при известных обстоятельствах, но все-таки только происходящее во времени явление, а не пространственное и постоянное свойство дома.

Угол для животного должен быть временным явлением, а не пространственным, как для нас.

Таким образом, мы видим, что животном свойства нашего третьего измерения будет воспринимать как движения и относить эти свойства ко времени, то есть к прошедшему, или будущему, или к настоящему, то есть к моменту перехода будущего в прошедшее.

Это -- в высшей степени важное обстоятельство, в котором лежит ключ к пониманию нашего собственного восприятия мира, и поэтому мы должны остановиться на нем подробнее.

* * *

До сих пор мы брали высшее животное: собаку, кошку, лошадь. Теперь попробуем взять низшее. Возьмем улитку. Мы ничего не знаем о ее внутренней жизни, но, несомненно, ее восприятие очень мало похоже на наше. По всей вероятности, улитка обладает неясными ощущениями окружающего. Вероятно, она чувствует тепло, холод, свет, темноту, голод -- и она инстинктивно (то есть подталкиваемая pleasure-pain guidance -- руководящим удовольствием-страданием) тянется к необъеденному краю листа, на котором она сидит, и отодвигается от сухого листа. Ее движениями руководит удовольствие-страдание, она всегда стремится к одному и уходит от другого. Она всегда движется по одной линии. От неприятного к приятному. И по всей вероятности, кроме этой линии она ничего не сознает и не ощущает. Эта линия -- весь ее мир. Все ощущения, приходящие извне, улитка ощущает на этой линии своего движения. А приходят они из времени -- из возможных делаются настоящими. Вся наша Вселенная для улитки существует частью в возможности, или в будущем, частью в прошедшем -- то есть во времени. В пространстве лежит одна линия. Все остальное -- во времени. Более чем вероятно, что улитка не сознает своих движений, делая усилия всем телом, она движется вперед к свежему краю листа, но ей кажется при этом, что движется к ней лист, возникая в этот момент, появляясь из времени, как для нас появляется утро. Улитка -- это одномерное существо.

Высшее животное, собака, кошка, лошадь -- это двумерное существо. Для него пространство представляется поверхностью, плоскостью. Все вне этой плоскости лежит для него во времени.

Таким образом, мы видим, что высшее животное -- двумерное существо, сравнительно с одномерным выделило из времени еще одно измерение.

Мир улитки имеет одно измерение -- наши второе и третье измерения лежат для нее во времени.

Мир собаки имеет два измерения, наше третье измерение лежит для нее во времени.

Животное может помнить все "явления", которые оно наблюдало, то есть все свойства трехмерных тел, с которыми оно соприкасалось, но оно не может знать, что повторяющееся для него явление есть постоянное свойство тела трех измерений -- угол, или кривизна, или выпуклость.

Такова психология восприятия мира двумерным существом.

Для него каждый день будет всходит новое солнце. Вчерашнее солнце ушло и больше не повторится. Завтрашнее еще не существует.

Ростан не понял психологии "Шантеклера". Петух не мог бы думать, что он будит солнце своим криком. Солнце не засыпает для него. Оно уходит в прошедшее, исчезает, уничтожается, перестает быть. Завтра если будет, то будет новое солнце. Чтобы быть, оно должно не проснуться, а возникнуть, родиться. Шантеклер мог бы думать, что он создает, рождает солнце своим криком, что он заставляет его явиться, возникнуть из ничего, -- но он не мог бы думать, что он будит солнце. Это человеческая психология.

Для петуха каждое утро встает новое солнце, так же как для нас каждый день наступает новое утро, каждый год наступает новая весна.

Петух не мог бы понять, что солнце одно, одно и то же и вчера, и сегодня, -- точно так же, как, вероятно, мы не можем понять, что утро одно и весна одна.

Движение предметов, то, которое и для нас не иллюзорное, а реальное движение, как движение вращающегося колеса, катящегося экипажа, и т.п., для животного должно сильно отличаться от того движения, которое оно видит во всех неподвижных для нас предметах, от того движения, в виде которого ему является третье измерение тел.

Эти два рода движения будут для него несоизмеримы.

Угол или выпуклую поверхность животное будет в состоянии измерить, хотя и не понимая их настоящего значения и считая их движением.

Но настоящего движения, то есть того, которое есть движение для нас, оно никогда не будет в состоянии измерить. Для этого необходимо обладать нашим понятием времени и мерить все движения относительно какого-нибудь одного более постоянного, то есть сравнивая все движения с каким-нибудь одним. Животное этого сделать не может, не обладая понятиями. Поэтому реальные для нас движения предметов для него будут неизмеримы -- и, как неизмеримые, несоизмеримы с другими движениями, которые для него реальны и измеримы, а для нас иллюзорны -- ив действительности представляют собой третье измерение тел.

Последнее неизбежно. Если животное ощущает и измеряет как движение то, что не есть движение, то ясно, что оно не может одной и той же мерой мерить то, что есть и что не есть движение.

Но это не значит, что оно не может знать характера движений, идущих в нашем мире, и сообразоваться с ними. Наоборот, мы видим, что животное прекрасно ориентируется среди движений предметов нашего трехмерного мира. Тут ему на помощь приходит инстинкт, то есть способность, выработанная тысячелетиями подбора, действовать целесообразно без сознания цели. И животное прекрасно разбирается во всех идущих кругом него движениях.

Но, различая два рода явлений, два рода движения, животное одно из них должно объяснить непонятным ему внутренним свойством предметов, то есть, по всей вероятности, будет считать это движение результатом одушевленности предметов, а движущиеся предметы -- живыми.

Котенок играет с мячиком или со своим хвостом, потому что мячик или хвост убегают от него.

Медведь будет драться с бревном, пока бревно не сбросит его с дерева, потому что в раскачивающемся бревне ему чувствуется что-то живое и злобное.

Лошадь путается куста, потому что куст неожиданно повернулся и махнул веткой.

В последнем случае куст мог даже совсем не двигаться -- бежала лошадь. Но ей показалось, что куст двигался, и, следовательно, он был живым.

По всей вероятности, все движущееся для животного живое. Почему собака так отчаянно лает на проезжающий экипаж? Для нас это не совсем понятно. Мы не видим, как вертится, гримасничает и вся перевертывается на глазах у собаки проезжающая пролетка.

Она вся живая -- колеса, верх, крылья, сиденье, седоки -- все это движется, перевертывается.

* * *

Попробуем теперь подвести итоги того, к чему мы пришли.

Мы установили, что человек обладает ощущениями, представлениями и понятиями, что высшие животные обладают ощущениями и представлениями, а низшие животные одними ощущениями. Заключение о том, что животные не имеют понятий, мы вывели главным образом из того, что у них нет слов и речи. Затем мы установили, что, не имея понятий, животные не могут постигнуть третьего измерения и видят мир как поверхность, то есть не имеют средств -- орудия -- для исправления своих неправильных ощущений мира. И дальше мы нашли, что, видя мир как поверхность, животные видят на этой поверхности очень много несущественных для нас движений. Именно как движения должны им представляться все те свойства тел, которые мы считаем свойствами их трехмерности. Так угол и сферическая поверхность должны представляться им движением плоскости. И затем мы пришли к выводу, что все, лежащее для нас, как постоянное, в области третьего измерения, животные должны считать преходящими вещами, случающимися с предметами, -- временными явлениями.

Таким образом, во всех своих отношениях к миру животное оказывается совершенно аналогичным предположенному нереальному двумерному существу, живущему на плоскости. Весь наш мир является для животного плоскостью, сквозь которую проходят явления, идущие по времени, или во времени.

Итак, мы можем сказать, что мы установили следующее: что при известном ограничении психического аппарата, воспринимающего внешний мир, должен для субъекта, обладающего этим аппаратом, изменяться весь вид и все свойства мира. И два субъекта, живущие рядом, но обладающие разными психическими аппаратами, должны жить в разных мирах, -- разными должны быть для них свойства протяженности мира. И мы видели условия, не придуманные, не сочиненные, а действительно существующие в природе, то есть психические условия жизни животных, при которых мир является то плоскостью, а то даже линией.

То есть мы установили, что трехмерная протяженность мира для нас зависит от свойств нашего психического аппарата; или что трехмерность мира не есть его свойство, а только свойство нашего восприятия мира.

Иначе говоря, трехмерность мира есть свойство его отражения в нашем сознании.

Если все это так, то очевидно, что мы реально доказали зависимость пространства от чувства пространства. И раз мы доказали существование чувства пространства низшего сравнительно с нашим, то этим мы доказали возможность чувства пространства высшего сравнительно с нашим.

И мы должны признать, что если у нас образуется четвертая единица мышления, так же отличающаяся от понятия, как понятие от представления, то одновременно с этим в окружающем нас мире явится для нас четвертая характеристика, которую мы геометрически можем назвать четвертым направлением или четвертым перпендикуляром, потому что в этой характеристике будут заключаться свойства предметов, перпендикулярные всем нам известным и не параллельные ни одному из них. Иначе говоря, мы увидим или почувствуем себя в пространстве не трех, а четырех измерений, а в окружающих нас предметах и в наших собственных телах окажутся общие свойства четвертого измерения, которых мы раньше не замечали -- или считали индивидуальными свойствами предметов (или их движением), подобно тому, как животные считают движением предметов их протяжение по четвертому измерению.

И увидав или почувствовав себя в мире четырех измерений, мы увидим, что мир трех измерений реально не существует и никогда не существовал, -- что это было создание нашей фантазии, фантом, призрак, иллюзия, оптический обман, все, что угодно, только не реальность.

И все это совсем не "гипотеза", не предположение, а совершенно точный метафизический факт, такой же факт, как существование бесконечности. Позитивизму для своего существования нужно было бы как-нибудь уничтожить бесконечность или, по крайней мере, назвать ее "гипотезой", которая может быть верна, а может быть и неверна. Но бесконечность не гипотеза, а факт. И такой же факт многомерность пространства и все, что она за собой влечет, то есть нереальность всего трехмерного.

ГЛАВА Х

Пространственное понимание времени. -- Углы и кривые четвертого измерения в нашей жизни. -- Есть движение в мире или нет? -- Механическое движение и "жизнь". -- Биологические явления как проявления движений, идущих в высшем пространстве. -- Эволюция чувства пространства. -- Рост чувства пространства и уменьшение чувства времени. -- Переход чувства времени в чувство пространства. -- Идея времени как вытекающая из сравнения разных полей сознания. -- Затруднение со стороны наших понятий и нашего языка. -- Необходимость искать способ пространственного выражения временных понятий

Теперь, на основании всех сделанных заключений, мы должны постараться определить, каким образом мы можем увидать реальный четырехмерный мир, закрываемый для нас иллюзорным трехмерным миром. "Увидать" мы его можем двумя способами -- непосредственно ощутить при развитии "чувства пространства" и других высших способностей, о которых будет речь дальше, -- или понять мысленно, выяснив его возможные свойства путем рассуждения.

Раньше путем отвлеченного рассуждения мы пришли к заключению, что четвертое измерение пространства должно лежать во времени, то есть что время есть четвертое измерение пространства. Теперь мы нашли психологические доказательства этого положения. Сравнивая восприятие мира живыми существами разных порядков -- улиткой, собакой и человеком, -- мы видели, как различны для них свойства одного и того же мира -- именно те свойства, которые для нас выражаются в понятиях времени и пространства. Мы видели, что время и пространство должны ими ощущаться различно. То, что для низшего существа (улитки) есть время, для существа, стоящего ступенью выше (собаки), делается пространством, и время этого существа делается пространством для еще более высоко стоящего существа -- человека.

Это является подтверждением высказанного раньше предположения, что наша идея времени по существу своему сложная и что в ней заключаются, собственно, две идеи -- некоторого пространства и движения по этому пространству. Или еще точнее можно сказать, что соприкосновение с некоторым пространством, которое мы неясно сознаем, вызывает в нас ощущение движения по этому пространству -- и все это, вместе взятое, то есть неясное сознание некоторого пространства и ощущение движения по этому пространству, мы называем временем.

Это последнее подтверждает ту мысль, что не идея времени возникла из наблюдения движения, существующего в природе, а самое ощущение и идея движения возникли из существующего в нас "чувства времени", которое есть несовершенное чувство пространства, или граница, предел чувства пространства.

Улитка чувствует как пространство, то есть как нечто постоянное, -- линию. Остальной мир она чувствует как время, то есть как нечто вечно идущее.

Лошадь чувствует как пространство -- плоскость. Остальной мир она чувствует как время.

Мы чувствуем как пространство бесконечную сферу, остальной мир мы чувствуем как время.

Иначе говоря, всякое существо чувствует как пространство то, что охватывается его чувством пространства, остальное оно относит ко времени, то есть несовершенно чувствуемое относится ко времени. Или это можно еще определить так: всякое существо чувствует как пространство то, что оно при помощи своего чувства пространства способно представить себе вне себя в формах, -- то же, что оно не способно представить себе в формах, оно чувствует как время, то есть вечно идущим, непостоянным, настолько неустойчивым, что его в формах представить нельзя.

Чувство пространства -- есть способность представления в формах.

* * *

"Бесконечная сфера", в виде которой мы представляем себе мир, постоянно и непрерывно меняется, -- каждый следующий момент она уже не та, что была предыдущий. В ней идет постоянная смена\' картин, образов, отношений. Она для нас как бы экран кинематографа, через который быстро бегут отражения картин.

Но где же сами картины? Где свет, бросающий отражение на экран? Откуда приходят и куда уходят картины?

Если "бесконечная сфера" есть экран кинематографа, то наше сознание есть свет; проникая сквозь нашу психику, то есть сквозь запас наших впечатлений (картины), он бросает на экран их отражение, которое мы называем жизнью.

Но откуда идут к нам впечатления?

С того же экрана.

В этом и лежит самая главная непонятная сторона жизни, как мы ее видим. Мы же создаем ее, и мы же от нее берем все.

Представим себе человека, сидящего в обыкновенном кинематографическом театре. Представим себе, что он совершенно не знает устройства кинематографа, не знает о существовании фонаря за его спиной, прозрачных картин на движущейся ленте. Представим себе, что он хочет изучать кинематограф и начинает изучать то, что происходит на экране: записывать, фотографировать, наблюдать порядок, вычислять, строить гипотезы и т.п.

К чему он может прийти?

Очевидно, ни к чему, до тех пор, пока он не повернется к экрану спиной и не обратится к изучению причины появления картин на экране. Причины лежать в фонаре (то есть в сознании) и в движущихся лентах картин (в психике). Их и нужно изучать, желая понять "кинематограф".

Позитивная философия изучает один экран и картины, проходящие на нем. Поэтому для нее и остается вечной загадкой вопрос -- откуда приходят и куда уходят картины и почему они приходят и уходят, а не остаются вечно одни и те же.

Но кинематограф нужно изучать начиная с источника света, то есть с сознания, затем переходить к картинам на движущейся ленте и только потом изучать отражение.

* * *

Мы установили, что животное (лошадь, кошка, собака) должно воспринимать как движения, то есть как временные явления, неподвижные утлы и кривые третьего измерения.

Является вопрос: не воспринимаем ли мы как движения, то есть как временные явления, неподвижные углы и кривые четвертого измерения? Мы обычно говорим, что наши ощущения есть моменты осознания каких-то происходящих вне нас изменений, таковы звук, свет и пр., все "колебания эфира". Но что это за "изменения"? Может быть, никаких изменений в действительности нет. Может быть, нам только кажутся движениями, то есть изменениями, неподвижные стороны и углы каких-то вещей, находящихся вне нас, -- вещей, о которых мы ровно ничего не знаем.

Может быть, наше сознание, не будучи в состоянии при помощи органов чувств охватить эти "вещи" и представить их себе целиком, как они есть -- и схватывая только отдельные моменты своего соприкосновения с ними, строит себе иллюзию движения -- причем представляет себе, что движется что-то вне его, то есть что движутся "вещи".

Если так, то "движение" на самом деле может быть "производным" и возникать в нашем уме при соприкосновении его с вещами, которых он не охватывает целиком. Представим себе, что мы подъезжаем к незнакомому городу, и он медленно вырастает перед нами по мере приближения. И мы думаем, что он действительно вырастает, то есть что его раньше не было. Вот появилась колокольня, которой раньше не было. Вот исчезла река, которая долго была видна... Совершенно таково наше отношение ко времени, которое постепенно приходит, как будто возникая из ничего, и уходит в ничто.

Всякая вещь лежит для нас во времени, и только разрез вещи лежит в пространстве. Переводя наше сознание с разреза вещи на те ее части, которые лежат во времени, мы получаем иллюзию движения самой вещи.

Можно сказать так: ощущение движения есть сознание перехода от пространства ко времени, то есть от ясного чувства пространства к неясному. И, исходя из этого, мы действительно можем признать, что мы воспринимаем как ощущения и проектируем во внешний мир как явления неподвижные углы и кривые четвертого измерения.

Нужно ли и можно ли признать на основании этого, что в мире совсем нет движения, что мир неподвижен и постоянен и что он кажется нам движущимся и эволюционирующим только потому, что мы смотрим на него сквозь узенькую щелку нашего чувственного восприятия?

Мы опять возвращаемся к вопросу, что такое мир и что такое сознание. Но теперь уже у нас начинает ясно формулироваться вопрос об отношении нашего сознания к миру.

Если мир есть Большое Нечто, обладающее сознанием самого себя, то мы -- лучи этого сознания, сознающие себя, но не сознающие целого.

* * *

Но есть ли движение?

Мы не знаем.

Если его нет, если это иллюзия, то мы должны искать дальше -- откуда могла возникнуть эта иллюзия.

Явления жизни, биологические явления, очень похожи на прохождение через наше пространство каких-то кругов четвертого измерения, кругов очень сложных, состоящих каждый из множества переплетающих линий.

Жизнь человека или другого живого существа похожа на сложный круг. Она начинается всегда в одной точке (рождение) и кончается всегда в одной точке (смерть). У нас есть полное основание предположить, что это одна и та же точка. Круги бывают большие и маленькие. Но они все начинаются и кончаются одинаково -- и кончаются в той же точке, где начались, то есть в точке небытия.

Что такое биологическое явление, явление жизни? На этот вопрос наша наука не отвечает. Это загадка. В живом организме, в живой клетке, в живой протоплазме есть нечто неопределенное, отличающее "живую материю" от мертвой. Мы познаем это нечто только по его функциям. Главная из этих функций, которой лишен мертвый организм, мертвая клетка, мертвая материя, -- это способность к самовоспроизведению.

Живой организм бесконечно умножается, подчиняя себе, вбирая в себя мертвую материю. Эта способность к продолжению себя и к подчинению себе мертвой материи с ее механическими законами есть необъяснимая функция "жизни", показывающая, что жизнь не есть просто комплекс механических сил, как пытается утверждать позитивная философия.

Это положение, что жизнь не есть комплекс механических сил, подтверждается еще несоизмеримостью явлений механического движения с явлениями жизни. Явление жизни не может быть выражено в формулах механической энергии, в калориях тепла или в пудосилах. И явление жизни не может быть создано искусственно физико-химическим путем.

Если мы будем рассматривать каждую отдельную жизнь как круг четвертого измерения, то это объяснит нам, почему каждый круг неизбежно уходит из нашего пространства. Это происходит потому, что круг неизбежно кончается в той же точке, где начался, -- и "жизнь" отдельного существа, начавшись рождением, должна кончиться смертью, которая есть возвращение к точке отправления. Но во время прохождения через наше пространство круг выделяет из себя некоторые линии, которые, соединяясь с другими, дают новые круги.

В действительности все это происходит, конечно, совсем не так, ничто не рождается, и ничто не умирает, но так представляется нам, потому что мы видим только разрезы вещей. В действительности круг жизни есть только разрез чего-то, и это что-то, несомненно, существует до рождения, то есть до появления круга в нашем пространстве, и продолжает существовать после смерти, то есть после исчезновения круга из поля нашего зрения.

Явления жизни для нашего наблюдения очень похожи на явления движения, как они являются для двумерного существа, и поэтому, может быть, это есть движения в четвертом измерении.

Мы видели, что двумерное существо будет считать движениями тел свойства трехмерности неподвижных тел и явлениями жизни -- реальные движения тел, идущие в высшем пространстве.

Иначе говоря, то движение, которое остается движением в высшем пространстве, для низшего существа представляется явлением жизни, а то, которое исчезает в высшем пространстве, превращаясь в свойство неподвижного тела, представляется ему механическим движением.

Явления "жизни" и явления "движения" так же несоизмеримы для нас, как для двумерного существа несоизмеримы в его мире два рода движений, из которых реален только один, а другой иллюзорен.

Об этом говорит Хинтон ("The Fourth Dimension", р. 77.):

В жизни есть нечто, не включенное в наше понятие механического движения. Может быть, это "нечто" есть движение по четвертому измерению.

Если мы посмотрим на это с самой широкой точки зрения, мы непременно увидим нечто поражающее в том факте, что, когда является жизнь, она дает начало ряду феноменов, совершенно отдельных от феноменов неорганического мира.

Исходя из этого, можно предположить, что те явления, которые мы называем явлениями жизни, есть движение в высшем пространстве. Те явления, которые мы называем механическим движением, есть явления жизни в пространстве, низшем сравнительно с нашим, а в высшем -- просто свойства неподвижных тел.

То есть если взять три рода существования -- двумерное, наше и высшее, то окажется, что "движение", которое наблюдается в двумерном пространстве, есть для нас свойство неподвижных тел; "жизнь", которая наблюдается в двумерном пространстве, -- есть движение, как мы наблюдаем его в нашем пространстве. И дальше -- движения в трехмерном пространстве, то есть все наши механические движения и проявления физико-химических сил -- свет, звук, тепло и пр. есть только ощущения нами каких-то непостижимых для нас свойств четырехмерных тел; а наши "явления жизни" есть движения тел высшего пространства, которые нам представляются рождением, ростом и жизнью живых существ. Если же предположить пространство не четырех, а пяти измерений, то в нем и "явления жизни", вероятно, окажутся свойствами неподвижных тел -- родов, видов, семейств, народов, племен и т.п., и движением будут казаться, может быть, только "явления мысли".

* * *

Мы знаем, что явления движения связаны с расходованием времени. И мы видим, как при постепенном переходе от низшего пространства к высшему уничтожаются движения, превращаясь в свойства неподвижных тел, то есть уничтожается расходование времени, -- уничтожается надобность во времени. Двумерному существу нужно время для объяснения самых простых явлений -- угла, подъема, ямы. Нам для объяснения таких явлений оно уже не нужно, но оно нужно для объяснения явлений движения и физических феноменов. В еще более высоком пространстве наши явления движения и физические феномены, вероятно, будут рассматриваться без всякого времени, как свойства неподвижных тел -- и как явления движения будут рассматриваться биологические явления -- рождения, роста, воспроизведения и смерти.

Таким образом, мы видим, как при расширении сознания отодвигается идея времени.

Видим ее полную условность.

Видим, что временем обозначаются характеристики высшего пространства сравнительно с данным, -- то есть характеристики представления высшего сознания сравнительно с данным.

Для одномерного существа все признаки двумерного, трехмерного, четырехмерного пространства и дальше лежат во времени, это все время. Для двумерного существа время включает в себя признаки трехмерного, четырехмерного и пр. пространств. Для человека, для трехмерного существа, время включает в себя признаки четырехмерного пространства и дальше.

Таким образом, по мере расширения и повышения сознания и форм восприятия увеличиваются признаки пространства и уменьшаются признаки времени.

Иначе говоря, рост чувства пространства идет за счет уменьшения чувства времени. Или молено сказать так, что чувство времени есть несовершенное чувство пространства (то есть способность несовершенного представления) и, совершенствуясь, оно переходит в чувство пространства, то есть в способность представления в формах.

Если мы далее очень отвлеченно представим себе Вселенную на основании выясненных здесь принципов, то, конечно, это будет совсем не та Вселенная, в которой мы привыкли себя представлять. Она, прежде всего, совершенно не будет зависеть от времени. Все будет существовать в ней всегда. Это будет Вселенная вечного теперь индийской философии, -- Вселенная, в которой не будет ни прежде, ни после, в которой будет только одно настоящее, известное или неизвестное.

Хинтон чувствует, что при расширении чувства пространства наш взгляд на мир должен совершенно измениться, и он говорит об этом в книге "Новая эра мысли":

Понятие, которое мы получим о Вселенной, без сомнения, будет так же отлично от настоящего, как система Коперника отличается от гораздо более приятного взгляда на широкую неподвижную землю под огромным сводом. В самом деле, любое понятие о нашем местонахождении будет более приятно, чем мысль о существовании на вертящемся шаре, брошенном в пространство и летящем там без всяких средств сообщения с другими обитателями Вселенной.

Что же представляет собой мир многих измерений -- что такое тела многих измерений, линии и стороны которых воспринимаются нами как движение?

Нужна большая сила воображения, чтобы хотя на одно мгновение выйти из границ наших представлений и увидеть мысленно мир в других категориях.

Представим себе какой-нибудь предмет, скажем книгу, вне времени и пространства. Что будет значить последнее? Если взять книгу вне времени и пространства, то это будет значить, все все книги, когда-либо существовавшие, существующие и имеющие существовать, существуют вместе, то есть занимают одно и то же место и существуют одновременно, образуя собой как бы одну книгу, включающую в себя свойства, характеристики и признаки всех книг, возможных на свете. Когда мы говорим просто книга, мы имеем в виду нечто, обладающее общими признаками всех книг, -- это понятие. Но та книга, о которой мы говорим сейчас, обладает не только общими признаками, но и индивидуальными признаками всех отдельных книг.

Возьмем другие предметы: стол, дерево, дом, человека. Представим себе их вне времени и пространства. Мы получим предметы, обладающие каждый таким огромным, бесконечным числом признаков и характеристик, что постигнуть их человеческому уму совершенно немыслимо. И если человек своим умом захочет постигнуть их, то он непременно должен будет как-нибудь расчленить эти предметы, взять их сначала в каком-нибудь одном смысле, с одной стороны, в одном разрезе их бытия. Что такое, например, "человек" вне времени и пространства. Это все человечество, человек как вид -- Homo Sapiens, но в то же время обладающий характеристиками, признаками и приметами всех отдельных людей. Это и я, и вы, и Юлий Цезарь, и заговорщики, убившие его, и газетчик на углу, мимо которого я прохожу каждый день, -- все цари, все рабы, все святые, все грешники -- все, вместе взятые, слившиеся в одно нераздельное существо -- человека. Можно ли нашим умом понять и постигнуть такое существо?

* * *

Что же такое движение? Почему мы ощущаем его, если его нет?

О последнем очень красиво говорит М. Коллинз в поэтической "Истории года".

...Все истинное значение земной жизни состоит лишь во взаимном соприкосновении между личностями и в усилиях роста. То, что называется событиями и обстоятельствами и что считается реальным содержанием жизни, -- в действительности лишь условия, которые вызывают эти соприкосновения и делают возможным этот рост.

В этих словах звучит уже совсем новое понимание реального.

Е. П. Блаватская в своей первой книге "Isis unveiled" ("Разоблаченная Изида") коснулась того же вопроса об отношении жизни ко времени и к движению. Она писала:

Как наша планета каждый год оборачивается вокруг Солнца, в то же самое время каждые двадцать четыре часа оборачиваясь вокруг своей оси -- и таким образом проходя по меньшим кругам внутри большого, так и работа меньших циклических периодов начинается и совершается вместе с великим циклом.

Переворот в физическом мире, согласно древним доктринам, сопровождается подобным же переворотом в мире интеллекта -- духовная -- эволюция мира идет циклами, подобно физической.

Так, мы видим в истории правильное чередование прилива и отлива человеческого прогресса. Великие царства и мировая империя, достигнув завершающей точки своего величия, опять нисходят вниз; и только достигнув низшей точки, человечество останавливается и опять начинает свое восхождение, и при этом высота его подъема каждый раз увеличивается по закону восходящей прогрессии циклов.

Разделение истории человечества на золотой век, серебряный, медный и железный -- это не простой вымысел. Мы видим то же самое в литературе всех народов. За веком великого вдохновения и бессознательной производительности следует век критицизма и сознания. Первый доставляет материал для анализирующего и критического интеллекта другого.

Так же и все великие души, которые подобно гигантским башням возвышаются в истории человечества, как Будда и Иисус в царстве духовных побед или Александр Македонский и Наполеон в царстве физических побед, были только отраженными образами человеческих типов, существовавших десятки тысяч лет тому назад и воспроизведенных таинственными силами, управляющими судьбами мира.

Нет ни одной выдающейся индивидуальности во всех летописях священной или обыкновенной истории, прототипа которой мы не могли бы найти в полу фaнтacтичecкиx-полуреальных преданиях древних религий и мифологий. Как звезда, сверкая на неизмеримом расстоянии от земли в безграничной необъятности неба, отражается в тихой воде озера, так образ людей доисторических времен отражается в периодах, охватываемых нашей историей.

Как наверху, так и внизу. Что было, то будет опять. "Как на небе, так и на земле". ("Isis unveiled", v. 1, pp. 34-35).

Все, что говорится о новом понимании временных отношений, поневоле выходит очень туманно. Это происходит потому, что наш язык совершенно не приспособлен для пространственного выражения временных понятий. У нас нет для этого нужных слов, нет нужных глагольных форм. Строго говоря, для передачи этих новых для нас отношений нужны какие-то совсем другие формы -- не глагольные. Язык для передачи новых временных отношений должен быть язык без глаголов. Нужны совершенно новые части речи, бесконечное количество новых слов. Пока, на нашем человеческом языке, мы можем говорить "о времени" только намеками. Его истинная сущность невыразима для нас.

Мы никогда не должны забывать об этой невыразимости. Это признак истины, признак реальности. То, что может быть выражено, не может быть истинно.

Все системы, говорящие об отношении человеческой души ко времени -- идеи загробного существования, перевоплощения, кармы, это все символы, стремящиеся передать отношения, не могущие быть выраженными прямо вследствие бедности и слабости нашего языка. Их невозможно понимать буквально, так же как нельзя понимать буквально художественные символы и аллегории. Нужно искать их скрытого значения, того, которое не может быть выражено в словах.

ГЛАВА XI

Анализ явлений. -- Что определяет для нас разные роды явлений? -- Способы и формы перехода явлений одного порядка в другой. -- Явления движения. -- Явления жизни. -- Явления сознания. -- Центральный вопрос нашего познания мира: какой род явлений первоначален и производит другие? -- Может ли лежать движение в начале всего? -- Законы перехода энергии. -- Простой переход и освобождение скрытой энергии. -- Различная освобождающая сила разных родов явлений. -- Сила механической энергии, сила живой клетки и сила идеи. -- Феномены и ноумены нашего мира

Род явлений определяется для нас -- во-первых, нашим способом их познания и, во-вторых, формой перехода одних явлений в другие.

По способу нашего познания их и по форме их перехода в другие мы различаем три рода явлений.

Явления движения (то есть все физические, химические и механические явления).

Явления жизни (биологические и физиологические явления).

Явления сознания (психические и духовные явления).

Явления движения, то есть перемены в состоянии тел, мы (как нам кажется) познаем при помощи наших органов чувств или аппаратов. В действительности это только проекция предполагаемых причин наших ощущений. Физика признает существование очень многих явлений, которые никогда не наблюдались ни органами чувств, ни аппаратами, -- таково "молекулярное движение".

Явления жизни непосредственно не наблюдаются. Мы не можем проектировать их, как причину определенных ощущений. Но известные группы ощущений заставляют нас предполагать присутствие явлений жизни, под группами явлений движения. Можно сказать, что известная группировка физических явлений заставляет нас предполагать присутствие явлений жизни. Мы определяем причину явлений жизни как нечто неуловимое для чувств и аппаратов и несоизмеримое с причинами физических ощущений. Признаком наличности явлений жизни служит способность воспроизведения организмом, то есть размножение в тех же формах.

Явления сознания: мысли, желания -- мы познаем в себе непосредственным ощущением -- субъективно. О существовании их в других заключаем по аналогии с собой, на основании их проявления в поступках и на основании того, что узнаем путем общения при помощи речи.

* * *

Явления движения (то есть физические, химические и механические явления) целиком переходят одно в другое. Теплоту можно перевести в свет, давление -- в движение и т.п. -- любое физическое явление можно создать из других физических явлений; любое химическое соединение можно создать синтетическим путем, соединив в должных пропорциях и при должных физических условиях составные части. Но явления физические не переходят в явления жизни. Никаким комбинированием физических условий наука не может создать жизнь, точно так же как химическим синтезом она не может создать живой материи, протоплазмы. Мы можем сказать" какое количество угля нужно для того, чтобы получить известное количество теплоты, нужное для того, чтобы превратить данное количество льда в воду. Но мы не можем сказать, какое количество угля нужно, чтобы создать жизненную энергию, при помощи которой одна живая клетка образует другую живую клетку. Точно так же явления физические, химические и механические не могут сами по себе образовать явления сознания, то есть мысли. Если бы было иначе, то вращающееся колесо при затрате известной энергии или в течение известного времени создало бы идею. Между тем мы прекрасно знаем, что колесо может вращаться хоть миллионы лет и никакой идеи из него не получится. Таким образом, мы видим, что явления движения коренным образом отличаются от явлений жизни и сознания.

Явления жизни переходят в другие явления жизни, умножаются в них бесконечно и переходят в физические явления, создавая целые ряды механических и химических комбинаций. Явления жизни проявляются для нас в физических явлениях и при их наличности.

Явления сознания ощущаются субъективно и переходят в физические явления и в явления жизни, обладая огромной потенциальной силой. Мы знаем, что в основе нашей производительной силы лежит желание, то есть психическое состояние или явление сознания. Желание обладает огромной потенциальной силой. Из соединенного желания мужчины и женщины может возникнуть целый народ. В основе деятельной, созидательной, творческой силы человека, могущей изменить течение рек, соединять моря, прорезывать горы, -- лежит воля, то есть тоже психическое состояние или явление сознания. Таким образом, явления сознания обладают по отношению к физико-химическим механическим явлениям еще большей комбинирующей силой, чем явления жизни, и способны влиять на биологические явления, то есть создавать явления жизни, чего не могут делать явления движения.

Позитивная философия утверждает, что все три рода явлений происходят от движения, что все три рода явлений в сущности своей -- движение. Если даже держаться этого взгляда, то все-таки необходимо признать, что это три различных рода движения, несоизмеримые между собой и не переходящие одно в другое в любом порядке.

Явления физические, биологические и психические (или духовные) мы не можем мерить одной меркой. Вернее сказать, что явления жизни и явления сознания мы совсем не можем мерить. И только относительно первых, то есть явлений движения, думаем, что можем их мерить. Хотя это тоже очень гадательно.

Во всяком случае, мы знаем несомненно, что ни явлений жизни, ни явлений сознания мы не можем выразить в формулах физических явлений -- и вообще никаких формул у нас для них нет.

Желая уяснить себе отношение разных родов явлений между собою, мы должны более подробно рассмотреть законы их перехода одно в другое.

Прежде всего нужно взять физические явления и подробно изучить все условия и свойства их перехода одно в другое.

В статье о Вундте ("Северный вестник", 1888) А. Л. Волынский, излагая положения физиологической психологии Вундта, пишет:

Действия ощущения вызываются действиями раздражения. Но оба эти действия вовсе не должны быть равны. Искрой от папироски можно сжечь целый город. Надо понять, почему это возможно. Положите доску на ребро какого-нибудь предмета наподобие весов, чтобы она находилась в равновесии. На обе стороны доски поставьте теперь равные гири. Гири не упадут, хотя они будут стремиться упасть, они уравновешивают друг друга. Снимем с одной стороны доски самую маленькую гирю, тогда другая сторона перетянет, и доска упадет, то есть сила тяжести, существовавшая раньше как невидимое стремление, сделается видимою движущею силою. Если же мы положим доску с гирями на землю, то сила тяжести не будет производить действия. Но она все-таки не уничтожается. Она только перейдет в другие силы.

Те силы, которые только стремятся произвести движение, называются связанными или жертвами силами. Силы, действительно обнаруживающиеся определенными движениями, называются свободными или живыми силами, но между свободными силами нужно еще отличать силы развязывающие, освобождающие от сил развязанных, освобожденных.

Между освобождением силы и ее переходом в другую -- существует огромная разница.

Если один вид движения переходит в другой, количество свободной силы остается тем же. Напротив, когда одна сила освобождает другую, количество свободной силы изменяется. Свободная сила раздражения развязывает связанные силы нерва. И это освобождение связанных сил нерва совершается в каждой точке нерва. Первое движение растет, как пожар, как снежная лавина, увлекающая за собой все новые и новые сугробы снега. Вот почему действие (явление) ощущения не должно быть вовсе равно действию раздражения.

Посмотрим шире на отношение освобождаемых и освобождающих сил в разных родах явлений.

Мы увидим, что иногда ничтожное количество физической силы может освободить огромное, колоссальное количество тоже физической энергии.

Но все, какое только мы можем собрать количество физической силы, не в состоянии освободить капельки живой энергии, нужной для самостоятельного существования микроскопического живого организма.

Сила, заключающаяся в живых организмах -- жизненная сила, -- способна освобождать бесконечно большие количества энергии (чем сила движения), как жизненной, так и просто физической.

Микроскопическая живая клетка способна распространяться бесконечно, эволюционировать в новые виды, покрывать растительностью материки, заполнять водорослями океаны, строить острова из кораллов, оставлять после себя мощные пласты каменного угля и пр. и пр.

Относительно скрытой энергии, заключающейся в явлениях сознания, то есть в мыслях, чувствах, в желаниях и в воле, мы видим, что количество ее еще более неизмеримо, еще более безгранично. Из личного опыта, из наблюдения, из истории мы знаем, что идея, чувство или воля могут, проявляясь, освобождать бесконечные количества энергии, создавать бесконечные ряды явлений. Идея может действовать века и тысячелетия и только расти и углубляться, вызывая все новые и новые ряды явлений, освобождая все новую и новую энергию. Мы знаем, что мысли продолжают действовать и жить, когда самое имя человека, создавшего их, превратилось в миф, как имена основателей древних религий, творцов бессмертных поэтических произведений древности, героев, вождей, пророков. Их слова повторяются бесчисленным количеством уст. Идеи разбираются, комментируются. Сохранившиеся произведения переводятся, печатаются, читаются, заучиваются наизусть, декламируются, ставятся на сценах, иллюстрируются. И это не только великие произведения мировых гениев. Какое-нибудь одно маленькое стихотворение может жить тысячелетия, заставляя сотни людей работать для себя, служить себе, передавать себя дальше.

Посмотрите, сколько потенциальной энергии в каком-нибудь маленьком стихотворении Пушкина или Лермонтова. Эта энергия действует не только на чувства людей, но самим своим существованием действует на их волю. Посмотрите, как живут и не хотят умирать слова, мысли и чувства полуфантастического Гомера -- и сколько "движения" вызвало за время своего существования каждое его слово.

Несомненно, что в каждой мысли поэта заключается огромный потенциал силы, подобный потенциалу, заключающему в куске угля или в живой клеточке, но бесконечно более тонкий, невесомый и могущественный.

Это замечательное соотношение явлений может быть выражено так, что чем дальше данное явление от видимого и осязаемого -- от физического, -- чем дальше оно от материи, тем больше в нем скрытой силы, тем большее количество явлений оно может произвести, повлечь за собой, тем большее количество энергии оно может освободить и тем меньше оно зависит от времени.

* * *

Если связать все сказанное с принципом физики, что количество энергии постоянно, то мы должны точнее определить, что во всех предыдущих положениях говорилось не о создании новой энергии, а об освобождении скрытой силы. Причем мы нашли, что освобождающая сила жизни и мысли бесконечно больше освобождающей силы механического движения и химических влияний. Микроскопическая живая клеточка сильнее вулкана -- идея сильнее геологического переворота.

Установив эти различия между явлениями, попробуем посмотреть, что представляют из себя явления, взятые сами по себе, независимо от нашего восприятия и чувствования их.

Мы сразу увидим, что об этом мы ничего не знаем.

Мы знаем явление постольку, поскольку оно является раздражением, то есть поскольку оно вызывает ощущение.

Позитивная философия в основе всех явлений видит механическое движение. Но гипотеза вибрирующих атомов или единиц движения -- электронов и круговорота движения, различные комбинации которого создают различные "явления", -- это только гипотеза, построенная на совершенно искусственном и произвольном предположении о существовании мира во времени и пространстве. Раз мы находим, что условия времени и пространства -- это только свойства нашего чувственного восприятия, мы совершенно уничтожаем всякую возможность гипотезы "движения" как основы всего, так как для движения необходимо пространство и время, то есть необходимо, чтобы условия пространства и времени были свойствами мира, а не свойствами сознания.

Таким образом, в действительности о явлении мы ничего не знаем,

Мы знаем, что какие-то комбинации причин, действуя через посредство организма на наше сознание, производят ряд ощущений, сознаваемых как зеленое дерево. Но соответствует ли представление дерева реальной сущности причин, вызвавших эти ощущения, мы не знаем.

Вопрос об отношении явления к вещи в себе, то есть к сущности, которая за ним кроется, с давних времен составлял самую главную и самую трудную проблему философии. Можем ли мы, изучая явления, добраться до их причины, до самой сущности вещей? Кант определенно сказал: нет! -- изучая явления, мы даже не приближаемся к пониманию вещи в себе. И, признавая правильность взгляда Канта, мы, если мы желаем приблизиться к пониманию вещей в себе, должны искать совершенно другой метод, совершенно иной путь, чем тот, которым идет позитивная наука, изучающая явления или феномены.

ГЛАВА XII

Явная и скрытая сторона жизни. -- Позитивизм как изучение феноменальной стороны жизни. -- В чем заключается "двумерность" позитивной философии? -- Рассмотрение всего на одной плоскости, в одной физической последовательности. -- Ручьи, текущие под землей. -- Что может дать изучение жизни как феномена? -- Искусственный мир, который строит себе наука. -- Отсутствие в действительности законченных и отдельных явлений. -- Новое ощущение мира

В историях литературы рассказывают, что "Вертер", появившись, вызвал в Германии эпидемию самоубийств.

Что же вызвало эти самоубийства?

Представьте себе теперь, что является "ученый", который, заинтересовавшись фактом увеличения самоубийств, начинает изучать первое издание "Вертера" по методу точных позитивных наук. Он точно вывешивает книгу, измеряет ее самыми точными приборами, записывает число страниц, делает химический анализ бумаги и типографской краски, сосчитывает число строк на каждой странице, и число букв, и число знаков препинания, наконец, сосчитывает, сколько раз в "Вертере" встречается буква а, и сколько раз буква b, и сколько раз попадается вопросительный знак и пр. Словом, проделывает все то, что благочестивые мусульмане проделали с Кораном Магомета, -- и на основании своих исследований пишет трактат об отношении буквы А немецкого алфавита к самоубийствам.

Представим себе другого, который, заинтересовавшись историей живописи, решает поставить ее на строго научную почву и предпринимает длинную серию анализов красок картин знаменитых художников с целью определить причины различного действия на нас различных картин.

Представим себе дикаря, "изучающего" часы. Представим себе, что это умный дикарь и хитрый. Он разобрал часы и сосчитал все колесики и винтики, сосчитал число зубчиков на каждом колесике, знает часы вдоль и поперек. Единственно, чего не знает, -- зачем они существуют. И не знает, что стрелка обходит циферблат в половину суток, то есть что по часам можно узнать время.

Это все "позитивизм".

Мы чересчур привыкли к "положительным" методам и не замечаем, что часто они приходят к абсурдам и совершенно не ведут к цели, если мы ищем объяснения смысла чего-либо.

Дело в том, что для объяснения смысла позитивизм не годится. Природа для него закрытая книга, которую он изучает по внешности. В смысле изучения действия природы положительные методы идут очень далеко -- доказательство все бесчисленные успехи современной техники до воздухоплавания включительно. Но все на свете имеет свою определенную сферу действия. Позитивизм очень хорош, когда он ищет ответ на вопрос каким образом. Но когда он делает попытки ответить на вопросы почему и для чего, он становится комичным, потому что заходит не в свою сферу.

Правда, более серьезные позитивные мыслители отрицают всякую возможность ставить в "положительном исследовании" вопросы почему и для чего.

Искание смысла окрещено ироническим названием телеологии и признает граничащим с абсурдом. Это, конечно, вернее. Потому что телеология с позитивной точки зрения действительно абсурд. Но позитивная точка зрения не единственная возможная. Ошибка позитивизма в том, что он не видит ничего кроме себя и считает или все возможным для себя -- или невозможным очень многое, что вполне возможно, но не для него.

Человечество же никогда не перестает искать ответов на вопросы почему и для чего.

Позитивный ученый перед природой находится почти в положении дикаря среди библиотеки, полной ценных, редких книг. Книга для него вещь, известной величины и веса. Сколько бы он ни думал, для чего может служить эта странная вещь, он по ее внешности никогда не поймет, и содержание книги для него остается непостижимым ноуменом.

Но если человек знает о существовании содержания книги, ноумена, если он знает, что под видимыми явлениями кроется тайный смысл, то он в конце концов доберется до сути книги.

Для этого необходимо понимать идею содержания книги, то есть смысл вещи в себе.

Ученый, который находит таблички с иероглифами или клинообразными надписями на незнакомом языке, после большого труда разбирает их и прочитывает. И для того, чтобы прочитать их, ему необходимо только одно: необходимо знать, что эти значки представляют собой надпись. Пока он будет считать их простым орнаментом, внешним украшением табличек или случайным рисунком, не связанным со смыслом, -- до тех пор их смысл и значение будут для него абсолютно закрыты. Но стоит ему только предположить существование этого смысла, и возможность постижения уже открылась.

Нет шифра, которого нельзя бы было прочитать без всякого ключа. Но нужно знать, что это шифр. Это первое и необходимое условие. Без этого идти нельзя.

* * *

Идея существования явной и скрытой сторон жизни давно была знакома философии. Явления, или феномены, признавались только одной стороной мира, кажущейся, реально не существующей, возникающей в нашем сознании в момент нашего соприкосновения с реальным миром. Другая сторона, ноумены признавались реально существующими сами в себе, но недоступными для нашего восприятия.

Но не может быть большей ошибки, как считать мир, разделенный на феномены и ноумены, признавать феномены и ноумены чем-то отдельным одно от другого, существующими самостоятельно друг от друга и могущими быть познаваемыми одно помимо другого. Это полная философская безграмотность, ярче всего проявляющаяся в дуалистических спиритуалистических теориях. Разделение феноменов и ноуменов существует только в нашем познании. "Феноменальный мир" есть только наше неправильное представление о мире.

Как писал Карл Дюпрель: потусторонний мир есть только своеобразно созерцаемый мир посюсторонний ("Загадочность человеческого существа"). Правильнее было бы сказать, что посюсторонний мир есть своеобразно созерцаемый мир потусторонний.

И совершенно справедлива идея Канта, что изучение феноменальной стороны мира не приблизит нас к пониманию "вещей в себе". "Вещь в себе" -- это есть вещь так, как она существует сама по себе, без нас. "Феномен вещи" -- это есть вещь в таком виде, как мы ее воспринимаем.

Пример -- книга в руках безграмотного дикаря -- совершенно ясно показывает нам, что достаточно не знать о существовании ноумена вещи (то есть в данном случае содержания книги), и он никогда не обнаружит себя в феноменах. Но достаточно знать его, чтобы открылась возможность найти его при посредстве тех же феноменов, изучение которых без знания и существования ноумена было бы совершенно бесплодно.

Как для дикаря, изучающего феноменальную сторону часов, число колесиков и число зубчиков в каждом колесике, -- совершенно невозможно приблизиться к пониманию того, что такое часы, так и для позитивного ученого, изучающего внешнюю, проявляющуюся сторону жизни, навсегда остается скрытым ее тайный raison d\'etre и цель отдельных проявлений.

Для дикаря часы будут очень интересной, сложной, но совершенно бесполезной игрушкой. Приблизительно таким же, бесконечно более сложным, но так же неизвестно для чего существующим и неизвестно каким образом создавшимся механизмом, представляется человек взгляду ученого материалиста.

Мы рисовали себе, как непостижимы будут функции свечи и монеты для плоского существа, изучающего на своей плоскости два одинаковых кружка. Точно так же непонятны функции человека ученому, изучающему его, как механизм. Ясно, почему это так должно быть. Потому, что свеча и монета -- это не два одинаковых кружка, а два совершенно различных предмета, имеющих совершенно различное значение и применение в мире, высшем сравнительно с плоскостью, -- и человек не механизм, а нечто, имеющее цель и значение в мире, высшем сравнительно с видимым.

Функции свечи и монеты в нашем мире для предполагаемого плоского существа -- это недоступный ноумен. Ясно, что феномен кружка не может дать понятия о функции свечи и об отличии ее от монеты.

Но двумерное познание существует не только на плоскости. Материалистическая мысль пытается применять его к реальной жизни. Получаются курьезы, истинное значение которых, к сожалению, для многих непонятно. "Экономический человек" Маркса -- это совершенно ясно двумерное и плоское существо, двигающееся по двум направлениям, производства и потребления, то есть живущее на плоскости производства-потребления. Как можно представлять себе человека вообще в виде такого явно искусственного существа? И как можно надеяться понять законы жизни человека с его сложными запросами духа и с главным импульсом жизни, заключающимся в стремлении к постижению, пониманию всего кругом себя и в себе, -- изучая воображаемые законы жизни воображаемого существа на воображаемой плоскости? Ответ на этот вопрос составляет секрет изобретателей. Но схема Маркса и его последователей увлекает людей, как увлекают все простые схемы, дающие короткий ответ на ряд длинных вопросов. И мы слишком запутались в материалистических теориях и не видим ничего, кроме них.

* * *

Позитивная наука по существу не отрицает учения о феноменах и ноуменах -- только она утверждает в противность Канту, что, изучая феномены, мы постепенно подходим к ноуменам. Ноуменами явлений наука считает движение атомов и эфира или вибрации электронов, рассматривая, таким образом, Вселенную как вихрь механического движения, принимающего для нас "феноменальную окраску" при восприятии его органами чувств.

"Материализм", или "энергетизм", утверждает, что явления жизни и сознания -- только функция физических явлений, что без физических явлений жизнь и сознание существовать не могут и представляют собой только известную сложную комбинацию этих последних. Материализм утверждает, что явления сознания создаются из преломленных в живом организме внешних раздражений, что вся психическая и духовная жизнь эвоюционировала из простой раздражаемости клетки, то есть из способности отвечать движением на внешнее раздражение, что все три рода явлений в сущности одно и то же, -- и высшие, то есть явления жизни и сознания, суть только различные проявления низшего, то есть явлений движения.

На все это можно возразить одно. Если бы это было верно -- это давно было бы доказано. Ничего не может быть легче, как доказать материалистическую гипотезу. Стоит только получить механическим путем жизнь или сознание. Материализм -- это одна из тех "очевидных" теорий, которые не могут быть верными без доказательства, потому что они не могут не иметь доказательств, если в них есть хоть крупица истины.

Но доказательств у материализма нет, наоборот, бесконечно большая потенциальная жизнь и сознания в сравнении с механическим движением говорит нам нечто совершенно противоположное. И мы с полным правом можем сказать, что материализм -- это такая же субъективная теория, как любая доктрина догматической теологии.

Достаточно одного указанного факта огромной освобождающей, развязывающей силы явлений сознания для того, чтобы совершенно реально и твердо поставить проблему о мире скрытого.

И мир скрытого не может быть миром бессознательного механического движения.

Материализм допускает возможность объяснения высшего через посредство низшего, допускает возможность объяснения невидимого через посредство видимого. Но мы уже говорили в начале, что нельзя объяснить одно неизвестное посредством другого. Еще меньше оснований объяснять известное посредством неизвестного.

То низшее (материя и движение), которым материализм стремится объяснить высшее (жизнь и мысль), само неизвестно. Следовательно, им нельзя объяснять и определять ничего другого. Между тем высшее, то есть мысль, это наше единственное известное, единственное, что мы знаем, что мы сознаем в себе и в чем мы не можем ошибаться и сомневаться.

И раз мысль может вызвать или развязать движение, а движение никогда не может вызвать или развязать мысль (из вращающегося колеса никогда не получится мысли), то, конечно, мы должны стремиться определить не высшее посредством низшего, а низшее посредством высшего. И раз невидимое, как содержание книги или назначение часов, определяет собою видимое, то и мы должны стремиться понять не видимое, а невидимое.

Исходя из неправильного предположения о механичности ноуменальной стороны природы, позитивная наука, на которой основано миросозерцание интеллигентного большинства современного человечества, делает еще другую ошибку при рассмотрении закона причин и следствий или закона функций -- именно ошибается в том, что является причиной и что следствием.

* * *

Подобно двумерному и плоскому существу, которое все явления, доходящие до его сознания, рассматривает как лежащие на одной плоскости, так и позитивный ученый стремится истолковать на одной плоскости все явления разных порядков, то есть объяснить все видимые явления как следствия других видимых явлений и как неизбежную причину последующих видимых явлений. Иначе говоря, он рассматривает в причинной и функциональной зависимости только явления, происходящие на поверхности, -- видимый мир или явления видимого мира, -- не допуская, чтобы в этот мир могли входить не заключающиеся в нем причины или чтобы явления этого мира могли иметь выходящие из него функции.

Но это опять могло бы быть верно только в таком случае, если бы в мире не было явлений жизни и сознания или если бы явления жизни и сознания действительно были производными от явлений движения и не обладали бы бесконечно большей скрытой силой, чем последние. Тогда мы имели бы право и основание рассматривать цепи явлений только в их физической или видимой последовательности, как это делает позитивная наука. Но, принимая в соображение явления жизни и сознания, мы непременно должны признать, что цепь явлений из последовательности чисто физической очень часто переходит в последовательность биологическую, то есть уже заключающую в себе нечто скрытое, невидимое для нас, -- или в последовательность психологическую, где уже все скрыто, -- и обратно переходить в физическую последовательность из скрытого состояния в биологической и психологической сферах. На основании этого мы должны признать, что цепи последовательностей невозможно рассматривать в мире одних физических явлений. Когда эта последовательность касается жизни человека или человеческого общества, то мы ясно видим, как она часто уходит из "физической сферы" и опять в нее возвращается. Смотря с этой точки зрения, мы увидим как в жизни одного человека, так и в жизни общества множество ручьев, временами выходящих на поверхность и бьющих буйными потоками и временами уходящих глубоко под землю, скрывающихся от глаз, но не исчезающих и только ждущих своего момента, чтобы опять появиться на поверхности.

Мы наблюдаем в мире постоянные цепи явлений и видим, как эти цепи, не прерываясь, переходят из одного порядка явлений в другой. Мы видим, как явления сознания -- мысли, чувства, желания -- сопровождаются явлениями физиологическими, а\' может быть, и создают их и дают начало рядам чисто физических явлений, и мы видим, как физические явления, делаясь объектом зрительных, слуховых, осязательных, обонятельных и других ощущений, возбуждают физиологические явления и затем психологические. Но смотря жизнь на жизнь со стороны, мы видим только физические явления. И, уверив себя, что это единственная реальность, мы можем совсем не замечать других. Тут проявляется огромная сила внушения ходячих идей. Искреннему материалисту кажется софистикой всякое метафизическое построение, показывающее нереальность материи. Оно кажется ему чем-то ненужным, досадным, мешающим правильному ходу мысли, покушающимся без цели и без смысла на то, что единственно, по его мнению, твердо установлено, на единственно непреложное, лежащее в основе всего. Он досадливо отмахивается от "идеалистических" или "мистических" теорий, как от жужжания комара...

Но вдруг ему приходит в голову необыкновенно простая идея, что мысль и движение в сущности своей -- нечто совершенно различное и что они не могут быть одним и тем же, потому что мысль есть субъективное явление, а движение -- объективное. Как молния, в его сознании пробегает мысль, что если бы он вскрыл мозг живого человека и увидел все колебания клеток серого вещества мозга и все дрожания волокон белого вещества, то все-таки все это было бы только движение, а мысль осталась бы где-то за пределами исследования, отходя от него при приближении к ней, как его собственная тень. Начиная сознавать все это, он чувствует, что у него из-под ног уходит почва, чувствует, что со своим методом он никогда не подойдет к мысли. И он ясно видит необходимость нового метода. Только подумав это, он вдруг, как по мановению магического жезла, начинает замечать крутом себя вещи, которых раньше не видел. Глаза открываются у него на то, чего он раньше не хотел видеть. Стены, которые он сам построил кругом себя, начинают рушиться одна за другой, и за падающими стенами перед ним раскрываются бесконечные горизонты возможностей знания, которые ему раньше далее не снились.

И тогда у него совершенно меняется взгляд на все окружающее. Он понимает, что видимое производится невидимым; и что, не поняв невидимого, нельзя понять видимого. Его "позитивизм" начинает колебаться. И если это человек со смелой мыслью, то в один прекрасный момент он увидит, что как раз то, что он считал реальным и истинным, -- нереально и ложно, а то, что он считал ложным, -- реально и истинно.

Прежде всего он видит, что проявившиеся физические явления часто скрываются, точно ручей, ушедший под землю. Но не исчезают совсем, а живут в скрытом виде в чьем-то сознании, в чьей-то памяти, в чьих-то словах или в книгах, как будущая жатва скрывается в семенах. И потом опять вырываются на свет, из скрытого состояния переходят в явное, производя шум, гром и движение.

Мы видим эти переходы невидимого в видимое в личной жизни человека, видим в жизни народов, в истории человечества. Эти цепи событий идут непрерывно, переплетаясь между собою, входя одна в другую, временами скрываясь от наших глаз, временами появляясь опять.

Художественное изображение этой идеи я нахожу в статье "Карма" Мабель Коллинз в книге "Light on the Path" (в русском переводе "Свет на Пути" статья "Карма" не приведена).

-- Представьте себе вместе со мною, -- говорится в этой статье, -- что каждое индивидуальное существование есть как бы канат, протянутый из бесконечности в бесконечность, не имеющий ни конца, ни начала и не могущий быть разорванным. Этот канат образован из бесчисленного количества тонких нитей, которые, лежа тесно вместе, образуют его толщину... И помните, что эти нити живые, -- они подобны электрическим проволокам или даже скорее подобны вибрирующим нервам...

Но иногда эти длинные живые нити, в своем непрерывном сплошном протяжении образующие индивидуальное существо, переходят из тени на свет...

Эта иллюстрация представляет только небольшую часть -- одну сторону истины, это меньше, чем фрагмент. Но остановитесь на нем, при помощи его вы можете пойти дальше и понять больше. Что необходимо прежде всего понять, это то, что будущее не образуется произвольно отдельными поступками настоящего, но что все будущее есть неразрывная сплошная протяженность настоящего, как настоящее есть сплошная протяженность прошедшего. На одной плоскости, с одной точки зрения, пример каната совершенно верен.

М. Collins. "Light on the Path and Karma" (p. 96, 97, 98).

Приведенное место показывает нам, что идея кармы, созданная в глубокой древности индийской философией, есть идея непрерывной последовательности явлений. Каждое явление, как бы мало оно ни было, есть звено бесконечной и неразрывной цепи, идущей из прошедшего в будущее, переходя из одной сферы в другую, то появляясь в виде физических явлений, то скрываясь в явлениях сознания.

Если мы посмотрим на идею кармы с точки зрения нашей теории времени и пространства многих измерений, то для нас перестанет казаться чудесной и непонятной связь отдаленных событий. Раз самые отдаленные по времени события соприкасаются в четвертом измерении, то это значит, что в сущности они происходят одновременно, как причина и следствие, и стены, разделяющие их, -- только наша иллюзия, которую не может превозмочь наш слабый рассудок. Вещи соединены не временем, а внутренней связью, внутренним соотношением. И время не может разъединить вещи, внутренне близкие, вытекающие одна из другой. Какие-нибудь другие свойства этих вещей заставляют их казаться нам разъединенными океаном времени. Но мы знаем, что этого океана в действительности не существует, и начинаем понимать, каким образом и почему события одного тысячелетия могут непосредственно влиять на события другого тысячелетия.

Для нас становится понятной скрытая деятельность событий. Мы понимаем, что для наших глаз явления должны делаться скрытыми, чтобы сохранить нам иллюзию времени.

Мы знаем это, знаем, что сегодняшние события вчера были идеями и чувствами -- и что завтрашние события сегодня лежат в чьем-то раздражении, в чьем-то голоде, в чьем-то страдании. Мы знаем все это, и тем не менее наша "позитивная" наука упорно желает видеть последовательность только между видимыми явлениями, то есть считать каждое видимое или физическое явление следствием только другого физического явления.

Это стремление рассматривать все на одной плоскости, нежелание признать что-либо вне этой плоскости страшно суживает наш взгляд на жизнь, не дает нам охватить ее полностью -- и вместе с материалистическими попытками объяснить высшее как функцию низшего является главным тормозом развития нашего знания, главной причиной неудовлетворенности наукой, жалоб на банкротство науки и ее действительного банкротства во многих отношениях.

Неудовлетворенность наукой вполне основательна, и жалобы на ее несостоятельность вполне справедливы, потому что наука действительно зашла в тупик, из которого нет выхода, и официальное признание того, что ее главные направления были сплошным заблуждением, это только вопрос небольшого времени.

* * *

Возьмем какой-нибудь простой пример, где бы происходили в связи между собою все три рода известных нам явлений -- явления физические, явления жизни (физиологические) и явления сознания (психологические), -- и посмотрим, как рассматривает их позитивная наука.

Представьте себе, что вы стоите у окна и видите на улице человека, который стреляет из револьвера в другого человека.

Целая цепь явлений, идущая, очевидно, издалека, из неизвестного вам прошедшего, и уходящая в неизвестное вам будущее. Цепь совершенно связанная и нераздельная. "Выстрел" -- звено в этой цепи.

Но, если наука будет рассматривать выстрел, она возьмет его совершенно вне той цепи, звеном которой он является, и если построит свою цепь явлений, звеном которой, по ее мнению, явится выстрел, то возьмет эти явления в неправильной последовательности, потому что включит в эту цепь только явления физические.

"Выстрел" есть звено бесконечной цепи явлений. Это наука может признать. Но, рассматривая выстрел, она непременно возьмет его как нечто конечное, то есть как нечто, имеющее начало и конец, потому что у нее нет ни метода, ни средств обращения с бесконечностями. Правда, математика, которую позитивизм считает своей основой, совершенно точно устанавливает, что бесконечные величины подчинены совсем другим законам, чем конечные, и что с бесконечными величинами нельзя обращаться как с конечными. Этого наука тоже не может не признать в теории. Но на практике она совсем не считается с этим в своих заключениях. И непременно желает рассматривать всякое явление как конечное. Так и в данном случае.

Что такое выстрел с точки зрения науки? Движение гашетки и пружины, удар курка по пистону, взрыв газов, выбрасывающий пулю, звук от сотрясения воздуха, полет пули и удар ее во что-нибудь, лежащее на ее пути.

Вот и все, что видно с позитивной точки зрения. В какой же цепи является звеном это явление, рассматриваемое таким образом? Физик скажет, что причиной выстрела явилась взрывчатая сила, заключающаяся в порохе, то есть способность его быстро переходить в газообразное состояние, давая при этом огромное количество газов, сравнительно с небольшим количеством твердого вещества. Он объяснит, почему это происходит, расскажет, из чего сделан порох, может быть, укажет, откуда и каким образом перешла в порох энергия, развившаяся при выстреле. Затем он таким же образом разберет пистон и в заключение признает, что толчком к освобождению энергии, проявившейся при выстреле, явилось сокращение мускулов пальца, нажавшего гашетку. Небольшое количество энергии, затраченное в этом маленьком движении, несомненно, было раньше заимствовано из окружающего мира, получено с пищей. Возможно, что при нажатии на гашетку пальцем действовала энергия, заключавшаяся в съеденном накануне куске мяса.

О последствиях выстрела наука скажет, что вырвавшиеся газы произвели сотрясение воздуха, и сила, вложенная при выстреле в пулю, ушла на разрывание мяса, костей и жил в теле другого человека.

Все изложенное не карикатура, а совершенно точное изображение научного метода описания явлений. Больше наука, оставаясь наукой, ничего сказать не может.

Но посмотрим, насколько такое рассмотрение выстрела соответствует действительности. Посмотрим реально, в каких цепях является звеном выстрел. Здесь мы, прежде всего, приходим к признанию очень важного факта. Выстрел является звеном в очень многих цепях. Позитивная наука рассматривает одну из них -- цепь физической последовательности. Попробуем рассмотреть другие цепи. Прежде всего посмотрим -- правильно или неправильно мы считаем фактом, что выстрел есть звено во многих цепях, во многих последовательностях явлений.

Цепь физической последовательности, которую рассматривает наука, не есть причинная цепь, то есть это не есть цепь предшествовавших причин, приведших к выстрелу. Это есть цепь средств, создавших возможность явления выстрела. Это цепь накопления физической энергии, развязанной при выстреле. Но развязало эту энергию нечто совсем другое. Развязало эту энергию чувство, горевшее в момент выстрела в душе стрелявшего, его желание выстрелить, решение выстрелить. Желание и решение выстрелить это явления сознания. Они создались под влиянием многих других предшествовавших им обстоятельств. И ряд этих предшествовавших обстоятельств, куда входили и явления сознания, и физические явления, представляет собой причинную цепь выстрела, то есть цепь причин, создавших явление выстрела, развязавших все скрытые энергии (мускульную силу пальца и взрывчатую силу пороха), действовавшие в момент выстрела. В выстреле ряд затаенных, скрытых, явлений сознания -- желание мести, злобы, ненависти, страха -- выразился в виде физического явления.

Ручей из-под земли выбился наружу.

Несомненно, что выстрел -- звено в цепи многих событий. Может быть, это результат заговора, может быть, он вызван страстью и ревностью, может быть, человек стрелял защищаясь, может быть, защищая другого, -- может быть, он действовал по чувству долга, может быть, им руководили его личные эмоции -- во всяком случае "выстрел" имел свою историю в прошедшем, и он будет иметь ее в будущем. За ним следуют прямые и непосредственные последствия: рана, нанесенная другому человеку, боль, страданье, может быть, смерть, горе его близких, их озлобление против убийцы, арест стрелявшего, допрос, следствие, суд и т.д. Все это цепи событий, звеном которых является выстрел.

Если мы будем рассматривать выстрел вне этих цепей, мы никогда не поймем, что представляет собой выстрел как явление.

Позитивная наука, считающая себя реальной и точной, на самом деле изучает совершенно искусственный фантастический мир, не имеющий ничего общего с реальным миром. В реальном мире нет ничего отдельного, все связано. Нет ничего конечного, законченного, определившегося. Наука изучает "выстрел", беря его только как понятие, то есть беря только общие свойства всех (или большинства) выстрелов. Но в реальном мире выстрел как понятие не существует. Логическое понятие выстрела это просто искусственное нечто, созданное для удобства рассуждения. Изучать это искусственное нечто, принимая его за реальное, это и значит впадать в грех материализма -- принимать ложное за истинное. В действительности каждый выстрел есть звено в своей собственной, совершенно особенной комбинации причинных цепей. И нельзя из этой комбинации цепей искусственно брать только одну, внешнюю. Если мы не знаем или не видим ничего кроме этой внешней ^последовательности, мы знаем только феномен того, что в действительности произошло, то есть собственно не знаем ничего. Два феномена, кажущиеся совершенно одинаковыми, могут быть звеньями настолько различных комбинаций причинных цепей, что в действительности эти явления не только не одинаковы, но прямо противоположны одно другому.

Для позитивной науки все выстрелы одинаковы, они различаются только силой. Но для действительно точного исследования двух одинаковых выстрелов нет.

Мы можем не предположительно, но совершенно утвердительно сказать, что мир физических явлений представляет собой как бы разрез другого мира, который существует здесь же и события которого происходят здесь же, но невидимо для нас. Я совсем не хочу говорить здесь о чем-либо чудесном или сверхъестественном. Нет ничего чудеснее и сверхъестественнее жизни. Возьмите улицу большого города -.во всех ее деталях, в данный момент, то есть возьмите все, что можно взять. Получится огромное разнообразие фактов. Но как много скрывается под этими фактами того, чего совсем нельзя видеть. Сколько желаний, страстей, мыслей жадных, алчных, сколько страдания, мелкого, крупного, сколько обмана, сколько фальши, сколько лжи, сколько невидимых нитей -- симпатий, антипатий, интересов, корысти, -- связывающих эту улицу со всем миром. Если представить себе все это, то станет ясно, что улицу нельзя изучить только по тому, что видно. Нужно войти вглубь. Сложный и обширный феномен улицы не покажет ее бесконечного ноумена, связанного и с вечностью, и с временем, и с прошедшим, и с будущим, и со всем миром.

Поэтому видимый, феноменальный, мир мы с полным основанием можем рассматривать как разрез какого-то другого, бесконечно более сложного мира, в данный момент для нас проявляющегося в первом.

И этот мир ноуменов бесконечен и непостижим для нас, как непостижим для двумерного существа трехмерный мир во всем разнообразии его функций. Самое большое приближение к "истине", какое только возможно для человека, заключается в положении: всякая вещь имеет бесконечное разнообразие значений, и всех этих значений знать невозможно. Иначе говоря, "истина", как мы ее понимаем, то есть конечное определение, возможна только в конечном ряду явлений. В бесконечном ряду она где-нибудь непременно станет своей собственной противоположностью.

Последнюю мысль выразил Гегель: "Всякая идея, продолженная до бесконечности, становится своей собственной противоположностью".

В этом изменении значения лежит причина непостижимости ноуменального мира для человека. Ноумен вещи, то есть вещь в себе, заключается в бесконечном количестве функций и значений вещи, которых нашим умом охватить невозможно. И кроме того, в изменении значения одной и той же вещи. В одном значении вещь -- это огромное целое, включающее в себя множество частей, в другом значении это ничтожная часть большого целого. И наш ум не может связать всего этого в одно. Поэтому ноумен вещи отступает от нас по мере нашего познания, как тень идет впереди нас. Так говорит "Свет на Пути".

Вы войдете в свет, но никогда не коснетесь пламени.

Это значит, что всякое познание условно. Мы никогда не можем охватить всех значений одной данной вещи, потому что для того, чтобы охватить все эти значения, нам нужно охватить весь мир, со всем разнообразием его значений.

* * *

Главное различие феноменальной и ноуменальной сторон мира заключается в том, что первая всегда ограничена, всегда конечна, она охватывает те свойства данной вещи, которые мы вообще можем познать как явления; вторая, ноуменальная, сторона всегда неограниченна, всегда бесконечна. Мы никогда не можем сказать, где кончаются скрытые функции и скрытое значение данной вещи. Вернее всего, они не кончаются нигде. Они могут бесконечно меняться, то есть казаться разными, всегда новыми, с новых точек зрения, но они не могут исчезнуть, так же как не могут закончиться, остановиться.

Все самое высшее, к чему мы придем в понимании смысла, значения, души данного явления, с другой, еще более высокой точки зрения, при еще более широком обобщении, будет опять иметь другой смысл. И конца этому нет. В этом величие и ужас бесконечности.

* * *

При этом мы должны помнить, что мир, как мы его знаем, не представляет собою чего-либо устойчивого. Он должен меняться при малейшем изменении форм нашего познавания. Явления, кажущиеся нам совершенно отдельными, могут быть видны оттуда как части одного целого. Явления, кажущиеся нам совершенно одинаковыми, могут казаться оттуда совершенно различными. Явления, представляющиеся нам как нечто целое и неделимое, на самом деле могут быть очень сложными, включать в себя различные, не имеющие между собой ничего общего элементы. И все вместе может быть одним целым, совершенно непонятной нам категорией.

Причем оттуда означает не другое место, а другой способ познания, другой взгляд. И мы начнем смотреть не отсюда, а оттуда, если будем рассматривать явление не как отдельный феномен, а вместе со всеми перекрещивающимися в нем цепями явлений.

ГЛАВА XIII

Голоса камней. -- Стена церкви и стена тюрьмы. -- Мачта корабля и виселица. -- Тени палача и подвижника. -- Различное комбинирование в высшем пространстве известных нам явлений. -- Связанность явлений, кажущихся нам отдельными, и различие явлений, кажущихся одинаковыми. -- Как должны мы приближаться к ноуменальному миру? -- Понимание вещей не в категориях времени и пространства. -- Реальность очень многих "образных выражений". -- Оккультное понимание энергии. -- Письмо индуса-оккультиста. -- Искусство как познание ноуменального мира. -- Искусство и любовь. -- Творчество любви. -- Любовь и оккультизм. -- Что мы видим и чего не видим? -- Диалог Платона о пещере

Нам кажется, что мы что-то видим и что-то понимаем. Но в сущности, все происходящее кругом нас мы ощущаем необыкновенно смутно -- как улитка смутно ощущает солнечный свет, дождь, темноту.

Иногда мы смутно чувствуем в предметах разницу, зависящую от их функций.

Раз я переезжал на лодке через Неву с один моим приятелем (В. М. А., с которым мне и раньше, и после приходилось вести много разговоров на темы, затрагиваемые в этой книге). Мы что-то говорили, и около крепости оба замолчали, смотря на стены и думая, вероятно, приблизительно одно и тоже. "...Тут же и фабричные трубы!.." -- сказал А. Из-за крепости действительно высовывались какие-то кирпичные закоптелые верхом трубы.

И когда он это сказал, я вдруг с необыкновенной яркостью, точно толчком или электрическим ударом, ощутил разницу фабричных труб и тюремных стен. Я ощутил разницу самих кирпичей. И мне показалось, что А. тоже ощутил это.

Потом как-то в разговоре с А. я вспомнил этот эпизод, -- и он сказал мне, что не только тогда, а постоянно ощущает эту разницу и глубоко уверен в ее реальности. "Только позитивизм уверил себя, что камень есть камень и больше ничего, -- сказал он. -- Но какая-нибудь простая женщина или ребенок прекрасно знают, что камень из стены церкви или камень из стены тюрьмы -- это две разные вещи".

И вот мне кажется, что, рассматривая данное явление в связи со всеми цепями последовательностей, звеном которых оно является, мы увидим, что субъективное ощущение разницы двух физически одинаковых предметов, которое мы часто считаем только художественным образом и реальность которого мы отрицаем, -- вполне реально; увидим, что эти предметы действительно различны, так же как различны свеча и монета, кажущиеся одинаковыми кружками (движущимися линиями) в двумерном мире плоских существ.

Мы увидим тогда, что предметы, одинаковые по материалу, из которого они состоят, но различные по своим функциям, действительно различны и что различие настолько глубоко, что делает разным физически как будто одинаковый материал. Бывают Разные камни, разное дерево, разное железо, разная бумага. Никакая химия не уловит этой разницы, но она есть, и есть люди, которые ее чувствуют и понимают.

* * *

Мачта корабля дальнего плавания, виселица, на которой вешают борцов за свободу, крест в степи на перекрестке дорог -- могут быть сделаны из одинакового дерева. Но в действительности это разные предметы из разного материала. То, что мы видим, осязаем, исследуем, -- это только "кружки на плоскости" от монеты и свечи. Это только тени реальных вещей, сущность которых заключается в их функции. Тени матроса, палача и подвижника могут быть совершенно одинаковы -- по теням их не различишь, точно так же как химическим исследованием не различишь дерева мачты, виселицы и креста. Но это разные люди и разные предметы -- равны и одинаковы только тени.

И такое отношение повторяется при наблюдении всех феноменов. Мачта, виселица и крест -- это вещи настолько различных категорий, атомы настолько различных тел (которые мы знаем по их функциям), что ни о какой одинаковости их не может быть даже речи. Наше несчастье в том, что мы химический состав считаем наиболее реальным признаком тела. Между тем реальные признаки нужно искать в функциях вещи. Если бы у нас явилась возможность расширить и углубить наш взгляд на цепи последовательностей, звеньями которых являются наши действия и поступки; если бы мы научились брать их не только в узком значении по отношении к жизни человека, к своей жизни -- но в широком космическом значении; если бы нам удалось найти и установить связь простых явлений нашей жизни с жизнью космоса, то, несомненно, в самых "простых" явлениях для нас открылось бы бесконечно много нового и неожиданного.

Мы можем таким образом узнать, например, нечто совершенно новое о простых физических явлениях, которые привыкли считать естественными, необходимыми и объясненными, о которых мы привыкли думать, что что-то знаем о них. И вдруг мы можем узнать, что ничего не знаем, что все, что мы до сих пор знали о них, это только неправильный вывод из неправильных предположений. Нам может раскрыться нечто бесконечно большое и неизмеримо важное в таких явлениях, как расширение и сокращение тел, теплота, свет, звук, движение планет, наступление дня и ночи, смена времен года и пр. и пр. Вообще для нас вдруг могут объясниться самым неожиданным образом свойства явлений, которые мы привыкли принимать как данные, как не заключающие в себе ничего сверх того, что в них видим.

Постоянность, длительность, периодичность, непериодичность явлений могут получить для нас совершенно новый смысл и значение. Новое и неожиданное может открыться нам в переходе одних явлений в другие. Рождение, смерть, жизнь человека, его отношения с другими людьми, любовь, вражда, симпатии, антипатии, желания, страсти -- вдруг могут осветиться совершенно новым светом. Нам очень трудно сейчас представить себе природу этого нового, которое мы можем почувствовать в старых вещах; и очень трудно будет уяснить себе ее, когда мы начнем ее чувствовать. Но в сущности, только наша неспособность чувствовать и понимать это новое и отделяет нас от него, потому что мы живем в нем и среди него. Но наши чувства слишком примитивны, наши понятия слишком грубы для той тонкой дифференцировки явлений, которая должна открываться нам в высшем пространстве. Наш ум, наша способность ассоциаций, недостаточно эластичны для схватывания новых соотношений. Поэтому первым чувством при знакомстве с "тем миром" (то есть с этим же самым нашим миром, только взятым без тех ограничений, в которых мы его обыкновенно рассматриваем) -- должно быть удивление, и это удивление должно все больше и больше расти по мере большего знакомства. И чем лучше мы знаем какую-нибудь вещь или какое-нибудь отношение вещей, чем ближе, чем фамильярнее нам они, тем больше нас должно удивлять то новое и неожиданное, что мы будем в них открывать.

Желая понять ноуменальный мир, мы должны искать скрытое значение во всем. Теперь в нас слишком глубоко въелся позитивизм с его стремлением искать у всего видимую причину и видимое следствие. С багажом позитивных привычек нам очень трудно постигать некоторые идеи. Между прочим, нам очень трудно понять реальность различия в нуменальном мире одинаковых предметов нашего мира с различными функциями.

Но, если мы хотим приблизиться к пониманию ноуменального мира, мы всеми силами должны стараться замечать все те кажущиеся, "субъективные" различия между предметами, которые нас иногда поражают, которые мы иногда до боли ясно чувствуем, -- те различия, которые выражаются в художественных образах, часто являющихся прозрением в мире реальностей. Эти различия и есть реальности ноуменального мира, гораздо более реальные, чем вся майя наших феноменов.

Мы должны стараться замечать эти реальности и развивать в себе способность чувствовать их, потому что именно таким образом, и только таким образом мы становимся в общение с ноуменальным миром, или миром причин.

* * *

Очень интересный пример понимания скрытого значения явлений я нахожу в книге "Оккультный мир" ("The Occult World") в письме одного индуса-оккультиста к автору этой книги А. П. Синнету.

-- Мы, видим огромную разницу, -- пишет корреспондент Синнета, -- между качествами двух равных количеств энергии, затрачиваемой двумя людьми, из которых один, предположим, идет на свою обычную, покойную, ежедневную работу, а другой идет в полицейский участок сделать донос на своего товарища. Люди науки не видят этой разницы. А мы видим специфическую разницу между энергией дующего ветра и энергией вращающегося колеса.

Всякая мысль человека, появляясь, переходит во внутренний мир и становится активным существом, соединяясь и как бы срастаясь с "духом" (elemental) -- то есть с одной из полусознательных сил природы.

Если мы оставим пока последнюю часть этого замечания и возьмем только первую, то мы увидим, что, конечно, "человек науки" не признает разницы в качествах энергии, затрачиваемой двумя людьми, идущими: один на работу, а другой с доносом. Для науки этой разницы не видно. Наука ее не ощущает и не признает. Но у нас есть форма познания, прекрасно ощущающая эту разницу, понимающая и знающая ее.

Я говорю об искусстве. Музыкант, живописец, скульптор прекрасно понимают, что можно идти не одинаково -- и даже нельзя идти одинаково. Рабочий и доносчик идут различно.

Лучше всего понимает это, по крайней мере лучше всего должен понимать, актер.

Поэт понимает, что мачта корабля, виселица и крест сделаны из разного дерева. Он понимает разницу камня из стены церкви и из стены тюрьмы. Он слышит "голоса камней", понимает речи старинных стен, курганов, развалин, рек, лесов и степей. Он слышит голос безмолвия. Понимает психологическое различие молчания. Понимает, что молчание может быть разное.

Все искусство, в сущности, заключается в понимании и изображении этих неуловимых различий. Феноменальный мир -- только материал для художника, -- как краски для живописца и звуки для музыканта, -- только средство понять и выразить свое понимание ноуменального мира.

И ни в чем, на настоящей ступени нашего развития, мы не обладаем таким сильным средством для познания мира причин, как в искусстве. Тайна жизни заключается в том, что ноумен, то есть скрытый смысл и скрытая функция вещи, отражается в ее феномене. Феномен -- это отражение ноумена в нашей сфере. Феномен -- изображение ноумена. И по феномену можно узнать ноумен. Только здесь ничего не сделают химические реактивы и спектроскоп. Отражение ноумена в феномене может понять и почувствовать только тот тонкий аппарат, который называется душой художника. "Оккультизм" -- скрытую сторону жизни, нужно изучать в искусстве.

Художник должен быть ясновидящим, он должен видеть то, чего не видят другие. И он должен быть магом, должен обладать даром заставлять других видеть то, чего они сами не видят и что видит он.

Искусство видит больше и дальше, чем мы. Раньше было указано, что мы вообще ничего не видим, только ощупываем, поэтому мы и не замечаем тех различий вещей, которые не выражаются физически и химически. Но искусство -- это уже начало зрения. Оно видит гораздо больше того, что видят самые усовершенствованные аппараты. И оно ощущает бесконечные невидимые грани того кристалла, одну из граней которого мы называем человеком.

* * *

Истина заключается в том, что земля -- это сцена драмы, из которой мы видим только отдельные бессвязные части и большая часть действующих лиц которой для нас невидима.

Это говорит теософическая писательница Мабель Коллинз, автор "Света на Пути", в маленькой книжке "Illusions" ("Иллюзии"). И это очень верно, мы видим необыкновенно мало.

Но искусство идет дальше обыкновенного человеческого зрения, и поэтому есть стороны жизни, о которых может и имеет право говорить только искусство.

Таков вопрос о любви. Только искусство умеет подходить к любви, только искусство умеет говорить о ней.

Любовь всегда была и есть главная тема искусства. И это вполне понятно. Здесь сходятся все нити человеческой жизни, все эмоции; через любовь человек соприкасается с будущим, с вечностью, с расой, к которой он принадлежит, со всем прошлым человечества и со всей его грядущей судьбой. В соприкосновении полов, в их влечении друг к другу лежит великая тайна жизни, тайна творчества. Отношение скрытой стороны жизни к явной, то есть проявление реальной жизни в нашей, кажущейся, особенно ярко вырисовывается в этой вечно трактуемой, вечно разбираемой и обсуждаемой -- и вечно не понимаемой области, именно в отношениях полов. Обыкновенно отношения мужчин и женщин рассматривают, как необходимость, вытекающую из необходимости продолжения человеческого рода на земле. Рождение -- вот raison d\'etre любви с религиозной, моральной и научной точки зрения. Но в действительности творчество заключается не в одном только продолжении жизни, а прежде всего и больше всего, в творчестве идей. Любовь является огромной силой, производящей идеи, будящей творческую способность человека.

Когда сольются две силы, заключающиеся в любви -- сила жизни и сила идеи, -- человечество сознательно пойдет "к своим высшим судьбам".

Пока только искусство чувствует это.

Все, что говорится о любви "реалистически", всегда грубо и плоско.

Ни в чем так резко не проявляется различие глубокого "оккультного" понимания жизни и поверхностного "позитивного", как в вопросе о любви.

* * *

В ряду других вопросов современности у нас есть ужасный "половой вопрос". Это вопрос целиком из быта двумерных существ, живущих на плоскости и движущихся по двум направлениям -- производства и потребления.

Для людей существует вопрос о любви.

Любовь -- это индивидуализированное чувство, направленное на определенный объект, на одну женщину или на одного мужчину. Другая или другой не могут заменить любимого.

"Половое чувство" -- это не индивидуализированное чувство, тут годится более или менее подходящий мужчина, всякая более или менее молодая женщина.

Любовь -- орудие познания, она сближает людей, открывает перед одним человеком душу другого, дает возможность заглянуть в душу природы, почувствовать действие космических сил.

Любовь -- это признак породы.

Она проявляется уже у животных в тех породах, где действует отбор, у диких хищных животных, у чистокровных лошадей, у породистых собак.

У людей любовь -- это орудие совершенствования расы. Когда из поколения в поколение люди любят, то есть ищут красоты, чувства, взаимности, то они вырабатывают тип, ищущий любви и способный на любовь, тип эволюционирующий, восходящий.

Когда из поколения в поколение люди сходятся как попало, без любви, без красоты, без чувства, без взаимности -- или по соображениям, посторонним любви, из расчета, из экономических выгод, в интересах "дела" или "хозяйства", то они теряют инстинкт любви, инстинкт отбора. Вместо "любви" у них вырабатывается "половое чувство", безразличное и не служащее отбору, не только не сохраняющее и не улучшающее породу, но, наоборот, теряющее ее. Тип мельчает, физически и нравственно вырождается.

Любовь -- орудие отбора.

"Половое чувство" -- орудие вырождения.

Различие "вопроса о любви", как его берет искусство, и "полового вопроса", как его берет современная реалистическая литература, показывает различие двух пониманий жизни. Одно идет по поверхности, по видимому миру и видит только человеческую жизнь, другое проникает вглубь, в тайники чувства и ощущает биение пульса какой-то другой, большой жизни.

Ни в чем так ярко не проявляется различие разных миропонимании и их отношения к миру скрытого, как именно в отношении к "любви".

Для позитивизма, для материализма любовь -- это "половое чувство", "факт" и его прямые последствия. Любовь -- это физическое явление, которое описывается в учебниках физиологии.

Для дуалистического спиритуализма любовь -- это власть тела над духом. Поэтому религия и моральная системы, основанные на дуалистическом противопоставлении материи и духа, как двух враждебных элементов, считают любовь, как созидательницу материи, врагом духа, и ее гонят и стараются, насколько можно, низвести и унизить.

Для монистического идеализма любовь именно то, чем она рисуется искусству, то есть психологическое явление, в котором приходят в действие и звучат все самые тонкие струны души, в котором, как в фокусе, собираются и проявляются все высшие силы человеческой души. Это их испытание, их экзамен и орудие их эволюции. В то же время именно этой стороной жизни человек соприкасается с чем-то большим, часть чего он составляет.

Мы ясно видим тут три противоположные тенденции. Возвеличение любви, возведение ее на пьедестал, обожествление, превращение в культ; эту тенденцию мы видим в светлых "языческих" религиях древности и в искусстве всех эпох. И затем другую, которая видит в любви предмет для статистического изучения, "род производства и потребления", "физическую потребность", которая должна "удовлетворяться". И третью, которая видит в любви грех, "похоть", нечто такое, на что нужно стараться не смотреть, о чем нужно стараться не думать -- и если допускать по человеческой слабости, то в силу необходимости и из снисхождения к человеческому несовершенству.

Странным образом самый материалистический взгляд на любовь, видящий в любви только "факт", "сношение" и его прямые последствия, в сущности сходится со взглядами нравственных реформаторов и моралистов, видящих в любви один только грех и соблазн, которого чем меньше, тем лучше.

Это вполне понятно. Истинно монистические религии, как, например, греческие мифы, не были враждебны любви.

Вся разница вытекает из дуалистического или монистического миропонимания. Искусство всегда было монистическим -- и поэтому оно всегда было язычеством в глазах дуалистических религий, видящих в жизни борьбу духа с материей, и фантастикой в глазах материализма, видящего в жизни только физическое явление и не видящего -- психического.

* * *

Если мы возьмем вопрос даже строго научно, в обычном смысле этого слова, только без предвзятых ограничений, мы увидим в нем много нового, того, чего обыкновенно мы не замечаем.

Для науки, изучающей жизнь со стороны, цель любви заключается вся в продолжении человеческого рода на земле. В интересах этого продолжения рода в человечество вложена сила, влекущая два пола друг к другу. Но, говоря это, наука хорошо знает, что этой силы больше, чем нужно.

Здесь именно лежит ключ к пониманию истинной сущности любви даже для позитивного взгляда.

Этой силы больше, чем нужно. Бесконечно больше. В действительности для целей продолжения рода утилизируется только малая дробь процента силы любви, вложенной в человечество. Куда же идет главное количество силы? Мы знаем, что ничто не может исчезнуть. Если энергия есть, она должна во что-нибудь перейти. И если только ничтожная дробь энергии идет на созидание будущего путем рождения, то остальная часть должна тоже идти на созидание будущего, но другим путем. Мы знаем в физическом мире много примеров, когда прямая функция вещи выполняется ничтожной частью затрачиваемой энергии, а большая часть энергии тратится как будто напрасно. Возьмем обыкновенную свечу. Она должна давать свет. Но в сущности, дает гораздо больше тепла, чем света. Это печка, приспособленная для освещения. Но для того, чтобы давать свет, она должна гореть. Горение -- необходимое условие получения света от свечки. Нельзя горение откинуть. На первый взгляд кажется, что тепло от свечки тратится непроизводительно, но, когда мы подумаем о том, что именно благодаря развитию тепла получается свет, мы начинаем видеть необходимость горения, необходимость траты большей части энергии. То же самое в любви. Мы говорим, что только ничтожная часть энергии любви идет в потомство, большая часть как будто тратится в настоящем самими отцами и матерями на их личное наслаждение. Но это иллюзия. Во-первых, без этой личной траты не могло бы быть главного. Только благодаря этим на первый взгляд побочным результатам любви, благодаря всему этому вихрю эмоций, чувств, волнений, желаний, идей -- благодаря красоте которую она создает, -- любовь может выполнять свою прямую функцию. А во-вторых, эта энергия совсем не тратится, а переходит в другие виды энергии, служащие тому же потомству, переходит в "инстинкты" и в "идеи".

Мы видим во всей живой природе, что "любовь" является огромной силой, возбуждающей творческую деятельность по всем направлениям.

Весной с первым пробуждением любовных эмоций птицы начинают вить гнезда. Птенцов еще нет. И намека на них еще нет. А для них уже готовятся "дома". Любовь возбудила жажду действия. "Инстинкт" управляет этой жаждой -- поэтому она целесообразна. При первом пробуждении любви началась работа. И одно и то же желание создает новое поколение и те условия, в которых родится новое поколение. Одно и то же желание будит творчество по всем направлениям, сводит пары для рождения нового поколения и пробуждает личное творчество в тех единицах, через которых оно действует для первой цели.

То же самое мы видим в людях. Любовь -- это творческая сила. Все творчество человечества вытекает из любви. Всякое творчество непременно является делом двух полов, сознательным или бессознательным. Одна сторона этого факта нам хорошо известна. Мы знаем, что женщина одна не может иметь детей. Нужна творческая сила мужчины. Нужно оплодотворение. Это мы знаем. Но мы не знаем, что вся творческая деятельность мужчины идет от женщины. Как с внешней, физической, стороны -- для целей рождения детей -- мужчина оплодотворяет женщину, прививает к ней зачаток новой жизни, так с внутренней, духовной, стороны женщина оплодотворяет мужчину, прививает к нему зачаток новых идей.

В одной книжке по "половому вопросу", которая обратила на себя внимание в Германии и скоро должна выйти в русском переводе, одна немецкая писательница "признает" область деятельности женщины совсем другой, чем область деятельности мужчины, признает, что "женщина не осушила ни одного болота, не написала ни одной картины, о которой стоило бы говорить", -- и требует для женщины "права иметь детей", отнятого цивилизацией.

Это довольно обычный взгляд.

Но что, если женщина осушила все болота, которые когда-либо были осушены, написала все картины, о которых стоит говорить?

Конечно, никто не будет отнимать у женщины права иметь детей. Но зачем отнимать у нее ее роль в творчестве мужчины? Ведь мужчина работает для женщины, ради женщины и под влиянием женщины. И женщина проявляет себя в его творчестве.

Все идейное, все интуитивное творчество человечества является результатом энергии, возникающей из эмоций любви. Идейное творчество мужчины идет от женщины. Идейное творчество женщины идет от мужчины. Без этого обмена эмоций творчество невозможно. Возможно только "воспитание чужих детей". Под "идейным творчеством" я подразумеваю всякое творчество, в котором создается или осуществляется идея. Творчество палеолитического человека, делающего себе каменный топор, было идейным творчеством, и за этим творчеством непременно стояла женщина. Cherchez la femme! Этот принцип нужно применять не только к раскрытию преступлений, а ко всей нашей культуре, созданной мужчиной -- следовательно, женщиной. В творчестве каждой эпохи молено найти след влияния женщины данной эпохи. История культуры -- это "история любви".

* * *

Мужчина и женщина должны взаимно дополнять друг друга и взаимно возбуждать друг друга идейно, образуя вместе гармонического человека, могущего творить жизнь.

Поэтому с психологической точки зрения гармонический брак будет только такой, где обе стороны будут действовать одна на другую оплодотворяющим образом, повторяя в масштабе личной жизни действие одной на другую двух половин человеческого рода.

И очень может быть, что этот гармоничный брак и существует только между полами, взятыми в целом, -- прикрывая и оправдывая своей гармонией дисгармонию, вероятно, неизбежную между людьми или возможную только в отдельные моменты.

Мужчина стремится к женщине, не думая о детях, он ищет наслаждения или бежит от одиночества. Во всяком случае он ищет чего-то для себя. И женщина тоже ищет "счастья" для себя. Дети появляются как бы сами по себе. Точно так же идеи, которые возбуждает женщина. Она рождает в мужчине идеи, но это совсем не значит, что она что-нибудь сознательно дает или хочет дать. Она тоже может искать только личного наслаждения, брать мужчину для себя, для своего желания, для своего ощущения и этим самым давать жизнь новым идеям. И может совсем ничего не искать, даже не знать, не видеть мужчины, пройти мимо него и не заметить его и одним своим существованием оплодотворить его фантазию на всю жизнь. Бесконечно разнообразны здесь способы оплодотворения духа. Иногда для этого нужно наслаждение, вся красота любви. Иногда нужно страдание, острое и глубокое, проникающее до самых глубин души. Иногда нужно преступление, иногда отречение, жертва.

Иногда достаточно силуэта в окне. Одной линии фигуры или одного случайного взгляда, которым обмениваются незнакомые встречные. Поэзия знает это. Она знает ценность и того, что было, и того, чего не было в любви.

Если рождение идей есть свет, идущий от любви, то этот свет идет от большого огня. И в этом непрестанном огне, в котором горит все человечество и весь мир, вырабатываются, утончаются все силы человеческого духа и гения.

* * *

Аскетические тенденции наложили очень тяжелый отпечаток на наше отношение к любви и к морали. Мы не можем представить себе не аскетической морали. Или полное отсутствие всякой морали, или мораль, враждебно относящаяся к жизни. В действительности, конечно, это самая скверная ложь, какой обманывали человечество. Мораль, враждебная жизни, видит в любви один дым. Но мы даже из физики знаем, что дым есть результат неполного сгорания

Огонь, в котором горит человечество, это огонь жизни, огонь вечного обновления. Моралисты же с удовольствием загасили бы этот огонь, с которым они не знают что делать, который нарушает порядок в их Вселенной и которого они боятся, чувствуя его силу и власть.

И они дуют на него, не понимая, что это начало всего. Божество, которому поклонялись древние народы в лице Солнца и его лучей и в лице Огня.

* * *

Поэтому только искусство может говорить о любви.

Нет ничего циничнее и грубее холодного морализирования, которое видит в любви грех и похоть.

Например -- какая темная ложь кроется во всех моральных рассуждениях "Крейцеровой сонаты" и " Послесловия".

"Спросите чистую невинную девушку или ребенка, и они скажут вам, что это гадко и стыдно ", -- "сама природа устроила так, что это мерзко и стыдно".

Но что это?

Как вы объясните ребенку, о чем идет речь? Он не может ответить на вопрос "Послесловия", не может, потому что его нельзя спросить. Слова не выражают эмоций, а речь идет об эмоциях. Нельзя же отрезать внутреннюю сторону от внешней и спрашивать о внешней, не касаясь внутренней.

Как же объяснить ребенку, о чем его спрашивают?

Все, что можно сделать, это описать грубыми анатомическими и физиологическими терминами внешнюю, физическую сторону любви. Но внутренняя, психологическая, эмоциональная остается закрытой, а ведь именно в ней заключается главная сущность. Если "глухой" будет описывать рояль и скажет, что это "черный ящик" на трех ножках, который открывают с одной стороны и стучат по нему пальцами", то это не будет правильное описание. Анатомические и физиологические термины, как и все на свете, необходимы на своем месте в учебниках и курсах анатомии и физиологии; но они не годятся для определения эстетического и морального характера любви, и здесь они являются грубыми и ненужными и, главное, не верными. Разве этими терминами можно описать то, о чем в действительности идет речь? Разве они передадут мысли и чувства, появляющиеся у людей, когда их касается любовь? Разве передадут они перемену темпа, ощущения и вкуса жизни? И разве из-за этих внешних фактов люди горят в неугасимом огне? Внешняя сторона любви -- это только поворот ключа в замке... от ящика Пандоры. Как объяснить это ребенку?

Искусство может это объяснить. Но не анатомия, не физиология и не двумерная мораль...

А такое изображение любви, какое даст искусство, никому не покажется гадким и стыдным В волшебный мир эмоций может вводить только искусство, и оно никого оскорбить не может.

Я не случайно назвал циничным морализм, видящий в любви только одну цель, которую нужно как-нибудь поскорее достигнуть и не смотреть на остальное. Цинизм может выражаться не в одной распущенности. Может быть, есть "цинический аскетизм", так же как есть циническая распущенность. Цинизм -- это психология двумерного существа. Собака (kunos, откуда произошло слово цинизм) и есть двумерное существо. Двумерная мораль -- это циническая мораль. Она видит только внешнюю сторону явлений. Внутренняя сторона, та сторона, где возникают чувства и родятся идеи, для двумерной морали -- это только какой-то случайный придаток к физиологической жизни.

* * *

Интересные вещи говорит Н. В. Розанов в книге "Люди лунного света". Идея греховности любви, идея "скверны", идея аскетизма, по его мнению, возникла из полового извращения, из гермафродитизма, из "женомужества" и из "мужеженства". Причем гермафродитизм может ничем не выражаться физически, а только психически, душевно. Содом рождает идею, что любовь есть грех, говорит он. В самом деле, что такое гермафродитизм психологически? "Муки Тантала, -- говорит Н. В. Розанов, -- все в себе и недостижимо. Следующий этап -- ненависть к этому недостижимому, страх перед ним, мистический ужас -- является "скверна".

Нужно только заметить, что, конечно, может существовать аскетизм, не идущий из извращения. Но это не будет воинствующий аскетизм. Это не будет аскетизм, видящий скверну в жизни.

Но что в идее скверны, в идее стыдного и гадкого очень много извращения, в этом г. Розанов совершенно прав.

Книга Н. В. Розанова интересна во многих отношениях, хотя обилие "физиологических" и "анатомических" подробностей мешает понять основную мысль. По настроению в ней много общего с "Leaves of the Grass" Уолта Уитмена.

* * *

И ни научный материализм, ни аскетический морализм не понимают огромной трагедии любви.

Это область, в которой человеку больше всего кажется, что он живет для себя, для своего чувства, для своего ощущения. И именно здесь, в этой области, он меньше всего живет для себя. Он служит здесь только проводником, средством для проявления проходящих через него сил, средством для проявления будущего в том или в другом виде.

Желание любви -- это чье-то желание жить. В своей удивительной слепоте люди думают, что это их собственные желания.

Нет ничего, чем бы человек не пожертвовал любви. И нет ни одного человека, который бы что-нибудь получил от любви для себя. И именно тогда, когда человеку кажется, что он получает что-то для себя, он получает меньше всего для себя. И тогда, когда человеку кажется, что он наиболее служит себе и своему наслаждению, на самом деле он наиболее служит неизвестному другому.

Влияние женщины на душу мужчины и мужчины на душу женщины похоже на влияние природы на человека. Тут действует соприкосновение с той же самой тайной. Точно так же эта тайна влечет к себе и точно так же сильнее всего чувствуется в неизвестном, в новом. Охватить ее или выразить в словах невозможно.

Мираж все время остается вдали, на горизонте, раздражая воображение. Но подойти к нему нельзя, он отступает по мере приближения, как край неба.

Если человека соблазняет закрытая дверь и он открывает ее, то за ней сейчас же оказывается другая закрытая дверь.

Тень проходит между рук и идет впереди.

Но в погоне за этим миражем, за этой тенью, что-то творится. И в этом тайна великой жертвы, которую приносит человек в любви. Он идет на костер и сгорает, служа чему-то, чего он не знает, и думая, что он служит своему наслаждению.

Мы окружены какой-то огромной жизнью, которой мы не видим и часть которой мы составляем. Иногда проблесками мы ощущаем ее. Иногда забываем опять и начинаем считать реальной и настоящей свою жизнь.

* * *

Замечательной попыткой обрисовать наше отношение к "ноуменальному миру", к этой "большой жизни" является знаменитый "Диалог о пещере" в VII книге "Республики" Платона.

-- Представь себе, -- сказал я, -- людей, живущих в подземной пещере. Предположи, что эти люди с детства прикованы цепями к стене так, что они не могут повернуть головы и видят только перед собой. Представь себе на стене, над головами прикованных людей, в глубине пещеры огонь и между огнем и узниками дорогу, отделенную невысоким парапетом, подобным ширмам, за которыми проделывают свои удивительные штуки бродячие фокусники. Представь себе, что по этой дороге идут люди и несут, подняв над своими головами, различные орудия, человеческие статуи, изображения животных и утварь всякого рода. И некоторые из идущих говорят, а другие молчат.

-- Любопытное сравнение и любопытных узников приводишь ты, -- сказал он.

-- Да, -- сказал я, -- но они похожи на нас. Потому что, как ты думаешь, могут ли они видеть от самих себя и друг от друга что-нибудь кроме теней противоположной стене пещеры?

-- Как могут они видеть что-нибудь другое, -- сказал я, -- если всю жизнь они не могут повернуть головы.

-- Но что они видят от предметов, которые люди проносят сзади них? Не такие же ли тени? И почему так? И если они могут разговаривать друг с другом, то, как ты думаешь, не дадут ли они имена тем вещам, которые видят пред собою?

-- Конечно, они должны дать им имена.

-- И, если в противоположной части пещеры есть эхо, то, когда говорит кто-нибудь из проходящих сзади, не подумают ли узники, что это говорят тени?

-- Конечно, -- сказал он.

-- И они будут думать, что нет ничего истинного, кроме теней, проносимых сзади вещей.

-- Непременно так должно быть, -- ответил он.

-- И если их освободить от цепей и попытаться избавить от их заблуждений, то как произойдет это? Когда одного из них освободят, внезапно заставят встать, повертывать шею, ходить и смотреть на свет, то это причинит ему боль и страдание, и от непривычного сияния он не будет в состоянии видеть предметы, тени которых видел раньше. И что ответит он в таком состоянии, если сказать ему, что прежде он видел только призраки и что теперь, находясь ближе к реальности, лицом к лицу с действительностью, он видит более правильно? Не начнет ли он сомневаться в том, что видит, и не подумает ли, что то, что он прежде видел, более истинно, чем то, что ему показывают теперь?

-- Наверное, так, -- сказал он.

-- И если его заставить смотреть на самый огонь, то не почувствует ли он боли в глазах и не повернется ли опять к теням, которые может видеть без боли, -- и не подумает ли он, что тени в действительности более ясны, чем предметы, на которые ему показывают?

-- Совершенно так, -- сказал он.

-- И если его кто-нибудь возьмет за руку и насильно поведет по крутому и неровному подъему на гору, и не остановится до тех пор, пока не выведет его на солнечный свет, то не будет ли узник, пока его будут тащить в гору, одновременно и страдать, и негодовать? И когда он выйдет на свет и его глаза наполнятся блеском, то будет ли он в состоянии видеть вещи, теперь называемые для него истинными?

-- Конечно, сначала нет, -- сказал он.

-- Да, и я думаю, что ему понадобится время, чтобы начать замечать вещи, находящиеся там наверху. Прежде всего и легче всего он заметит тени, затем отражения людей и предметов в воде и только после этого сами вещи. И из вещей он легче всего заметит те, которые находятся на небе; и само небо, смотря ночью на сияние звезд и на сияние луны, увидит прежде, чем днем, смотря на солнце и на свет солнца.

-- Не может быть иначе.

-- И только после всего этого, я думаю, он получит способность замечать и созерцать солнце не в воде, не отражение в чужой среде, но само по себе в его собственной сфере.

-- Необходимо так будет.

-- И после этого он начнет рассуждать сам с собою относительно солнца, скажет себе, что солнце производит времена года и управляет всеми вещами в видимом мире и что оно есть некоторым образом причина всех вещей, которые он раньше видел. И когда он вспомнит место, где он раньше жил, и то, что там считалось мудростью, и своих товарищей по заключению, то разве он не почувствует себя счастливым от происшедшей с ним перемены?

-- В высшей степени, конечно.

-- И если там были какие-нибудь почести и награды для тех, кто лучше замечал проходившие тени и лучше помнил, какая прошла впереди, и какая позади, и какие вместе -- и по этим наблюдениям был способен предсказать вперед, что случится, -- то захочет ли он этих наград? Будет ли завидовать тем, кто там пользуется почетом и властью? И не предпочтет ли он лучше страдать и терпеть что угодно, чем обладать такими мнениями и жить таким образом?

-- Я думаю, -- сказал он, -- что этот человек согласится лучше выносить все, что угодно, чем жить таким образом.

-- И подумай дальше, -- сказал я. -- Если такой человек опять сойдет в пещеру и сядет на прежнее место, то не наполнятся ли темнотою его глаза, вследствие того, что он пришел с солнечного света? И если он теперь должен будет высказывать свое мнение о проходящих тенях и рассуждать о них с людьми, которые были вечно прикованы, то, пока его глаза опять не привыкнут к темноте (что не сделается скоро), не будет ли он возбуждать смех узников и не скажут ли они, что, поднявшись так высоко, он вернулся с поврежденным зрением? И если кто-нибудь захочет освободить узников и повести их к свету, то не предадут ли они его смерти, если только будут в состоянии наложить на него руки?

-- Без сомнения так, -- сказал он, -- они предадут его смерти.

-- И вся эта картина, друг Глаукон, -- сказал я, -- относится к нашему предыдущему разговору, потому что, если ты сравнишь всю область, доступную нашему зрению, с описанной тюрьмой и свет огня в тюрьме с сиянием солнца, подъем вверх на гору с восхождением души в интеллектуальный мир, ты поймешь значение того, что я хотел сказать...

...И ты поймешь, что прибывший оттуда сюда неохотно будет участвовать в человеческих делах, и душа его не захочет расставаться с вещами, виденными там наверху... И тебя не будет удивлять, что человек, вернувшийся от божественного созерцания к человеческому злу, будет вести себя неловко и казаться смешным... В этом не будет ничего удивительного. Потому что если человек обладает рассудком, то он должен помнить, что может существовать расстройство зрения двух родов, происходящее от двух разных причин -- первое, когда мы переходим из света в темноту, и второе, когда мы переходим из темноты на свет. И когда человек рассудит, что то же самое бывает с душой, то он, видя кого-нибудь растерянным и не замечающим ничего кругом себя, не будет смеяться безрассудным образом, но подумает, что это -- или душа, пришедшая из более блестящей жизни, чувствует вокруг себя мрак невежества -- или, переходя от полного незнания к более светлому существованию, наполняется ослепляющим сиянием, и он поздравит одну с ее судьбой и жизнью и выразит сострадание к судьбе и жизни другой.

ГЛАВА XIV

Феноменальная и ноуменальная сторона человека. -- "Человек в себе". -- Как мы познаем внутреннюю сторону человека? -- Можем ли мы узнать о существовании сознания, находящегося в не аналогичных нашим условиям пространства? -- Мозг и сознание. -- Единство мира. -- Логическая невозможность одновременного существования духа и материи. -- Или все дух, или все материя. -- Разумные и неразумные действия в природе и в жизни человека. -- Могут ли существовать разумные действия рядом с неразумными? -- Мир как случайно создавшаяся механическая игрушка. -- Невозможность сознания в механической Вселенной. -- Невозможность механичности при существовании сознания. -- Факт человеческого сознания, нарушающий механическую систему. -- Сознания других разрезов мира. -- Как мы можем узнать о них? -- Шестое измерение. -- Кант о духах. -- Спиноза о познании невидимого мира. -- Необходимость интеллектуального определения того, что может быть и чего не может быть в ноуменальном мире.

"Человек" заключает в себе все три указанных рода явлений. Мы называем "человеком" известного рода комбинацию явлений физических, жизненных и сознания. Явления сознания мы в себе чувствуем, ощущаем и сознаем; явления жизни и физические явления наблюдаем и заключаем о них на основании опыта. Чужих явлений сознания, то есть мыслей, чувств, желаний другого человека, мы не ощущаем, и о том, что они у него есть, мы заключаем на основании его слов и на основании аналогии с самим собою. Мы знаем, что у нас самих известным поступкам предшествуют известные мысли и чувства. И, когда мы видим те же поступки у другого человека, мы заключаем, что он думал и чувствовал то же, что и мы. Аналогия с самим собой -- это наш единственный критерий и метод для суждения и умозаключения о явлениях сознания других людей, если мы не можем сообщаться с ними или не хотим верить тому, что они нам говорят про себя.

Если предположить, что я жил среди людей, не имея возможности сообщаться с ними и не имея возможности делать заключения по аналогии, то я был бы окружен движущимися и действующими автоматами, смысл и значение и причины действий которых были бы для меня совершенно темны. Может быть, я объяснял бы их действия "молекулярным движением", может быть, "влиянием планет", может быть, "спиритизмом", может быть, "случайностью", непроизвольной комбинацией причин, но во всяком случае сознания в глубине этих действий я бы не видел и не мог видеть.

О существовании "души" я вообще могу заключить только по аналогии с самим собою. Я знаю, что известные явления во мне связаны с обладанием душой. Когда я вижу те же явления в другом человеке, я заключаю, что и он обладает душой (понимая под "душой" комплекс явлений сознания). Но прямо убедиться в существовании души у другого человека я не могу. Изучая людей только со стороны, я находился бы по отношению к ним буквально в таком положении, в каком, согласно Канту, мы находимся к окружающему нас миру. Мы знаем только наш способ его познания. Мира в себе мы не знаем.

Таким образом, для познания человека в себе (то есть сознания) у меня два способа -- аналогия с самим собой и общение моего сознания с другим сознанием, обмене мыслей. Без этого -- человек для меня только феномен, движущийся автомат.

Ноумен человека -- это его сознание и все, что заключает в себе это сознание и с чем оно человека связывает.

В "человеке" для нас открыты оба мира, хотя ноуменальный мир открыт мало и слабо, благодаря тому, что он познается нами через посредство феноменального.

Ноуменальное, значит постигаемое умом и характерное свойство вещей ноуменального мира, -- заключается в том, что они не могут быть познаны тем же способом, как вещи феноменального мира. Мы можем предполагать о существовании вещей ноуменального мира, находить их путем умозаключений, открывать по аналогии, чувствовать их, вступать с ними в какое-то общение, -- но мы не можем их ни видеть, ни слышать, ни осязать, ни взвешивать, ни мерить, ни фотографировать, ни разлагать на химические элементы или на число вибраций. Ноуменальный мир -- или мир причин, это для нас мир метафизических фактов.

Таким образом, сознание со всеми его функциями и со всем его содержимым -- с мыслями, с чувствами, с желаниями, с волей относится к метафизическому миру. Ни одного элемента сознания мы не можем познать объективно. Эмоцию, как таковую, нельзя видеть, так же как нельзя видеть стоимость монеты. Вы можете видеть, что написано на монете, но стоимость ее вы никогда не увидите. Мысль нельзя сфотографировать, так же как нельзя представить себе в пузыречке "тьму египетскую". Думать иначе, экспериментировать с фотографированием мыслей -- это значит просто не уметь логически думать. На валике фонографа есть царапины, повышения и понижения, но звуков нет. Кто будет держать у уха валик фонографа, надеясь что-нибудь услышать, тот наверное ничего не дождется.

* * *

Заключая в себе два мира, "человек" дает нам возможность понять, в каком отношении один к другому находятся эти два мира во всей природе.

Раньше мы пришли к выводу, что ноумен вещи заключается в ее функции в другой сфере, в ее значении, непонятном в данном разрезе. Затем мы пришли к заключению, что число значений одной и той же вещи в различных разрезах должно быть бесконечно велико и бесконечно разнообразно, что оно должно делаться собственной противоположностью, возвращаться опять к началу (с нашей точки зрения) и т.д. и т.д., бесконечно расширяясь, опять суживаясь и пр. и пр.

И нужно помнить, что ноумен и феномен не есть различные вещи, а только различные стороны одного и того же. Причем феномен есть конечное выражение в сфере нашего познания органами чувств бесконечного ноумена.

С нашей точки зрения мы совершенно одинаково можем сказать, что известный феномен или известная группа феноменов с ноуменальной стороны выражаются сознанием какой-то бесконечной и бесконечно разнообразной сущности\', или что бесконечное и бесконечно разнообразное сознание выражается для нас тем или другим определенным явлением.

Феномен есть трехмерное выражение данного ноумена.

Эта трехмерность зависит от трехмерных форм нашего познания, то есть говоря просто, от нашего мозга, нервов, глаз и кончиков пальцев.

В "человеке" мы нашли, что его ноумен -- это сознание, что именно в сознании лежит разгадка непонятных со стороны функций и значений человека. Что такое сознание человека, как не его функция, непостижимая в трехмерном разрезе мира? Действительно, если мы будем всеми доступными нам способами объективно, со стороны изучать и наблюдать человека, мы никогда не найдем его сознания и не определим функции этого сознания. Мы должны сначала осознать свое сознание, затем или вступить в разговор (знаками, жестами, словами) с другим человеком, начать с ним обмен мыслями и на основании его ответов вывести заключение, что он обладает сознанием, -- или заключить об этом на основании внешних признаков (одинаковые с нами действия в одинаковых обстоятельствах). Прямым методом объективного исследования без помощи речи или без помощи заключения, по аналогии, мы в другом человеке сознания не найдем. Что недоступно прямому методу исследования, но существует, то ноуменально. И, следовательно, мы не будем в состоянии определить функции и значения человека в ином разрезе мира, чем мир геометрии Эвклида, единственно доступный "прямым методам исследования". Поэтому мы с полным правом можем рассматривать "сознание человека" как его функцию в разрезе мира, отличном от того трехмерного разреза, где функционирует "тело человека".

Установив это, мы можем задать себе вопрос: не имеем ли мы права сделать обратное заключение и рассматривать неизвестную нам функцию "мира" и "вещей" вне трехмерного разреза, как их сознание.

Наш обычный позитивный взгляд рассматривает сознание как функцию мозга. Без мозга мы не можем представить себе сознания.

Макс Нордау, когда он захотел представить себе "мировое сознание" (в "Парадоксах"), должен был сказать, что мы не можем наверное утверждать, что где-нибудь в бесконечном пространстве Вселенной не повторяется в грандиозном масштабе та же самая комбинация физических и химических элементов, какая составляет наш мозг. Это очень характерно и типично для "положительного знания". Желая представить себе "мировое сознание", позитивизм прежде всего должен представить себе гигантский мозг. Не чувствуется ли здесь сразу нечто из двумерного и плоского мира? В самом деле, идея гигантского мозга где-то за звездами показывает удивительную бедность и слабость позитивной мысли. Эта мысль не может выйти из обычной колеи, у нее нет крыльев для полета.

Представим себе, что какой-нибудь любознательный житель Европы XVII столетия пытался представить себе средства передвижения XX столетия и рисовал себе огромную почтовую карету величиной с большую гостиницу, запряженную тысячью лошадей. Он был бы очень близок к истине, но в то же время и бесконечно далек от нее. А между тем в его время уже были умы, которые видели по правильным линиям, уже намечалась идея парового двигателя, уже появлялись модели...

Мысль, высказанная Нордау, напоминает излюбленные построения обывательской философии, что планеты и звезды видимого мира -- это только молекулы какого-то большого тела, ничтожную часть которого составляет наша Вселенная...

"Может быть, вся Вселенная лежит в мизинце какого-нибудь большого существа, -- говорит философствующий обыватель. -- И может быть, наши молекулы -- тоже миры. Черт возьми, может быть, у меня в мизинце тоже несколько Вселенных!" И обывателю делается страшно. Но все эти рассуждения только большая карета. Подобно этому рассуждала одна маленькая девочка, о которой я раз читал, кажется, в "Theosophical Review". Девочка сидела у камина; рядом с ней спала кошка. "Вот кошка спит, -- думала девочка, -- может быть, она видит во сне, что она не кошка, а маленькая девочка. А может быть, я на самом деле совсем не маленькая девочка, а кошка; и только вижу во сне, что я маленькая девочка..." В следующее мгновение дом оглашается неистовым криком -- и родителям маленькой девочки стоит очень больших трудов убедить ее, что она не кошка, а на самом деле маленькая девочка.

Все это показывает, что философствовать нужно с некоторым умением. Нашу мысль окружает очень много тупиков. И позитивизм тупик сам по себе?

* * *

Наш анализ явлений и установленное нами отношение явлений физических, жизни и сознания позволяет нам совершенно определенно сказать, что явления сознания не могут быть функцией мозга, то есть функцией явлений физических и физико-химических -- или явлений низшего порядка. Мы установили, что высшее не может быть функцией низшего. А разделение высшего и низшего основано тоже на совершенно реальном факте различной потенциальности разных родов явлений, -- различного количества заключающейся в них (или развязанной ими) скрытой силы. И, конечно, мы имеем право назвать высшим явления, обладающие большей потенциальностью, большей скрытой силой, и низшими -- явления, обладающие меньшей потенциальностью, меньшей скрытой силой.

Явления жизни -- высшие, сравнительно с явлениями физико-химическими (то есть явлениями движения).

Явления сознания -- высшие, сравнительно с явлениями жизни и движения.

Ясно, что может быть функцией чего.

Не совершая самой грубой логической ошибки, мы не можем назвать жизнь и сознание функцией движения. Наоборот, все заставляет нас признать движение функцией жизни, а жизнь функцией сознания (желания).

Но какой жизни и какого сознания? В этом вопрос. Конечно, было бы бессмыслицей рассматривать земной шар как функцию растительной и животной жизни, идущей на земле -- и видимый звездный мир как функцию человеческого сознания.

Но этого никто и не говорит. Нам важно установить общий принцип, что явления движения, как низшие, зависят от явлений жизни и сознания, как высших.

Если этот принцип можно признать установленным, то мы можем идти дальше.

Первый вопрос, который у нас является, -- это в каком отношении сознание человека находится к его телу и мозгу?

На этот вопрос в разное время отвечали различно. Сознание рассматривали как прямую функцию деятельности мозга ("Мысль есть движение вещества"), этим, конечно, отрицая всякую возможность сознания без мозга. Затем пытались установить параллелизм деятельности сознания и деятельности мозга. Но характер этого параллелизма всегда оставался очень темным. Да, мозг, по-видимому, работает параллельно с сознанием. Остановка или расстройство деятельности мозга влечет за собой видимую остановку или расстройство деятельности сознания. Но все-таки деятельность мозга это только движение, нечто объективное, а деятельность сознания -- нечто объективно неопределенное, субъективное и в то же время более сильное, чем все объективное. Как связать это все вместе?

Попробуем посмотреть на деятельность мозга и сознания с точки зрения существования двух данных: "мира" и "сознания", принятых нами в самом начале.

Если смотреть на мозг с точки зрения сознания, то мозг будет частью "мира", то есть частью внешнего мира, лежащего вне сознания. Таким образом, сознание и мозг разные вещи. Но сознание, как нам говорят найти наблюдения и опыт, может действовать только через мозг. Мозг есть та необходимая призма, проходя через которую сознание является нам как интеллект. Или, говоря немного иначе, мозг есть зеркало, отражающее сознание в нашем трехмерном разрезе мира. Последнее значит, что в нашем трехмерном разрезе мира действует не все сознание (истинных размеров которого мы не знаем), а только его отражение от мозга. Ясно, что если разбивается зеркало, то должно разбиться отражение. Но нет никакого основания думать, что когда разбивается зеркало, разбивается сам отражающийся предмет, то есть в данном случае сознание.

Сознание не может пострадать от расстройства мозга, но проявление его может очень пострадать и даже совсем исчезнуть из поля нашего наблюдения. Поэтому понятно, что расстройство в деятельности мозга влечет за собой ослабление или искажение, или далее полное исчезновение способностей сознания, проявляющихся в нашей сфере.

Идея сравнения трехмерного и четырехмерного тела дает нам возможность утверждать, что через мозг идет не вся деятельность сознания, а только его часть. Мозг явно трехмерное тело, то есть нереальное. Сознание -- нечто, не имеющее измерений, или многомерное, во всяком случае реальное. Не может же реальное исчезать с уничтожением нереального.

Психическое существо каждого человека, -- говорит Майерс (Essay on the Subliminal Consciousness)* -- более экстенсивно, чем это человеку кажется. Оно является индивидуальностью, которая не может всецело выявить себя в телесных проявлениях. Человеческое "я" проявляется через организм, но"известная часть "я" всегда остается не выявленной.

* Цит. по книге проф. Джемса. Многообразие религиозного опыта, русский перев. 1910 г.

* * *

Позитивист останется неудовлетворенным. Он скажет: докажите мне, что сознание может действовать без мозга, тогда я поверю.

Я отвечу ему вопросом: что в данном случае будет доказательством? Доказательств нет и быть не может. Существование сознания без мозга, если оно возможно -- это для нас метафизический факт, который не может быть доказан как физический.

И если мой оппонент будет рассуждать искренно, он убедится, что доказательств быть не может. Потому что у него самого нет средств убедиться в существовании сознания, действующего не через мозг. В самом деле, предположим, что сознание умершего человека (то есть человека, мозг которого перестал работать) продолжает функционировать. Как мы можем убедиться в этом? Никак. У нас есть средства сообщения (речь, письменность) с сознаниями, находящимися в одинаковых условиях с нами, то есть действующими через мозг -- о существовании этих же сознаний мы можем заключать по аналогии с собой. Но о существовании других сознаний, есть они или нет, безразлично, мы никакими средствами убедиться не можем.

Вот это последнее и дает ключ к пониманию истинного отношения сознания к мозгу. Наше сознание, являющееся отражением сознания от мозга, может замечать как сознания только подобные себе отражения. Раньше мы установили, что о других сознаниях, кроме своего собственного, мы можем заключать на основании обмена мыслей с ними и на основании аналогии с самим собой. Теперь мы можем прибавить, что вследствие этого мы можем знать только о существовании сознаний, подобных нашему, и никаких других сознаний, есть они или нет, мы знать не можем.

Если мы когда-нибудь осознаем свое сознание, не только отраженным от мозга, а в более широком виде, то одновременно с этим мы получим возможность найти аналогичные себе сознания, не отраженные от мозга, если таковые существуют в природе.

Но существуют такие сознания или нет? Что на этот счет может сказать нам наше сознание, такое как оно есть теперь.

Наблюдая мир со стороны, мы видим в нем действия, происходящие от разумных, сознательных причин, такова работа человека; и видим действия, происходящие от бессознательных, слепых сил природы: движение волн, прилив и отлив, течение реки и пр. и пр.

В этом делении наблюдаемых нами действий на разумные и неразумные чувствуется нечто наивное, даже с позитивной точки зрения. Если мы чему-нибудь выучились, изучая природу, если нам хотя что-нибудь дал позитивный метод, то это -- уверенность в необходимом однообразии явлений. Мы знаем, и это знаем твердо, что одинаковые в своем корне вещи не могут происходить от различных причин. И наша позитивная философия знает это. Поэтому она тоже считает наивным указанное деление, и, сознавая невозможность такого дуализма, что часть наблюдаемых явлений происходит от разумных и сознательных причин, а часть от неразумных и бессознательных, она стремится объяснить все как происходящее от причин неразумных и бессознательных.

Позитивная философия говорит, что кажущаяся разумность человеческих действий -- это жалкая иллюзия и самоутешение. Человек игрушка в руках стихийных сил. Он только передаточная станция сил. Все, что ему кажется он делает, на самом деле за него делают внешние силы, входящие в него с воздухом, с пищей, с солнечным светом. Ни одного действия человек не совершает сам по себе. Он только призма, в которой известным образом преломляется линия действия. Но как луч света не идет из призмы, так действие не идет из разума человека.

В подтверждение этого приводится знаменитый "теоретический опыт" немецких психофизиологов. Последние говорили, что если бы было возможно с момента рождения лишить человека всех внешних впечатлений, света, звука, прикосновения, тепла, холода и пр., и в то же время сохранить его живым, то такой человек не был бы способен ни на одно самое ничтожное действие.

Из этого выходит, что человек -- автомат, подобный тому автоматому, над которым работал Тесла и который должен был, повинуясь электрическим токам и волнам, идущим с большого расстояния без проводов, исполнять целые ряды сложных движений.

Выходит так, что все действия человека зависят от внешних толчков. Для самого малейшего рефлекса нужно внешнее раздражение. Для более сложного действия нужен целый ряд предшествующих сложных раздражений. Иногда между раздражениями и действиями проходит много времени, и мы не чувствуем непременной связи между ними. Поэтому мы и считаем наши действия произвольными, хотя на самом деле произвольных действий нет. Мы не можем сами ничего сделать, так же, как камень по своему желанию не может прыгнуть вверх. Нужно, чтобы его что-нибудь подбросило. Нам нужно, чтобы нас что-нибудь толкнуло. И тогда мы разовьем ровно столько сил, сколько в нас вложил толчок (и предшествующие толчки), и ни капельки больше.

С логической стороны такая теория правильнее, чем теория двух родов действия, разумного и неразумного. Она, по крайней мере, устанавливает принцип необходимого однообразия. В самом деле, нельзя же предположить, что в большой машине некоторые части движутся по собственному желанию и разумению. Что-нибудь одно -- или все части машины обладают сознанием своей функции и действуют сообразно с этим сознанием, или они все работают от одного двигателя и приводятся в действие одним приводом.

Огромная заслуга позитивизма в том, что он установил этот принцип однообразия. Нам остается определить, в чем заключается это однообразие.

Позитивизм говорит, что началом всего является бессознательное механическое движение, возникшее неизвестно когда и от неизвестной причины.

Это взгляд мы уже разбирали и пришли к заключению, что движение совершенно невозможно рассматривать как причину явлений сознания, тогда как, наоборот, явления сознания служат несомненной причиной очень большого количества наблюдаемых нами явлений движения. Затем, раньше, разбирая сущность самого понятия движения, мы пришли к заключению, что движение совсем не очевидная вещь, что идея движения составилась у нас вследствие ограниченности и неполноты нашего чувства пространства (щелка, через которую мы наблюдаем мир). И мы установили, что не идея времени выводится из наблюдения движения, как обыкновенно думают, а идея движения вытекает из нашего чувства времени -- и что идея движения есть совершенно определенно функция чувства времени, которое само по себе есть граница или предел чувства пространства у существа данной психики. Мы выяснили еще, что идея движения могла возникнуть из сравнения двух разных полей сознания. И вообще весь наш анализ основных категорий нашего познания мира -- пространства и времени -- убедил нас, что у нас нет абсолютно никаких данных принимать движение за основное начало мира.

А если так, если мы не можем предположить за кулисами мироздания бессознательного механического двигателя, то мы должны предположить космос живым и сознательным. Потому что что-нибудь одно из двух: или он механический и мертвый, "случайный" -- или он живой и сознающий себя. Ничего мертвого в живой природе быть не может, и ничего живого не может быть в мертвой.

...Пройдя длинный период бессознательного и полусознательного существования в минеральном, растительном и животном царстве, природа в человеке доходит до своего высшего развития и спрашивает себя: что я такое. Человек -- это орган самосознания природы.

Так писал Шопенгауэр в своих "Афоризмах", и, конечно, это очень эффектный образ. Но у нас нет никакого основания считать человека верхом того, что создала природа. Это только высшее, что мы знаем.

Мысль Шопенгауэра, может быть, и очень красива, но все-таки нужно признать, что в природе ничего бессознательного рядом с сознательным быть не может. Должно быть что-нибудь одно.

Позитивизм был бы совершенно прав и в его картине мира не было бы ни одного самого маленького недочета, если бы в мире не существовало сознания. Тогда Вселенную волей-неволей пришлось бы признать случайно образовавшейся в пространстве механической игрушкой, и больше ничем. Но факт существования сознания "портит всю статистику". Его никак не исключить.

Приходится или признавать существование двух начал -- сознания и движения, "духа" и "материи" -- или выбирать какое-нибудь одно из них.

Дуализм уничтожается сам собой, потому что если мы допустим отдельное существование духа и материи и будем рассуждать дальше, то мы очень скоро придем к заключению, что или дух нереален, а реальна материя, или материя нереальна, а реален дух, -- то есть что или дух материален, или материя духовна. Следовательно, нужно выбирать что-нибудь одно -- дух или материю.

Но мыслить действительно монистически гораздо труднее, чем кажется. Я встречал многих людей, которые называли и искренно считали себя "монистами". Но в действительности они не сходили с самого наивного дуализма, и у них не мелькала даже искра понимания мирового единства.

Материализм, считающий основой всего "движение", никогда не может быть "монистическим". Уничтожить сознание он не может. В этом его главное несчастие. Если бы он мог совсем уничтожить сознание, тогда все было бы прекрасно, и Вселенная могла бы сойти за случайно создавшуюся механическую игрушку. Но, к сожалению, материализм не может отрицать сознания и не может его уничтожить. Он может только стараться низвести его как можно ниже, называя его отражением действительности, сущность которой заключается в движении.

Но как же быть тогда с тем фактом, что "отражение" обладает в этом случае бесконечно большей потенциальностью, чем "действительность"?

Как это может быть? От чего отражается или в чем преломляется действительность, так что в отраженном виде обладает бесконечно большей потенциальностью, чем в в обыкновенном?

Последовательный "материалист-монист" может сказать только, что "действительность" отражается сама от себя, то есть "одно движение" отражается от другого движения.

Допустим, так. Но где же здесь сознание? Сознание есть нечто иное, чем движение.

* * *

Сколько бы мы ни называли сознание -- движением, мы все-таки будем знать, что это две разные вещи, разные по нашему восприятию их, вещи разных миров, несоизмеримые и могущие существовать одновременно. Причем сознание может существовать без движения, а движение не может существовать без сознания, потому что из сознания идет необходимое условие движения -- время. Нет сознания -- нет времени. Нет времени -- нет движения.

Мы не можем выйти из этого факта и, мысля логически, непременно должны признавать два начала. Если же мы начинаем считать нелогичным самое признание двух начал, то мы должны признать как единое начало -- сознание, а движение признать иллюзией сознания.

Что же это значит? -- Это значит, что "монистического материализма" быть не может. Материализм может быть только дуалистическим, то есть он должен признавать два начала: движение и сознание. Как только он признал одно начало, он становится идеализмом.

Но для того, чтобы мыслить идеалистически, нужно, чтобы идеализм не был дуалистическим. Потому что как невозможен "монистический материализм" -- так же точно невозможен и "дуалистический идеализм".

Для того чтобы прийти к чистому и строгому монистическому идеализму, необходима глубокая и коренная перестройка всех наших понятий. Здесь возникает новая трудность.

Наши понятия связаны с языком. Язык наш глубоко дуалистичен. Это страшный тормоз. Я уже сказал раз, как тормозит нашу мысль язык, не давая возможности выразить отношений существующей Вселенной. На нашем языке есть только одна вечно становящаяся Вселенная. "Постоянное теперь" на нашем языке выражено быть не может.

Таким образом, наш язык изображает нам заведомо ложную Вселенную. Двойственную, когда она в действительности едина, -- и вечно становящуюся, когда она в действительности вечно существует.

И если мы уясним себе, насколько это меняет дело, если мы поймем, до какой степени наш язык закрывает для нас действительный вид мира, мы увидим, что на нашем языке не только трудно, но даже абсолютно нельзя выразить правильного отношения вещей реального мира.

Эта трудность может быть побеждена только путем образования новых понятий и расширенных аналогий.

Дальше будут выяснены принципы и методы этого расширения, уже имеющиеся у нас и могущие быть извлеченными из запаса нашего знания. Пока нам валено установить одну вещь -- необходимость однообразия -- монистичность Вселенной.

* * *

В сущности, даже безразлично, что выбрать для обозначения единства -- материю или дух. Можно стоять на том, что все материально, рассматривать мысль как тонкую материю. И можно стоять на том, что все духовно, рассматривать материю как создание духа. Но только необходимо стоять твердо на чем-нибудь одном. Нельзя смешивать дух и материю. Нельзя представлять Вселенную частью духовной и частью материальной. Это просто логически невозможно. А если признавать одно начало у Вселенной, то совершенно безразлично, какое, важно только знать, что это одно. Считайте мысль такой же материальной, как стол. Здесь будет меньше ошибки, чем думать, что мысль о столе и самый стол нечто различное, из разного материала. Вся задача именно в том, чтобы понять и признать единство материи и духа. А в каких терминах, под каким флагом будет сделано это признание -- это уже не существенно. Важно, чтобы человек, смотря на стол, на материальный стол, стоящий перед ним, ясно понимал и отдавал себе отчет, что этот стол ничем не отличается от его мыслей. Важно, чтобы человек понимал, что материя и мысль -- это одно и то же.

Таким образом, принципиально неважно, что считать началом: дух или материю. Важно признавать их единство.

Но раньше было показано, что материальное представление Вселенной имеет большие неудобства. Неудобства заключаются главным образом в том, что, представляя себе духовный мир материальным, человек представляет его в то же время трехмерным. А трехмерное представление духовного мира -- это уже явный абсурд, -- ведущий к другим абсурдам.

В результате соображений о тонких состояниях материи или психофизических эманациях человек непременно должен прийти к заключению, "что... если и впрямь существует Господь, это есть только вид кислорода".

Поэтому в интересах правильного мышления необходимо сразу представлять себе началом дух, то есть сознание. Это избавит от многих ненужных блужданий по окольным путям и по тупикам.

И раньше уже было указано, что если вообще признавать существование сознания, то необходимо признать, что существует только одно сознание, и больше ничего.

* * *

-- Но что же такое материя? -- спросит "позитивист".

Логическое понятие, то есть форма сознания, отвечу я. Вы никогда не видали материи и никогда не увидите ее, вы только мыслите ее.

-- Ну, а вот это дерево, вещество из которого сделают стол, что это такое?

Комплекс ощущений, проектированный в пространство.

-- Но это дерево существует?

Существует, но истинной природы его существования мы не знаем. Все, что мы знаем о нем, -- это форма нашего восприятия его.

-- Но если нас не будет, оно будет продолжать существовать?

Да, для сознаний, работающих в аналогичных с нами условиях восприятия, оно будет существовать в тех же формах, как для нас. Но само по себе это вещество будет существовать как-то совершенно иначе, -- как, мы не знаем. Но несомненно -- не в пространстве и времени. Вероятно, все одинаковое дерево разных веков и разных частей света образует одну массу -- одно тело -- может быть, одно существо. Несомненно, что отдельного существования то вещество (или та часть вещества), из которого сделан этот стол, иначе, как в нашем восприятии, не имеет.

Мы установили, что прямым методом, помимо речи и аналогий, мы узнать о существовании чужого сознания не можем.

Что же дает нам основание думать, что в мире есть сознания, кроме наших человеческих, ограниченных сознаний животных и полусознаний растений?

Прежде всего то обстоятельство, что если бы такие сознания существовали, то мы, с нашими средствами, не могли бы узнать о них. Это, конечно, не доказательство их существования. Но это объясняет, почему мы не знаем их, если они существуют.

Затем то обстоятельство, что мы знаем о существовании сознаний только в нашем разрезе мира и в низших (люди, животные, растения). Между тем у нас нет никаких оснований думать, что в высшем разрезе мира, то есть в четырехмерном пространстве, нет сознаний. Наоборот, логически все говорит нам, что они должны быть и должны быть сильнее наших.

И наконец, те соображения, что мир есть сознание, что все в нем сознательно, и ничего несознательного вообще нет и быть не может.

Самое главное все-таки то, что у нас нет оснований считать свое сознание единственной и высшей формой сознания в Вселенной.

Вопрос стоит теперь так: как мы могли бы узнать о существовании сознаний других разрезов мира, высшего пространства, если бы они существовали?

Двумя способами: путем общения с ними и путем заключения по аналогии

Что нужно для этого?

Для первого нужно, чтобы наше сознание получило возможность общения с ними, а для второго нужно, чтобы наше сознание само стало аналогично им, то есть вышло из рамок трехмерного мира.

Как это может произойти?

Последнее может произойти путем постепенного расширения способности аналогии. Стараясь мыслить вне обычных категорий, стараясь смотреть на вещи и на себя с новой стороны, стараясь освобождать свое сознание от привычных пут представления во времени и пространстве -- мы постепенно начинаем замечать аналогии между вещами, между которыми раньше ничего не замечали. Наш ум растет. Вместе с ним растет способность делать аналогии. Эта способность с каждой новой достигнутой ступенью расширяет и обогащает наш ум. С каждой минутой мы идем быстрее, каждый новый шаг делается легче. Наше сознание делается иным. И тогда, применяя к себе самому свою расширенную способность делать аналогии и смотря кругом, оно вдруг видит вокруг себя ряды сознаний, о существовании которых раньше оно не подозревало. И оно понимает, почему оно раньше не видало их. Они лежат в другой плоскости, не в той, в которой раньше жило сознание. Таким образом, не что иное, как именно способность делать новые аналогии, переводит наше сознание в иную плоскость бытия.

Сознание человека начинает проникать в родственный ему самому мир ноуменов. При этом начинает изменяться взгляд человека и на явления нашего мира. Явления могут вдруг получить в его глазах совершенно другую группировку. Как мы уже говорили, одинаковые вещи могут оказаться разными, разные -- одинаковыми; совершенно отдельные, несвязанные вещи могут оказаться частями одного большого целого, какой-нибудь совершенно новой категорией, а вещи, кажущиеся неразрывно связанными, составляющими одно целое, на самом деле могут оказаться проявлениями разных сознаний, не имеющих между собой ничего общего и даже не знающих о существовании друг друга. Таким, то есть состоящим из разных сознаний, представляющим собою как бы поле битвы разных сознаний, может оказаться всякое целое нашего мира: человек, животное, планета.

В каждом целом нашего мира мы видим множество противоположных тенденций, наклонностей, стремлений, усилий. Каждое целое -- как бы арена борьбы множества противоположных сил, из которых каждая действует сама по себе, стремится к своей цели, обыкновенно к разрушению целого. Но взаимодействие этих сил составляет жизнь целого. И во всем всегда действует нечто, ограничивающее деятельность отдельных тенденций. Это нечто -- сознание целого. Установить существование этого сознания путем аналогии с собой или при помощи общения с ним и обмена мыслями мы не можем. Но нам открывается новый путь. Мы видим отдельную, совершенно определенную функцию (сохранение целого целым). За этой функцией мы предполагаем отдельное нечто. Отдельное нечто, имеющее определенную функцию, невозможно без сознания. Если целое обладает сознанием, то и отдельная тенденция или силы тоже должны обладать сознаниями. Тело или организм является точкой пересечения линий этих сознаний, местом встречи, может быть, полем битвы. "Я" -- это и есть в действительности поле битвы, на котором в каждый момент берет верх та или другая эмоция, та или другая привычка, наклонность, подчиняя себе в данный момент остальные и отождествляя с "я". Но и "я" -- существо, имеющее свою жизнь, только плохо сознающее, из чего оно само состоит, и связывающее себя то с одной своей частью, то с другой. Имеем ли мы основание предполагать в органах и членах тела, в мыслях и эмоциях человека существа? Имеем, так как знаем, что ничего бессознательного не существует, -- и всякое нечто, имеющее отдельную функцию, должно иметь отдельное сознание.

Все сознания, которые мы можем предположить в мире многих измерений, могут не знать друг друга, то есть не знать о том, что мы их связываем в разные целые в нашем феноменальном мире, как вообще они могут не знать нашего феноменального мира и его отношений. Но себя самих они должны сознавать, хотя степени ясности их сознания мы определить не можем. Оно может быть и яснее нашего, и может быть туманнее, находиться как бы во сне. Между этими сознаниями может идти непрерывный, но плохо сознаваемый обмен мыслей, подобный обмену веществ в живом теле. Некоторые чувства могут испытывать сообща, некоторые мысли могут возникать у них как бы сразу у всех, одного порядка, под влиянием общих причин. По линиям этого внутреннего общения сознания должны разделяться на разные целые, совсем непонятных нам или отчасти предполагаемых категорий. Сущность каждого такого отдельного сознания должна заключаться в том, что оно должно знать себя и свои ближайшие функции и отношения; оно должно чувствовать вещи, аналогичные себе, и должно иметь возможность рассказывать о себе и о них. То есть это сознание должно заключаться в том, что перед ним всегда должна стоять картина самого себя и ближайших отношений. Оно как будто вечно пересматривает эту картину и немедленно передает ее другому сознанию, вступающему с ним в общение.

* * *

Если мы представим себе мир состоящим из таких сознаний, то мы должны признать, что они расположены в каком-то особом порядке, не отвечающем ни одному из известных нам. Если мы представим себе линию, соединяющую эти сознания, то мы должны сказать, что эта линия не идет ни по одному из известных нам измерений пространства: ни по его длине, ни по широте, ни по высоте, ни по времени (4-е измерение), ни по высоте сознания над временем (5-е измерение) -- а идет по какому-то совсем другому направлению, перпендикулярному ко всем предыдущим и не параллельному ни одному из них -- по направлению шестого измерения. И если между сознаниями может идти внутреннее общение, то оно должно идти по этой линии, по шестому измерению.

Шестое измерение есть линия, соединяющая все сознания мира, образующая из них одно целое.

Существуют или не существуют эти сознания в других разрезах мира, кроме нашего, мы их при существующих условиях нашего восприятия ощутить не можем. Наше сознание чересчур поглощено ощущениями феноменального мира и самим собой, и поэтому просто, вероятно, не отражает впечатлений, приходящих к нему по линии 6-го измерения, или отражает так слабо, что они не фиксируются у него в сколько-нибудь заметной форме. И наше сознание не дает себе отчета, что оно находится в постоянном общении с ноуменом всего окружающего, и близкого, и далекого, с сознаниями, подобными ему и совершенно различными, с сознанием всего в мире и с сознанием всего мира. Если же впечатления, приходящие по 6-му измерению, настолько сильны, что сознание ощущает их, то оно немедленно проектирует их во внешний феноменальный мир и ищет для них причину в феноменальном мире, совершенно так же, как двумерное существо, живущее на плоскости, ищет на своей плоскости причины впечатлений, идущих из нашего мира.

* * *

Наше сознание ограничено своим феноменальным восприятием, то есть окружено самим собой. Мир феноменов, то есть форма собственного восприятия, окружает его, как кольцом, как стеной, и, кроме этой стены, наше сознание ничего не видит.

Но если ему удается выйти из этой стены, оно неизбежно видит в мире очень много нового.

Если мы отделим элементы себя в нашем восприятии, пишет Хинтон ("Новая эра мысли"), то между прочим мы найдем, что мертвое состояние, которое мы приписываем внешнему миру, не заключается в вещах, но налагается на них нами самими, вследствие ограничений нашего сознания. Только элементы себя в нашем знании заставляют нас говорить о механической необходимости, о мертвой материи. Когда это ограничение падает, мы видим дух мира, так же как видим дух нашего друга, то есть видим нечто, ясно отделимое от материального тела.

Наших мыслительных средств достаточно в настоящее время, чтобы показать нам человеческие души; но все за исключением человеческих существ кажется для нашей науки неодушевленным. Нужно освободиться от элемента себя в восприятии, и это все изменится.

И на самом деле, так ли абсолютна непознаваемость ноуменального мира для нас, как нам иногда кажется?

В "Критике чистого разума" и в других сочинениях Кант отрицал возможность "духовного зрения". Но в "Грезах духовидца" он не только признал эту возможность, но и дал ей одно из лучших определений, какое мы до сих пор имеем. Он прямо заявляет:

Сознаюсь, я очень склонен признать, что существуют бестелесные натуры и что душа моя принадлежит к классу этих натур. -- Эти бестелесные существа, непосредственно связанные между собою, образуют одно великое целое, называемое нами духовным миром. Каждый человек есть существо двух миров: мира бестелесного и мира материального, и некогда будет непременно доказано, что и в земном своем существовании человеческая душа общается с бестелесными духами, влияя на них и получая обратно множество впечатлений, которые не сознаются и не могут сознаваться, пока не поколеблется связь наша с телом.

Человеческую душу надо бы было считать уже в течение настоящей жизни человека одновременно связанною с двумя мирами, из которых она ясно воспринимает только материальный мир, пока наши два лица соединены друг с другом нашим телом.

Поэтому, хотя у нас и один субъект, одновременно принадлежащий видимому и невидимому мирам, как их член, у нас не одно лицо, ибо представления об одном мире, в силу своей особенной природы, не сопровождаются представлениями о другом мире, почему то, что я мыслю как дух, не познается мною как человеком и наоборот.

Рождение, жизнь, смерть -- только состояния души... Следовательно, преходяще только наше тело, субстанция же наша преходяща, и она должна была существовать и в то время, когда не существовало нашего тела. Жизнь человека двойственна. Она слагается из двух жизней -- животной и духовной. Первая жизнь есть жизнь человека, и, чтобы человек жил этой жизнью, ему потребно тело. Вторая его жизнь есть жизнь духов; его душа живет этой жизнью отдельно от тела и должна жить ею по отделении своем от тела.

В статье о Канте в "Северном вестнике" 1888 года А. Л. Волынский говорит, что как в своих Vorles-ungen, так и в "Грезах духовидца" Кант не допускает только одного -- возможности физического восприятия духовных явлений.

Таким образом. Кант признавал не только возможность существования духовного сознательного мира, но и возможность общения с ним.

Гегель строил всю свою философию на возможности непосредственного познания истины, на духовном зрении.

* * *

Теперь, подходя к вопросу о двух мирах с психологической стороны, со стороны теории познания, мы должны твердо установить, что, прежде чем мы можем надеяться постигнуть что-нибудь из области ноуменов, мы должны определить чисто интеллектуальным путем, путем рассуждения, то, что можем, из свойств мира многих измерений. Весьма вероятно, что этим способом мы можем определить очень немного. Возможно, что наши определения будут чересчур грубы, не вполне будут соответствовать тонкой дифференциации отношений ноуменального мира. Все это возможно. И со всем этим мы должны считаться. Но все-таки мы должны определить то, что можем определить, и выяснить возможно точнее, каким не может быть ноуменальный мир, и -- если это удастся нам -- каким он может быть, -- какие отношения невозможны в нем и какие возможны.

Это необходимо для того, чтобы, приходя в соприкосновение с ноуменальным миром, наше сознание могло отличать его от феноменального, -- и главное, чтобы оно не принимало за ноуменальный мир простое отражение феноменального мира -- мир снов. Мы именно потому и не знаем мира причин, именно потому и заключены в тюрьме феноменального мира, что мы не умеем различать, где кончается один и где начинается другой.

Мы находимся в постоянном соприкосновении с миром причин, мы живем в нем, потому что наше сознание и наша непонятная нам функция в мире -- часть его или отражение его. Но мы не видим его и не знаем, потому что или мы отрицаем его, считаем, что все существующее феноменально и кроме феноменального ничего нет, или мы признаем его, но стремимся постигнуть его в формах трехмерного феноменального мира; или, наконец, ищем его и не находим, потому что теряем путь среди обманов и иллюзий отраженного феноменального мира, который мы ошибочно принимаем за ноуменальный.

В этом и заключается трагедия наших духовных исканий. Мы не знаем, чего ищем. И единственный способ избавиться от этой трагедии -- это предварительное интеллектуальное определение свойств того, что мы ищем. Не имея этих определений, только с одними неопределенными ощущениями, мы не должны подходить к миру причин, -- мы заблудимся на его границе.

Это понимал Спиноза, который писал, что он не может говорить о Боге, не зная его свойств.

Когда я изучал Эвклида, то я прежде всего узнал, что три угла треугольника равны двум прямым, и это свойство треугольника было мне вполне понятно, хотя я и не знал многих других его свойств. Что же касается духов и привидений, то я не знаю ни одного их свойства, но постоянно слышу о них различные фантазии, в которых нет возможности разобраться. (Цит. по статье А. Л. Волынского в "Северном вестнике" 1888 г.)

Мы выяснили некоторые вещи, которые позволяют нам разобраться в мире ноуменов, или в "мире духов". И мы должны воспользоваться ими.

Прежде всего мы можем сказать, что мир ноуменов не может быть трехмерным и не может быть в нем ничего трехмерного, то есть соизмеримо с физическими предметами, похожего на них по внешнему виду, имеющего форму, то есть не может быть ничего, имеющего протяжение в пространстве и меняющегося во времени. А главное, там не может быть ничего несознательного. В мире причин все должно быть сознательно, потому что он сам есть сознание -- душа мира.

Дальше мы выясним другие определенные свойства мира причин. Пока, пользуясь теми определениями, какие у нас есть, мы должны искать его во всем окружающем нас и в себе самих.

При этом нет никакой надобности обращаться к миру заведомо таинственного, к тому, что нам кажется таинственным по преимуществу. Тайны полно все. В сущности, разделение вещей на "таинственные" и "простые" наивно до чрезвычайности. Как будто есть в мире что-нибудь простое. Как будто есть в мире что-нибудь, что мы понимаем и знаем. Ничего такого нет! Все тайна. Все сверхъестественно.

Тайна времени проникает все. Чтобы ее почувствовать, не нужно могильных привидений, не нужно голосов из загробного мира. Она чувствуется в каждом камне.

Тайна мысли проникает все. Как только мы поймем, что мысль не есть "функция движения", а что самое движение есть только иллюзия мысли, -- и начнем чувствовать глубину этой тайны, нам покажется смешной и детской тайна мертвецов, вылезающих из могил.

Тайна бесконечности -- больше всех тайн. Она говорит нам, что весь наш огромный мир -- вся видимая Вселенная не имеет измерения рядом с бесконечностью -- равна точке, математической точке, не имеющей никакого протяжения. В "положительном" мышлении мы все время делаем усилия, чтобы забыть об этом, не думать.

ГЛАВА XV

Сознательная Вселенная. -- Разные виды сознаний. -- Разные линии сознательности. -- Одушевленная природа. -- Души камней и души деревьев. -- Душа леса. -- Человеческое "я", как коллективное сознание. -- Человек как сложное существо. -- "Человечество" как существо. -- Мировое сознание. -- Лицо Махадевы. -- Проф. Джемс о мировом сознании. -- Идеи Фехнера. -- Зенд-Авеста. -- Живая земля.

Если в мире существует сознание -- то сознание должно быть во всем.

Мы привыкли приписывать одушевленность и сознательность в той или другой форме только тем объектам, которых мы называем "существами", то есть тем, которых мы находим аналогичными с нами по функциям, определяющим в наших глаза одушевленность.

Неодушевленные предметы и механические явления для нас безжизненны и бессознательны.

Но это не может быть так.

Только для нашего ограниченного ума, для нашей ограниченной способности общения с другими сознаниями, для нашей ограниченной способности аналогии -- сознание проявляется в определенных классах живых существ, рядом с которыми существуют длинные ряды мертвых вещей и механических явлений.

Но если бы мы не могли говорить друг с другом, если бы каждый из нас не мог по аналогии с собой заключить о существовании сознания в другом человеке, то каждый считал бы сознательным только себя, а всех остальных людей относил бы к механической "мертвой" природе.

Иначе говоря, мы признаем сознательными только существа, плохо или хорошо сознающие себя в трехмерном разрезе мира, то есть существа, сознание которых аналогично нашему. Других мы не знаем и узнать о них не можем. Все "существа", сознающие себя не в трехмерном разрезе мира, для нас недоступны. Если они проявляются в нашей жизни, то их проявления мы должны считать действиями мертвой и бессознательной природы. Наша способность аналогии ограничена этим разрезом. Мы не можем логически мыслить вне условий трехмерного разреза. Поэтому нам должно казаться мертвым и механическим все, что живет и сознает себя не аналогично нам.

Но ничего мертвого и механического в природе быть не может. Если вообще существует жизнь и сознание, то они должны быть во всем. Жизнь и сознание составляют мир.

Если смотреть с нашей стороны, со стороны феноменов, то нужно сказать, что всякое явление, всякая вещь обладает сознанием.

Гора, дерево, рыба, капля воды, дождь, планета, огонь -- каждое в отдельности должно обладать своим сознанием.

Если посмотреть с той стороны, со стороны ноуменов, то нужно сказать, что всякая вещь и всякое явление нашего мира есть проявление в нашем разрезе какого-то непонятного нам сознания из другого разреза, сознания, имеющего там непонятные для нас функции. Одно сознание там таково и его функция такова, что оно проявляется здесь в виде горы, другое в виде дерева, третье в виде рыбы и т.д.

Гора есть функция сознания А в нашем разрезе.

Дерево есть функция сознания В в нашем разрезе.

Река есть функция сознания С в нашем разрезе.

Сознаний А, В, С мы совсем не знаем, -- потому что они не аналогичны нашим, и можем только догадываться об их существовании.

Феномены нашего мира очень различны. Если они не что иное, как проявления в нашем мире разных сознаний, то эти сознания так же должны быть очень различны.

Между сознанием горы и сознанием человека должна быть такая же разница, как между горой и человеком.

Раньше мы признали возможность различных существований. Мы говорили, что и дом существует, и человек существует, и идея существует, -- но все существуют различно. Если мы продолжим эту мысль, то мы найдем очень много родов различных существований.

Сказочная фантазия, одушевляя весь мир, приписывает горам, рекам и лесам человеческие сознания. Но это так же неверно, как полное отрицание сознательности в мертвой природе. Ноумены так же различны и разнообразны, как феномены, служащие их проявлением в нашей сфере.

У всякого камня, у всякой песчинки, у всякой планеты есть ноумен, заключающийся в жизни и в сознании и связывающий ее с какими-то непостижимыми для нас целыми.

Активность жизни отдельных единиц может быть очень различна, то есть их отношение ко времени может быть разное. Может быть, молено сказать, что они представляют собой различные линии четвертого измерения -- одни параллельны времени, как мы ощущаем его, другие пересекают его. Затем, степень активности жизни можно рассматривать со стороны воссоздаваемости себя. В неорганической, минеральной природе эта активность так мала, что доступные нашему наблюдению единицы этой природы не воссоздают себя.

Хотя это очень легко может нам только так казаться вследствие недостаточной широты нашего взгляда во времени и в пространстве.

Если наблюдать изнутри один кубический сантиметр человеческого тела, не зная о существовании всего тела и человека, то явления, происходящие в этом кубике тела, будут казаться стихийными явлениями мертвой природы.

Но, во всяком случае для нас, явления разделяются на живые и механические, и видимые объекты разделяются на органические и неорганические. Последние без сопротивления дробятся, оставаясь такими же. Камень можно расколоть пополам -- будет два камня. Если разрезать пополам улитку, то это не будет две улитки. Это значит, что сознание камня очень просто, примитивно, настолько просто, что оно может дробиться, не меняясь. Это сознание химических элементов и физических свойств камня. Если камень раздробить в мелкую пыль, каждая пылинка будет состоять из тех же химических элементов, обладать теми же физическими свойствами, как и весь камень. Это значит, что сознание каждой пылинки будет равно сознанию камня, только сознание массы, величины и веса будет уменьшаться. Но улитка состоит из живых клеток. Каждая живая клетка уже очень сложное сознание, гораздо сложнее камня. Затем, клетки образуют органы тела улитки. Органы еще более сложные сознания, чем клетки. Тело улитки обладает способностями двигаться, питаться, испытывать удовольствие или неудовольствие, стремиться к первому, избегать второго -- и, главное, оно обладает способностью размножаться, создавать новые подобные себе формы, комбинировать в эти формы неорганическое вещество, заставлять служить им физические законы. Улитка -- сложный центр переработки одних физических энергий в другие. Этот центр имеет свое сознание. Поэтому улитка неделима. И ее сознание бесконечно выше сознания камня. У улитки есть сознание формы, то есть форма улитки как бы сознает себя. Форма камня не сознает себя.

Камень перестанет быть камнем, только будучи разложен на химические элементы. Эти химические элементы -- единицы другого порядка, чем камень. Их уничтожить или превратить во что-нибудь другое при известных нам физических условиях нельзя. Физические свойства камня тоже не исчезнут, они перейдут в другие тела, соединяясь с подобными себе. Таким образом, камень можно уничтожить. Сознание этого камня может исчезнуть как единица. Но элементы, из которого оно состояло, будут жить. Линии, точкой пересечения которых был этот камень, пойдут дальше в разные стороны.

В органической природе, где мы видим жизнь, легче увидать сознание. В улитке, в живом существе, мы уже без труда допускаем маленькое сознание. Но -- живые существа это не только отдельные, неделимые организмы -- всякое неделимое есть живое существо. Каждая клетка в организме живое существо, и оно должно быть до известной степени сознательным.

Каждая комбинация клеток, имеющая определенную функцию, тоже живое существо. Другая, высшая комбинация -- орган -- тоже живое существо и обладает своим сознанием.

Неделимость в нашей сфере является признаком определенной функции. Если всякое явление на нашей плоскости есть проявление того, что есть сознание на другой плоскости, то неделимость с нашей стороны, очевидно, соответствует неделимости, индивидуальности, сознания с той стороны. Делимость с нашей стороны показывает делимость с той стороны. Сознание делимого может быть только коллективным, не индивидуальным сознанием.

Мы признаем сознание только у целого организма. Но целый организм, как мы уже установили, является только разрезом некоторой величины, которую мы можем назвать жизнью этого организма от рождения до смерти. Эту жизнь можно представить себе в виде вытянутого во времени тела четырех измерений. Физическое трехмерное тело является только разрезом этого четырехмерного тела. Но если трехмерный разрез обладает сознанием, то все четырехмерное тело, Линга Шарира, несомненно, должно обладать своим сознанием. Таким образом, у человека мы совершенно ясно видим три сознания:

* первое -- сознание тела;

* второе -- это личность, "я", которое мы знаем;

* третье -- сознание всей его жизни.

На нашей ступени развития три эти сознания очень плохо знают друг друга, сообщаясь только под наркозом, в трансах, в экстазах, во сне, в гипнотических и медиумических состояниях. Кроме известных нам самим наших собственных сознаний, с которыми мы неразрывно связаны, нас окружают другие многочисленные сознания, которых мы тоже не знаем. Эти сознания мы часто чувствуем. Их жизни слагаются из наших жизней. Это добрые или злые духи, помогающие нам или губящие нас. Семья -- коллективная единица -- несомненно, обладает своим сознанием так же, как обладает своей жизнью. Всякая группа людей, имеющая отдельную функцию и ощущающая свою внутреннюю связь и единство, как философская школа, "церковь", секта, масонский союз, общество, партия и т.п., -- несомненно, живое и сознательное существо. Народ, нация -- живое существо. Вид -- Homo sapiens, человечество тоже живое существо. Это Большой человек -- Адам Кадмон -- каббалистов. Адам Кадмон -- это существо, живущее в людях, совмещающее в себе жизни всех людей. Об этом говорит Е. П. Блаватская в своем большом сочинении "The Secrete Doctrine" (т. III, с. 146).

... по образу и подобию Божию был создан не Адам из праха (человек), о котором говорится в главе II книги "Бытия", но Божественное Двуполое Существо (о котором говорится в главе I "Бытия"), или Адам Кадмон.

Адам Кадмон -- это человечество или Homo Sapiens науки, то есть "вид" человека -- Божественное Существо.

* * *

О высших сознаниях очень хорошо говорит Хинтон.

Тем же процессом, каким мы узнаем о существовании других людей кругом себя, мы можем узнать о высших существах (high intelligences), которыми мы окружены. Мы чувствуем их, но не можем представить их себе.

Для того, чтобы реализовать их, необходимо развить наше чувство восприятия.

Способность видеть телесными глазами ограничена трехмерным миром. Но внутреннее зрение не имеет этого ограничения. Мы можем развить в себе силу зрения в высшем пространстве, можем образовать понятия о реальностях в этом пространстве, точно так же как в нашем обыкновенном пространстве.

Этим будет положено основание для восприятия других существ кроме человека.

По отношению к этим высшим существам мы похожи на слепых или на заблудившихся детей. Мы знаем, что мы члены одного тела, ветви одного куста, но мы не можем различать иначе, как инстинктом и чувством, где и в чем это тело и этот куст.

Наша задача заключается в том, чтобы уменьшить ограничения нашего восприятия.

Природа состоит из множества существ, к пониманию которых мы стремимся. Для этой цели мы должны, прежде всего, образовывать новые понятия и сливать вместе ряды наблюдений из разных областей. История нашего умственного прогресса лежит в росте новых понятий.

И когда новое понятие образовано, оно кажется простым и естественным. Мы спрашиваем себя, что мы выиграли, и отвечаем: ничего, мы просто устранили одно из очевидных ограничений нашего сознания.

Может быть поставлен вопрос -- каким образом в настоящее время мы приходим в соприкосновение с высшими существами? И, очевидно, ответ будет, что мы приходим в соприкосновение с ними, когда стремимся образовать органические союзы, то есть союзы, в которых деятельность отдельных индивидуумов срастается живым образом.

В таком соединении людей, как военная империя или порабощенный народ, нет естественно растущего ядра, и через него мы не можем надеяться войти в соприкосновение с нашими высшими судьбами (higher destinies). Но в дружбе, в добровольных союзах и больше всего в семье мы стремимся к нашей высшей жизни.

Как для изучения отдаленных звезд требуются специальные, материальные приспособления, так для изучения природы существ выше нас требуется специальное умственное приспособление. Мы должны приготовить известным образом нашу мыслительную способность (силу мысли), так же как мы приготовляем особые аппараты для усиления нашего зрения. В одном случае нам нужен внешний телескоп, а в другом -- известное построение в нашем собственном интеллекте.

Эта одушевленность Вселенной идет по самым разнообразным направлениям. Это дерево -- живое существо. Береза вообще -- вид -- живое существо. Березовая роща тоже живое существо. Лес, в котором деревья различных пород, трава, цветы, муравьи, жуки, птицы, звери, -- тоже живое существо, живущее жизнью всего входящего в него, сознающее всеми сознаниями, из которых оно состоит.

Эта идея интересно выражена в статье П. А. Флоренского "Общечеловеческие корни идеализма" ("Богословский вестник", 1909, II, с. 288).

Для многих ли лес есть не только собирательное существительное и риторическое олицетворение, то есть чистая фикция, а нечто единое, живое?.. Реальное единство есть единство самосознания... Многие ли признают за лесом единство, то есть живую душу леса как целого -- лесного, лесовика, лешего? Согласны ли вы признать русалок и водяных -- эти души водной стихии?

Активность жизни собирательных существ как леса -- совсем не такова, как активность жизни отдельных пород растений и животных, а активность жизни пород совсем не такова, как активность жизни отдельных особей.

Именно различие функций, выражающееся в различной активности жизни, показывает на различие сознаний разных "организмов".

Активность жизни отдельного листика березы, конечно, бесконечно ниже активности жизни дерева; активность жизни дерева совершенно не такова, как активность жизни вида; и жизнь вида не такова, как жизнь леса.

Функции этих четырех "жизней" совершенно различны и соответственно этому должны быть различны сознания.

Сознательность одной клетки человеческого тела должна быть настолько же ниже в сравнении с сознанием тела, то есть с "физическим сознанием человека", насколько ниже ее жизненная активность в сравнении с жизненной активностью всего организма.

Таким образом, мы рассматриваем ноумен явления как душу явления. То есть скрытая душа явления есть его ноумен. Понятие души явления или ноумена явления заключает в себе жизнь и сознание, и их функции в непонятных нам разрезах мира, -- выражением которых в нашей сфере является феномен.

Идея одушевления Вселенной неизбежно приводит к идее "души мира" -- "Существа", проявлением которого является видимая Вселенная.

Идея "души мира" особенно образно понималась в древних религиях Индии. Мистическая поэма "Бхагавадгита" дает замечательный образ Махадевы, то есть великого Девы, жизнью которого является наш мир.

Так излагал Кришна свое учение ученикам... подготавливая их к восприятию высоких истин, раскрывающихся в минуту просветления перед его умственным взором.

Когда он говорил о Махадеве, его голос становился глубоким и черты освещались внутренним светом.

Однажды Арджуна, в порыве смелости, сказал ему:

-- Дай нам узреть Махадеву в его божественной форме. Сможем ли мы лицезреть его?

И тогда Кришна... начал говорить о существе, которое дышит во всякой твари, обладает сто тысячью форм с бесчисленными устами и с глазами, обращенными во все стороны, и которые в то же время превышает все сотворенное всем объемом бесконечности, которое содержит в своем неподвижном теле всю движущуюся Вселенную, со всем миром. Если бы в небесах зажглось одновременно сияние тысячи солнц, сказал Кришна, оно не сравнялось бы с сиянием единого всемогущего.

Когда он говорил таким образом о Махадевы, луч света такой могучей силы зажегся в глазах Кришны, что ученики не выдержали блеска этого света и упали к ногам Кришны. Волосы на голове Арджуны поднялись от ужаса, и, склоняясь, он сказал: "Твои слова ужасают нас, мы не в состоянии смотреть на такое существо, которое ты вызываешь перед нашими глазами. Его вид потрясает нас". (Цитирую по книге "Великие Посвященные" Шюрэ, перевод Е. П.).

* * *

В интересном сборнике лекций проф. В. Джемса "Плюралистическая Вселенная" ("A Pluralistic Universe") есть лекция о Фехнере, посвященная "сознательной Вселенной".

Обыкновенный монистический идеализм, говорит проф. Джемс, опускает все промежуточное. Он признает только крайности, как будто за первым грубым лицом феноменального мира со всеми его свойствами ничего не может быть найдено, кроме самого высшего во всем его совершенстве. Во-первых, я и вы, такие, какие мы сейчас в этой комнате; и затем сейчас же, как только мы заглядываем под эту поверхность, само невыразимое абсолютное. Разве это не показывает в высшей степени бедного воображения? Разве на самом деле наша Вселенная не создана по более богатому образцу, с местом в ней для длинной иерархии существ? Далее материалистическая наука делает Вселенную богаче по терминологии -- со своими молекулами, эфиром, электронами и пр. Но абсолютный идеализм, представляя себе реальность только в интеллектуальных формах, не знает, что ему делать с телами, какого бы рода они ни были, и не может пользоваться никакой психофизической аналогией или соотношением.

Совершенно на другой точке зрения стоял Фехнер, из сочинений которого Джемс приводит большие выдержки. Идеи Фехнера настолько близки к тому, что говорилось в предыдущих главах, что мы должны остановиться на них подробнее.

Беру это со слов проф. Джемса.

Первородный грех нашего, как обычного, так и научного, мышления заключается, по мнению Фехнера, во въевшейся в нас привычке рассматривать духовное не как правило, а как исключение в природе. Вместо того, чтобы думать, что наша жизнь питается от груди другой великой жизни, а наша индивидуальность поддерживается другой великой индивидуальностью, которая неизбежно должна быть сознательнее и независимее всего, что она производит, мы обыкновенно рассматриваем все лежащее за пределами нашего маленького существования только как золу и пепел жизни.

Или, если мы верим в Божественный Дух -- мы, с одной стороны, его считаем бестелесным, а с другой стороны, считаем бездушной природу.

"Какой душевный мир или утешение может получиться от такой доктрины?" -- спрашивает Фехнер. -- Цветы вянут от ее дыхания, звезды превращаются в камни, наше собственное тело становится недостойным нашего духа и падает до вместилища одних только плотских чувств. Книга природы превращается в сочинение по механике, в котором жизнь рассматривается как вид аномалии. Огромная пропасть разверзается между нами и тем, что выше нас, -- и Бог становится тонким сплетением абстракций.

Орудие Фехнера, которым он пользуется для оживления Вселенной, есть аналогии...

Бэн определяет гениальность, как способность видеть аналогии.

Количество аналогий, которые мог находить Фехнер, было удивительно. Но он в то же время настаивал на необходимости уметь, делая аналогии, видеть различия. Пренебрежение различиями, говорил он, это обычное заблуждение в рассуждениях по аналогии.

Так, он признал, что раз каждое живое тело обладает сознанием, то каждое сознание должно обладать телом. Но из этого совсем не следует, чтобы все тела были похожи друг на друга и чтобы тела существ высшего порядка были похожи на наши. Наше тело приспособлено к условиям нашей жизни. Другие условия жизни должны создавать другие тела.

Умы высшего порядка требуют тел высшего порядка. Вся земля на которой мы живем, должна, согласно Фехнеру, иметь свое коллективное сознание. Такое же сознание должно иметь каждое Солнце, Луна, планеты, и вся солнечная система должна иметь свое более широкое сознание, в котором сознание нашей земли составляет только часть. И вся звездная система должна иметь свое сознание; и если эта звездная система не есть сумма всего, что есть, то ее сознание есть тоже только часть сознания всего -- а материально она вместе со всем остальным, что еще существует, представляет собою тело того общего сознания Вселенной, которое люди называют Богом.

Таким образом, хотя Фехнер является монистом в своей теологии, в его Вселенной есть место для всех степеней духовных существ, от человека до все включающего в себя Бога.

В душу Земли он страстно верит. И он смотрит на Землю как на специального ангела-хранителя людей. Мы можем молиться Земле, думает он.

Его самое главное заключение сводится к тому, что устройство мира тождественно повсюду. В нас самих зрительное сознание соединено с глазами, осязательное с кожей. Но ни кожа, ни глаза не знают ощущений друг друга. Они сходятся вместе и приобретают какое-то отношение друг к другу только в более широком сознании, включающем их в себя, в том сознании, которое мы называем личностью. Совершенно подобно этому, говорит Фехнер, мы должны предположить, что мое и ваше самосознание, совершенно отдельные и не знающие друг друга, сходятся в высшем сознании, скажем в сознании человеческой расы, которая их знает обоих, пользуется ими, и в которое они входят как составные части.

И подобно тому все человеческое и животное царство сходятся вместе в еще более широком сознании, в сознании Земли они соединяются еще с сознанием растительного царства. И взятое в целом, оно вносит свою долю опыта в сознание солнечной системы и т.д.

Представить себе Землю живым организмом нам мешает отсутствие у нее мозга. Всякое сознание, которое мы познаем прямым путем, кажется нам связанным с мозгом. Но наш мозг, который служит первоначально для того, чтобы приводить в соотношение наши мускульные реакции, выполняет функцию, которую Земля выполняет совершенно другим образом. У нее нет собственных мускулов и членов. Единственные внешние для нее предметы -- это другие звезды. Но им вся ее масса отвечает самыми тонкими изменениями в своем движении и самыми тонкими вибрациями своих частей. Ее океаны, как в гигантском зеркале, отражают небесные светила, атмосфера преломляет их лучи, как в колоссальной линзе, облака и снежные поля сливают эти лучи в белый цвет, леса и цветы рассеивают всеми красками спектра. Поляризация, интерференция, поглощение лучей пробуждают чувственность по отношению к таким вещам, которых не могут заметить наши чересчур грубые чувства.

И для этих космических сношений Земле не нужно мозга, так же как не нужно ни глаз, ни ушей. Наш мозг действительно объединяет и приводит в соотношение бесчисленные функции органов чувств. Наши глаза ничего не знают о звуке, уши ничего не знают о свете, но, имея мозг, мы можем чувствовать звуки и свет вместе и связывать их ассоциативно... Но разве не может быть других высших средств для объединения вещей, кроме мозговых волокон? Разве ум Земли не может другим способом знать содержание всех наших умов вместе?

Фехнер рассказывает момент своего собственного ощущения истины.

"Раз в весеннее утро я вышел на прогулку. Поля были зеленые, птицы пели, блестела роса, вдали поднимался дымок, изредка показывался человек; на всем лежал свет точно какого-то преображения. Это был только маленький кусочек земли; и это был только короткий момент ее существования; но однако по мере того, как мой взгляд все больше и больше охватывал ее, я чувствовал не только красоту, но глубокую истину в той идее, что земля -- это ангел, несущий меня по небу... И я спрашивал себя, как могли люди так далеко уйти от жизни, что считают землю мертвым телом... Это ощущение должно показаться фантастическим. Земля есть шарообразное тело, что еще можно узнать в минералогических кабинетах?.."

Главная идея Фехнера заключается в том, что более широкие формы сознания состоят из более ограниченных форм, но не представляют собой простой суммы ограниченных форм. Наш ум не есть просто сумма наших зрительных, слуховых и прочих ощущений. Соединяя их вместе, он находит между ними отношения и из этих отношений создает схемы, формы и объекты, которых не может знать каждое чувство, взятое в отдельности. Таким же образом душа Земли находит отношения между содержанием моего и вашего ума, такие отношения, которых наши отдельные умы не сознают. Она создает схемы, формы и объекты, пропорциональные ее более широкому полю действия, для постижения которых наши душевные поля слишком узки. И она знает нас и наши отношения в то время, как мы не знаем ни ее, ни своих настоящих отношений друг к другу. Вся внутренняя жизнь Вселенной устроена как будто таким образом, что более широкое сознание всегда может держать под наблюдением более узкое, но никогда не наоборот.

Фехнер сравнивает наши индивидуальные личности с органами чувств Земли. Мы вносим каждый свое в ее душевную жизнь... И она поглощает найти восприятия своей широкой сферой знания и комбинирует их с другими имеющимися там данными. Причем раз внесенное уже остается в ней навсегда и входит в новые соотношения.

Эти идеи Фехнера изложены в его книге "Zendavesta".

Я привел такую длинную выдержку из книги проф. Джемса для того, чтобы показать, что идеи одушевленности и сознательности мира совсем не являются новыми или парадоксальными. Это естественная и логическая необходимость, вытекающая из более широкого взгляда на мир, чем тот взгляд, который мы обыкновенно позволяем себе иметь.

Логически мы должны или признать жизнь и сознание во всем, во всей "мертвой природе", или отрицать их совершенно даже в самих себе.

ГЛАВА XVI

Сознание и жизнь. -- Жизнь как познавание. -- Сознание как реализация существования. -- Интеллект и эмоции. -- Эмоции как орудие познания. -- Эволюция эмоций с точки зрения познания. -- Чистые и нечистые эмоции. -- Личные и сверхличные эмоции. -- Уничтожение элемента себя, как средство приближения к истинному познанию. -- "Будьте как дети...". -- "Блаженны чистые сердцем...". -- Ценность морали с точки зрения познания. -- Недостатки интеллектуализма. -- Дредноуты как венец интеллектуальной культуры. -- Опасности морализма. -- Моральный эстетизм. -- Религия и искусство как организованные формы эмоционального познавания. -- Познание Бога и познание красоты.

Смысл жизни -- это вечная тема людских размышлений. Все философские системы, все религиозные учения стремятся найти и дать людям ответ на этот вопрос. Одни говорят, что смысл жизни в служении, в отдавании себя, в самопожертвовании, в жертве всем, даже жизнью. Другие говорят, что смысл жизни в наслаждении ею, "в ожидании конечного ужаса смерти". Одни говорят, что смысл жизни -- это совершенствование и созидание себе лучшего будущего за гробом. Другие говорят, что смысл в приближении к небытию. Третьи, что смысл -- в совершенствовании расы, в "устроении жизни на земле". Четвертые отрицают всякую возможность искать смысл.

Недостаток всех этих объяснений заключается в том, что все они пытаются найти смысл жизни вне ее самой -- или в будущем человечества, или в проблематическом существовании за гробом, или в эволюции Ego путем долгих последовательных перевоплощений, вообще в чем-нибудь вне настоящей жизни человека. Но если вместо того, чтобы размышлять, люди просто посмотрят вокруг себя, то они увидят, что в действительности смысл жизни совсем не так темен. Он заключается в познании. Вся жизнь, всеми ее фактами, событиями и случайностями, волнениями и влечениями, всегда приводит нас к познанию чего-нибудь. Весь жизненный опыт есть познание. Самая сильная эмоция человека -- это стремление к неизвестному. Даже в любви, как мы видим, самое сильное влечение, которому приносится в жертву все остальное, это влечение к неизвестному, к новому.

* * *

В самом начале этой книги мы признали существующими сознание и мир; "я" и "не-я". Сознание определяется как реализация существования. "Я" реализует свое существование и существование мира, часть которого оно составляет. Отношение к себе самому и к миру называется познанием.

Все душевные свойства человека, все элементы его сознания -- ощущения, представления, понятия, идеи, суждения, умозаключения, чувствования, эмоции, даже творчество -- это все орудия познания, которыми располагает "я".

Чувствование, даже самые высшие, как эстетическое, религиозное, моральное, -- и творчество, от творчества дикаря, делающего себе каменный топор, до творчества Бетховена, -- это именно орудия познания. Только нашему узкому человеческому взгляду кажется, что они служат другим целям: охранению жизни, созиданию чего-то или наслаждению. В действительности это все служебное; цель -- познание, всегда познание.

Эволюционисты, последователи Дарвина, скажут, что борьба за существование и отбор наиболее приспособленных создали ум и чувство современного человека, что ум и чувство служат жизни, охраняют жизнь отдельного индивидуума и вида -- и что вне этого, сами по себе, они смысла не имеют. Но на это можно возразить то же самое, что говорилось раньше против идеи механичности Вселенной. Именно, если существует сознание, то не существует ничего, кроме сознания. Борьба за существование и отбор наиболее приспособленных, если они действительно играют такую роль в созидании жизни, тоже являются не случайностями, а продуктами сознания, какого -- мы не знаем. И служат, как и все, познанию.

Но мы не реализуем, не видим присутствия сознания в законах природы. Это происходит потому, что мы изучаем всегда не целое, а часть и не видим сознания, принадлежащего целому. Изучая мизинец человека, мы не можем видеть сознания человека. И то же самое по отношению к природе. Мы всегда изучаем мизинец природы. Если мы реализуем это, мы поймем, что всякая жизнь есть проявление части какого-то сознающего себя целого.

Для того чтобы постигнуть сознание целого, нужно понять характер целого. Сознание есть функция целого. Так, функция человека есть сознание. Но, не поняв характера "человека" как целого, нельзя понять его сознания.

Для того чтобы понять, что такое наше сознание, нужно выяснить наше отношение к жизни.

Что такое жизнь?

Мы делали попытку, очень искусственную, основанную на аналогии с миром воображаемых двумерных существ, определить жизнь как движение в сфере, высшей сравнительно с данной. С этой точки зрения всякая отдельная жизнь есть как бы проявление в нашей сфере части одного из сознаний другой сферы. Эти сознания как будто заглядывают к нам в этих жизнях, которые мы видим. "Когда умирает человек, закрывается один глаз Вселенной, -- говорит Фехнер. -- Каждая отдельная человеческая жизнь есть момент сознания большого существа, которое живет в нас. Каждая отдельная жизнь дерева есть момент сознания существа, жизнь которого составляется из жизней деревьев. Сознания этих высших существ не существуют отдельно от низших жизней. Это две стороны одного и того же. Каждое одно человеческое сознание в каком-нибудь другом разрезе мира может давать иллюзию многих жизней".

Это очень трудно иллюстрировать примером. Но если мы возьмем спираль Хинтона, проходящую через плоскость, и точку, бегающую кругами по плоскости (рис. 2), и предположим, что спираль есть сознание, то движущаяся точка пересечения спирали с плоскостью будет жизнью. Этот пример ясно рисует отношение сознания и жизни.

Жизнь и сознание в наших глазах различны и отдельны друг от друга, потому что мы не умеем смотреть, не умеем видеть. А это, в свою очередь, зависит от того, что нам очень трудно выйти из рамок наших делений. Мы видим жизнь дерева, этого дерева. И если нам говорят о том, что жизнь дерева есть проявление сознания, то мы понимаем это так, что жизнь этого дерева есть проявление сознания этого дерева. Но это, конечно, абсурд, являющийся результатом "трехмерного мышления", "Эвклидова ума". Жизнь этого дерева есть проявление сознания вида, или семейства, или, может быть, сознания всего растительного царства.

Подобно этому наши отдельные жизни есть проявления какого-то большого сознания. Доказательство этому мы находим в том, что наши жизни не имеют никакого другого смысла, кроме совершаемого нами познавания. И мыслящий человек только тогда перестает мучительно ощущать отсутствие смысла в жизни, когда он реализует это и начинает сознательно стремиться к тому же, к чему раньше шел бессознательно.

Причем это познавание, составляющее нашу функцию в мире, совершается не только умом, но всем нашим организмом, всем телом, всей жизнью, -- всей жизнью человеческого общества, его организациями, учреждениями, всей культурой и всей цивилизацией.

* * *

Если мы скажем относительно интеллектуальной стороны человека, что она имеет целью познание, это не вызовет сомнений. Все согласны, что интеллект человека со всеми подчиненными ему функциями имеет целью познание. Но относительно эмоций: радости, горя, гнева, страха, любви, ненависти, гордости, сострадания, ревности; относительно чувства красоты, эстетического наслаждения и художественного творчества; относительно морального чувства; относительно всех религиозных эмоций: веры, надежды, благоговения и пр. и пр. -- относительно всей человеческой деятельности -- дело не так ясно. Мы обыкновенно не видим, что все эмоции и вся человеческая деятельность служат познанию. Каким образом страх, или любовь, или работа служат познанию? Нам кажется, что эмоциями мы чувствуем, работой -- создаем. Чувствование и создавание кажутся нам чем-то отличным от познания. Относительно работы, творчества, создавания мы скорее склонны думать, что они требуют познания, и если служат ему, то только косвенно. Точно так же непонятно для нас, каким образом служат познанию религиозные эмоции.

* * *

Обыкновенно эмоциональное противопоставляется интеллектуальному; "сердце" противопоставляется "уму". С одной стороны ставят "холодный ум" или интеллект, а с другой стороны -- чувства, эмоции, художественное наслаждение, -- и затем опять отдельно -- нравственное чувство, религиозное чувство, "духовность".

Недоразумение здесь лежит в понимании слов интеллект и эмоция.

Между интеллектом и эмоцией нет резкого различия. Интеллект, взятый в целом, тоже есть эмоция. Рибо в "Психологии чувств" очень определенно говорит об "интеллектуальной эмоции". В первичном виде -- это любопытство, жадное, личное, служащее личным целям; постепенно оно превращается в любознательность, сначала тоже личную, но постепенно переходящую в жажду знания ради знания, в чистую и сверхличную интеллектуальную эмоцию.

Все эмоции проходят тот же самый путь. От всех понемногу отпадают личные элементы; все, усложняясь и утончаясь, делаются сверхличными; а те, которые не могут стать сверхличными, атрофируются и умирают.

Но в обыкновенном разговорном языке и в "разговорной психологии" ум противопоставляется чувству; дальше в качестве отдельной и самостоятельной способности ставится воля; моралисты совершенно отдельно ставят нравственное чувство; люди религиозные отдельно ставят духовность или веру.

Говорят: ум победил чувство; воля победила желание; чувство долга победило страсть; духовность победила интеллектуальность; вера победила разум.

Но все это -- неправильные выражения разговорной психологии, настолько же неправильные, насколько неправильны выражения "восход" и "закат" солнца. В действительности в душе человека нет ничего, кроме эмоций. И душевная жизнь человека есть борьба или гармоническое существование различных эмоций.

Это совершенно ясно видел Спиноза, когда он сказал, что эмоция может быть побеждена только другой, более сильной эмоцией, и ничем другим.

Ум, воля, чувство долга, духовность, побеждая какую-нибудь эмоцию, могут победить ее только заключающимся в них эмоциональным элементом. Подвижник, который убивает в себе все желания и страсти, убивает их желанием спасения. Человек, отрекающийся от всех наслаждений мира, отрекается ради наслаждения жертвой, отречением. Солдат, умирающий на посту из чувства долга, делает это потому, что эмоция преданности или верности в нем сильнее всех других. Человек, которому его нравственное чувство подсказывает, что он должен подавить в себе страсть, делает это потому, что нравственное чувство (то есть эмоция) сильнее в нем всех других чувств, других эмоций.

В сущности это все просто и ясно, как день, и запуталось только потому, что люди, называя разные степени одного и того же разными именами, начинали видеть коренные различия там, где были только различия в степени.

Воля есть равнодействующая желаний. Мы называем человеком с сильной волей того, у кого воля идет по определенной линии, не уклоняясь в стороны, и человеком со слабой волей того, у кого линия воли идет зигзагами, уклоняясь то туда, то сюда, под влиянием каждого нового желания. Но это не значит, что воля и желание -- нечто противоположное. Наоборот -- это одно и то же, потому что воля слагается из желаний.

Ум не может победить чувство, потому что чувство может быть побеждено только чувством. Ум может дать только мысли и картины, которые вызовут чувства, которые победят чувство данного момента.

Духовность не противоположна "интеллектуальности" или "эмоциональности". Это только их высший полет. Интеллект не имеет границ. Ограничен только человеческий "Эвклидов" ум.

Что же такое интеллект?

Интеллект есть активная сторона каждого данного сознания. В живом царстве земли, у всех животных ниже человека, мы видим пассивное сознание. Но с появлением понятий сознание делается активным, а активная часть его начинает работать как интеллект. Животное сознает эмоциями. Интеллект у животного имеется только в зачаточном состоянии, в виде эмоции любопытства.

У человека рост сознания заключается в росте интеллекта и в сопутствующем ему росте высших эмоций: эстетической, религиозной, моральной -- которые по мере своего роста все более и более интеллектуализируются, причем одновременно с этим интеллект проникает эмоциональностью, перестает быть "холодным". Таким образом, "духовность" есть слияние интеллекта с высшими эмоциями. Интеллект одухотворяется от эмоций; эмоции одухотворяются от интеллекта.

Функции интеллекта не ограничены, но человеческий интеллект еще слаб. Сказать, что форма познания выше человеческой будет уже не интеллектуальной, а какой-то другой, будет неправильно, потому что интуитивный ум есть только высший интеллект; и этот высший интеллект совсем не ограничен человеческими понятиями и областью Эвклида. Очень много в этом отношении предстоит нам услышать со стороны математики, которая в сущности давно уже вышла из области понятий. Но вышла при помощи интеллекта.

* * *

На настоящей ступени своего развития, многое познавая интеллектом, человек в то же время очень многое познает эмоциями. Эмоции ни в каком случае не являются орудиями чувствования ради чувствования: они все -- орудия познания. Каждой эмоцией человек познает что-нибудь, чего не может познать без ее помощи, что-нибудь, что не может познать никакой другой эмоцией, никаким усилием интеллекта.

Если мы будем рассматривать эмоциональную природу человека как заключенную в себе самой, как служащую жизни, не служа познанию, то мы никогда не поймем ее истинного содержания и значения.

Эмоции служат познанию. Есть вещи и отношения, которые можно познать только эмоционально и только данной эмоцией.

Чтобы понять психологию игры, нужно пережить эмоции игрока; чтобы понять психологию охоты, нужно пережить эмоции охотника; психология влюбленного непонятна сухому и холодному человеку; состояние ума Архимеда, выскочившего из ванны, непонятно мирному гражданину, смотрящему на него как на сумасшедшего; чувство бродяги по земному шару, вдыхающего морской воздух и смотрящего на морской горизонт, непонятно человеку, удовлетворяющемуся своей оседлой жизнью. Чувство верующего непонятно неверующему, и чувство неверующего непонятно верующему. Люди потому так плохо понимают друг друга, что они живут всегда разными эмоциями. И они понимают друг друга только тогда, когда одновременно испытывают одинаковые эмоции. -- Народная мудрость хорошо знает этот факт:

"Сытый голодного не разумеет", говорит она, "пьяный трезвому не товарищ", "рыбак рыбака видит издалека"...

В этом взаимном понимании или в иллюзии взаимного понимания при погружении в одинаковые эмоции лежит одно из главных очарований любви. Об этом очень хорошо писал Мопассан в маленьком эскизе "Одиночество". В этой же иллюзии -- секрет власти алкоголя над человеческими душами.

Эмоции -- это цветные окна души, цветные стекла, через которые душа рассматривает мир. Каждое такое стекло помогает найти в рассматриваемом объекте те или другие краски, но оно же мешает найти противоположные. Поэтому совершенно справедливо говорят, что одностороннее эмоциональное освещение не может дать правильного представления об объекте. Ничто не дает такого ясного представления о вещах, как эмоции, и ничто так сильно не вводит в заблуждение, как эмоции.

Каждая эмоция имеет смысл своего существования на настоящей ступени развития человека. Хотя ценность эмоций с точки зрения познания различна. Есть эмоции нужные, важные, необходимые для жизни настоящего; есть эмоции, при помощи которых строится будущее, -- и есть эмоции, относящиеся уже к прошедшему, которые теперь уже почти не нужны, больше мешают, чем помогают жить. И есть такие эмоции, которые уже совсем замерли в душе современного культурного человека и могут быть оживлены только искусственно или если проявляются сами, то представляют собой явление болезненное или с личной, или с общественной точки зрения.

Изучая эмоции современного человека, мы видим всю эволюцию человеческой души.

Теоретически -- все эмоции служат познанию; все эмоции возникли вследствие узнавания того или другого. Но практически изменение условий жизни и рост других эмоций делают некоторые эмоции излишними и вредными, вводящими в заблуждение.

Возьмем какую-нибудь эмоцию из самых элементарных, -- скажем, эмоцию страха.

Несомненно, есть отношения, которые можно познать только страхом. Человек, который никогда не испытал чувства страха, не поймет очень многого в жизни и в природе, не поймет многих главных мотивов жизни человечества. -- Что же кроме страха, голода и холода заставляет работать большинство людей? Он не поймет очень многих отношений в животном мире. Например, никогда не поймет сущности отношения млекопитающих к пресмыкающимся. Змея возбуждает чувство отвращения и страха во всех млекопитающих. Этим отвращением и страхом млекопитающее познает природу змеи и отношение этой природы к своей, и познает правильно, но строго лично, только со своей точки зрения. Что такое змея сама по себе, эмоцией страха животное никогда не познает.

Что представляет собой змея сама по себе, не в философском значении вещи в себе, а просто с точки зрения зоологии (а не с точки зрения человека или животного, которого она укусила или может укусить) -- это можно познать только интеллектом.

* * *

Эмоции эволюционируют, развиваются. В чем же для нас выражается их эволюция? Как мы можем отличить растущую эмоцию от умирающей? Потому что кроме растущих есть и умирающие эмоции.

Признак роста эмоций -- это освобождение их от личного элемента. Освобождение от личных элементов усиливает познавательную силу эмоций, потому что, чем больше в эмоции личных элементов, тем больше может она вводить в заблуждение. Личная эмоция всегда пристрастна, всегда несправедлива.

Таким образом, познавательная сила эмоций тем больше, чем меньше в данной эмоции элементов себя.

Мы видели раньше, изучая пространство и его законы, что эволюция познания заключается в постепенном отхождении от себя. Это очень хорошо выражает Хинтон. Он все время говорит, что, только отойдя от себя, то есть от своей личной точки зрения, мы начинаем постигать мир, как он есть. Вся система упражнений ума с разноцветными кубами, изобретенная Хинтоном, сводится к приучению сознания смотреть на вещи не с личной точки зрения.

Когда мы изучаем систему кубов, пишет Хинтон (скажем, куб, составленный из 27 меньших кубов), мы прежде всего изучаем его, начиная с одного определенного куба. И мы говорим, что знаем всю систему, когда знаем отношения 26 кубов к первому. Мы изучаем весь большой куб, построенный из меньших кубов, по отношению к оси, идущей от первого, с которого мы начали. Потом мы переходим к оси, идущей от другого, и т.д.

Таким образом, постепенно мы изучаем большой куб по отношению к осям каждого из маленьких.

Для того чтобы изучить человечество, мы должны изучить его с точек зрения всех индивидуумов, составляющих его.

Эгоиста можно сравнить с человеком, знающим куб только с одной точки.

Люди, поверхностно сочувствующие многим, подобны тем, которые слегка знакомы с нашей системой кубов с разных точек зрения.

Люди, у которых есть только одна или две глубокие привязанности, подобны людям, изучающим куб с одной или двух точек зрения.

И после всего этого, может быть, разница между добрыми и остальными из нас заключается только в том, что первые знают что-то, чего не знают другие. Есть что-то вне их, что тянет их к добру, что-то, что они видят и чего не видят другие.

Таким образом, задача правильного эмоционального познания заключается в том, чтобы чувствовать не с личной точки зрения, чувствовать не только за себя, но и за других. И чем шире тот круг, за который чувствует данный субъект, тем глубже познание, которое дают ему его эмоции. Но не все эмоции в равной степени способны освобождаться от элементов себя. Есть эмоции, по существу разделяющие, отделяющие, отчуждающие, заставляющие человека чувствовать себя обособленным, отдельным; таковы ненависть, страх, ревность, гордость, зависть. И есть эмоции соединяющие, сближающие, заставляющие человека чувствовать себя частью какого-то большого целого; таковы симпатия, дружба, сострадание, любовь к родине, любовь к человечеству. Эмоции второго порядка гораздо легче освобождаются от элемента себя, чем эмоции первого порядка. Хотя в то лее время может быть совершенно не личная гордость -- гордость за геройский поступок, совершенный другим человеком. Может быть даже не личная зависть, когда мы завидуем человеку, который победил себя, победил свое личное желание жить, пожертвовал собой за то, что все считают должным и справедливым, но не решаются сделать, даже не решаются подумать из слабости, из любви к жизни. Может быть не личная ненависть -- к несправедливости, к насилию, злоба к глупости, к тупости; отвращение к грязи, к лицемерию. И эти чувства, несомненно, поднимают и очищают душу человека и помогают ему видеть вещи, которых иначе он бы не видел.

Христос, выгоняющий торговцев из храма или высказывающий свое мнение о фарисеях, совсем не был кроток и мягок. И бывают случаи, когда кротость и мягкость совсем не достоинство. Эмоция любви, симпатии, жалости очень легко превращаются в сентиментальность, в слабость. И в таком виде, конечно, служат только незнанию.

* * *

Существует разделение эмоций на чистые и нечистые. Мы все знаем это, все пользуемся этими словами, но очень плохо понимаем, что это значит. В самом деле, что значит "чистый" и "грязный" или "нечистый" применительно к чувству?

Обычная мораль априорно разделяет эмоции на чистые и нечистые по внешним признакам, как Ной разделял животных в своем ковчеге. При этом все "плотские желания" попадают в разряд нечистых. Но относительно последнего я уже указывал на мысль Н. В. Розанова, что в аскетизме идея скверны идет со стороны полового извращения. В действительности, конечно, "плотские желания" точно так же чисты, как и все в природе. И однако эмоции действительно бывают чистые и нечистые. Мы очень хорошо чувствуем, что в этом делении есть правда. Где же она? И что она значит?

Ключ к этому может дать только рассмотрение эмоции с точки зрения познания.

Нечистая эмоция -- это совершенно такая же вещь, как нечистое стекло, нечистая вода или нечистый звук, то есть эмоция не чистая, а с примесями, или с налетом, или с отзвуком других эмоций; нечистая -- смешанная.

Нечистая эмоция дает неясное, не чистое познание, как нечистое стекло дает смутную картину. Чистая эмоция дает ясное, чистое изображение того, для познания чего она предназначается.

Это единственное разрешение вопроса. Прийти к этому разрешению нам особенно мешают обычные моральные тенденции, заранее разделившие эмоции на "нравственные" и "безнравственные".

Но если мы попробуем на минуту отрешиться от обычных моральных рамок, то мы увидим, что дело значительно проще, что нет по природе чистых и по природе нечистых эмоций и что каждая эмоция может быть чистой или нечистой, смотря по тому, есть в ней примеси других эмоций или нет.

Может быть чистая чувственность, чувственность "Песни Песней", переходящая в ощущение космической жизни и дающая возможность слышать биение пульса Природы. И может быть нечистая чувственность -- нечто, стыдящееся само себя или не стыдящееся ничего, безвкусное, неразборчивое и безобразное; нечистое потому, что стремление к красоте, неразрывно связанное с чувственностью, есть залог эволюции самой чувственности.

Может быть чистая симпатия -- и может быть симпатия с расчетом, с надеждой даже бессознательно получить что-нибудь для себя за свою симпатию. Может быть чистая любознательность, жажда знания ради знания, и может быть такое стремление к знанию, где впереди идут соображения пользы или выгоды от этого знания.

Во внешних проявлениях чистые и нечистые эмоции могут очень мало различаться. Два человека могут играть в шахматы, по внешности действуя совершенно одинаково, но в одном будет говорить самолюбие, желание победы, и он будет полон разных неприятных чувств по отношению к своему противнику -- боязни, зависти за удачный ход, ревности, враждебности или расчета на выигрыш; а другой будет просто разрешать лежащую перед ним сложную математическую задачу, совсем не думая о своем противнике.

Эмоция первого будет нечистой, уже по одному тому, что в ней очень много личного и очень много чуждого, смешанного. Эмоция второго будет чистой и совершенно не личной.

Примеры подобного разделения по внешности одинаковых эмоций мы можем видеть постоянно в художественной, литературной, научной, общественной, даже в духовной и религиозной деятельности людей. Во всех областях только полная победа над личным элементом ведет человека к правильному познанию мира и себя. Все эмоции, окрашенные элементом себя являются выпуклыми, вогнутыми или искривленными стеклами, неправильно преломляющими лучи и искажающими вид мира.

Правильное познание требует чистых эмоций. Чистота эмоций в значительной степени зависит от освобождения их от элемента себя, потому что примесь мелкого, личного, эгоистического чувства делает всякую эмоцию нечистой.

Таким образом, задача эмоционального познания заключается в соответствующей подготовке эмоций, служащих орудием познания.

"Будьте как дети..."

и -- "Блаженны чистые сердцем..."

В этих евангельских словах говорится именно об очищении эмоций. Нечистыми и личными эмоциями правильно познавать нельзя. Поэтому в интересах правильного познания мира должна происходить эволюция эмоций, состоящая в их очищении и возвышении. И эта эволюция может идти как бессознательно, так и сознательно.

* * *

Последнее приводит нас к совершенно новому взгляду на мораль. Мораль, цель которой заключается именно в том, чтобы установить систему правильного отношения к эмоциям и содействовать их очищению и возвышению, перестает быть в наших глазах каким-то скучным и замкнутым в себе упражнением в добродетели.

Мы видим все огромное значение, какое мораль может иметь в нашей жизни; мы видим значение, какое мораль имеет для познания, потому что есть эмоции, которыми мы познаем, и есть эмоции, которыми мы заблуждаемся. Если мораль действительно может помогать нам разбираться в них, то ценность ее неоспорима именно с точки познания.

Есть эмоции, увеличивающие наше знание, и есть эмоции, увеличивающие наше незнание.

Психология обыкновенного разговорного языка хорошо знает, что злоба, ненависть, гнев, ревность -- ослепляют человека, затемняют его рассудок; она знает, что страх сводит с ума, и пр. и пр.

Но кроме этого, мы знаем, что каждая эмоция может служить и знанию, и незнанию.

Возьмем такую ценную и способную на очень высокую эволюцию эмоцию, как наслаждение деятельностью. Эта эмоция является могучим двигателем культуры, служит совершенствованию жизни и выработке всех высших способностей человека. Но она же является причиной бесконечного количества заблуждений и faux pas человечества, за которые ему приходится после очень горько расплачиваться. В увлечении деятельностью человек склонен очень легко забывать цель, ради которой он начал действовать; принимать за цель самую деятельность; и ради сохранения деятельности жертвовать целью. Отправившись в одном направлении, человек, сам не замечая того, поворачивает в обратное и очень часто идет в бездну, думая, что он поднимается на высоты.

Нет ничего противоречивее, парадоксальнее человека, увлекшегося деятельностью. Мы просто привыкли к "человеку", и нас не поражают, как курьезы, удивительные извращения, к каким он приходит.

Насилия во имя свободы. Насилия во имя любви. Проповедь христианства с мечом в руке. Костры инквизиции во славу Бога милосердия. Насилия над свободой мысли и слова со стороны служителей религии. -- Все это воплощенные абсурды, на какие способен только человек, благодаря странной двойственности своей души.

* * *

Правильное понимание морали в значительной степени может предохранить нас от подобных извращений мысли. В нашей жизни вообще очень мало морали. Европейская культура пошла путем интеллектуального развития. Интеллект изобретал и устраивал, не думая о моральном значении своей деятельности. Поэтому и получилось такое положение, что венцом европейской культуры как будто являются дредноуты.

Многие думают так, и многие в силу этого отрицательно относятся ко всей культуре. Но это тоже неправильно. Кроме дредноутов европейская мысль создала очень много нужного и ценного, облегчающего жизнь. Выработка принципов свободы и права, хотя номинальное -- уничтожение рабства; во многих областях победа над враждебной человеку природой; средства распространения мысли, печать; чудеса современной медицины и хирургия -- все это, несомненно, реальные завоевания. И с ними нельзя не считаться. Но в них нет морали. Европейский культурный человек одинаково легко изобретает пулемет и новый хирургический аппарат. Европейская культура начиналась от жизни дикаря, как будто взяв эту жизнь за образец и начав развивать все ее стороны, совершенно не думая об их моральном значении. Дикарь разбивал своему врагу голову простой дубиной. У нас для этого изобретены очень сложные приспособления, дающие возможность сразу разбивать целые сотни голов. -- Поэтому и получается такая вещь, что одновременно с изобретением аэроплана появляются известия о призах за "метание бомб с аэроплана". Введение морали в нашу жизнь сделало бы ее менее парадоксальной, менее противоречивой, более логической и, главное, -- более цивилизованной. Потому что теперь нашу знаменитую цивилизацию очень сильно компрометируют дредноуты, смертная казнь при помощи электричества, усовершенствованные одиночные тюрьмы, где заключенный обязательно сходит с ума через пять лет, и прочие прелести культуры.

* * *

Мораль нам необходима. Без нее мы чересчур легко забываем, что слово все-таки имеет некоторое отношение к делу. Мы очень многим интересуемся, очень во многое входим, но почему-то совершенно не замечаем несоответствия между нашей духовной жизнью и нашей жизнью на земле. У нас образуются две жизни. В одной мы необыкновенно строги к себе, анализируем тщательно всякую идею, прежде чем высказаться о ней, -- в другой мы, наоборот, чрезвычайно легко допускаем всякие компромиссы, чрезвычайно легко не замечаем того, чего не хотим замечать. И мы примиряемся с этим разделением. Мы как будто даже не находим нужным проводить реально в жизни наши высшие идеи, почти возводим в принцип несмешение "реального" с "духовным". В результате этого получаются все безобразия современной жизни -- вся бесконечная фальсификация нашей жизни -- фальсификация печати, искусства, театра, науки, политики, -- фальсификация, в которой мы задыхаемся, как в вонючем болоте, но которую мы сами же создаем, потому что мы же, и никто другой являемся слугами и данниками этой фальсификации. У нас нет сознания необходимости проводить наши идеи в жизнь, проводить их в нашей ежедневной деятельности, и мы допускаем возможность, чтобы эта деятельность шла в разрез с нашими духовными исканиями по одному из выработавшихся шаблонов, вред которых мы сознаем, но за которые каждый из нас в отдельности не считает себя ответственным, потому что не он сам их создал. У нас нет чувства личной ответственности, нет смелости, и нет даже сознания их необходимости.

Мораль нам необходима. Но в то лее время мы должны помнить, что нет ничего опаснее морализма, пошедшего по неправильному пути. Нигде увлечение деятельностью не дает таких печальных плодов, как в области морали. Увлекаясь своей нравственностью и нравственной проповедью, человек забывает цель нравственного совершенствования, забывает, что цель в познании. Он начинает видеть цель в самой нравственности. Тогда происходит априорное разделение эмоций на хорошие и нехорошие, "нравственные" и "безнравственные". Вместе с тем окончательно теряется правильное понимание цели и значения эмоций. Человек увлекается своей "хорошестью". Ему хочется, чтобы все другие были такими же "хорошими", как он, или как далекий, поставленный им самому себе идеал. Является своего рода моральный эстетизм -- наслаждение моралью ради морали; или моральный спорт -- упражнение в морали ради морали. Это останавливает всякую мысль. Человек начинает всего бояться. Во всем, во всех проявлениях жизни, ему начинает чудиться что-то "безнравственное", могущее низвести его или других с той высоты, на которую они поднялись или могут подняться. У него развивается необыкновенное подозрительное отношение к чужой нравственности. В пылу прозелитизма, желая распространять свои нравственные взгляды, он начинает уже определенно враждебно относиться ко всему, несогласному с его нравственностью. Это уже все "черное" в его глазах. Начав с полной свободы, он очень легко, несколькими компромиссами, убеждает себя в необходимости бороться со свободой. Он уже начинает допускать известную цензуру мысли. Свободное выражение мнений, противоположных его собственным, кажется ему уже почти недопустимым... Все это может делаться из самой искренней любви к людям. Но конец этого нам хорошо известен.

Нет тирании ожесточеннее тирании морали. Все приносится ей в жертву. И, конечно, нет ничего более ослепляющего, чем такая тирания, чем такая "мораль".

И тем не менее человечеству нужна мораль. Оно ее страстно ищет и, может быть, найдет.

* * *

Организованными формами интеллектуального познания являются: наука, основанная на наблюдении, исчислении и опыте, и философия, основанная на умозрительном методе рассуждений и умозаключений.

Организованными формами эмоционального познания являются: религия и искусство. Религиозные вероучения, принимая характер "культов", целиком основываются на эмоциональной природе человека. Величественные храмы, пышная одежда жрецов и священников, торжественные богослужения, процессии, жертвоприношения, пение, музыка -- все это имеет целью известным образом эмоционально настроить человека, вызвать в нем известные определенные чувства. Ту же самую цель преследуют религиозные мифы, легенды, жизнеописания, пророчества, апокалипсисы -- они все действуют на воображение, на чувство.

Цель этого -- дать человеку Бога, дать ему мораль, то есть дать известное познание тайной стороны мира. Религия может уклоняться от своей цели, может служить земным интересам и целям. Но начало ее лежит в искании правды и Бога.

Искусство служит красоте, то есть своеобразному эмоциональному познанию. Искусство находит во всем эту красоту и заставляет человека чувствовать ее и таким образом познавать. Искусство есть могучее средство познания ноуменального мира, -- глубины тайн, одна поразительнее другой, открываются взору человека, когда он держит в руках этот магический ключ.

Но стоит ему только подумать, что эта тайна не для познания, а для наслаждения, и все чары рушатся. Как только вместо искания новой красоты в искусстве начинается наслаждение найденной, так происходит остановка, и искусство превращается в ненужный эстетизм, окружающий человека стеной, которая мешает ему смотреть дальше.

Искание красоты -- цель искусства, так же как искание Бога и правды -- цель религии. И точно так же, как искусство, религия останавливается, когда она перестает искать Бога и правду и думает, что нашла. Эта идея выражена в Евангелии:

Ищите Царствия Божия и правды его...

* * *

Наука, философия, религия, искусство -- формы познания. Метод науки -- опыт; метод философии -- умозрение; метод религии и искусства -- моральное или эстетическое эмоциональное внушение. Но и наука, и философия, и религия, и искусство -- только тогда начинают действительно служить истинному познанию, когда в них начинает проявляться интуиция. В сущности, можно сказать, и, может быть, это будет самое верное, что цель их заключается совсем не в том, чтобы дать людям известные знания, а в том, чтобы поднять человека на такую высоту мышления и чувствования, чтобы у него самого явилась интуиция.

Цель всякого познания -- переход к интуитивному познанию.

А в интуитивном познании разные формы познания -- наука, философия, религия и искусство -- должны сливаться одно с другим, образуя единое целое, ту теософию -- мудрость богов, к которой давно стремится человечество.

ГЛАВА XVII

Интеллектуальный метод. -- Объективное и субъективное познание. -- Изучение "не-я" и изучение "я". -- Невозможность объективного исследования "я". -- Границы объективного познания. -- Возможность расширения субъективного познания. -- Поглощение всего "не-я" в "я". -- Идея Плотина. -- Разные формы сознания. -- Сон (потенциальное состояние сознания). -- Сновидение (сознание, заключенное в себе самом, отраженное от себя). -- Бодрствующее сознание (дуалистическое ощущение мира, разделение "я" и "не-я"). -- Экстаз ("выхождение из себя"), "турья" (абсолютное сознание всего как себя). -- "Капля, поглощающая океан". -- "Нирвана".

Установив принцип возможного объединения в интуиции или при помощи интуиции форм нашего познания, мы должны посмотреть, не осуществляется ли где-нибудь это объединение; каким образом оно может произойти, и произойдет ли оно в совершенно новой форме, или одна из существующих включит в себя остальные.

Для этого мы должны вернуться к основным началам нашего познания и сравнить возможные шансы на развитие разных путей. То есть по возможности выяснить, какой путь и каким образом скорее всего приводит к интуиции.

Относительно эмоционального пути мы это до некоторой степени установили: рост эмоций, их очищение и освобождение от личных элементов должно вести к сверхличному познанию и к интуиции.

Но каким образом может прийти к интуиции интеллектуальный путь?

Мы знаем, что мы познаем интеллектуально, мы познаем или субъективно, или объективно. Субъективно, как часть себя, объективно, как часть не себя.

Мы должны рассмотреть, какое знание, субъективное или объективное, имеет большие шансы на развитие, -- и какое из них скорее может привести к интуиции.

Прежде всего: что такое интуиция?

Интуиция есть непосредственное познание, внутренним чувством, прямо сознанием. Я непосредственно ощущаю свою боль, интуиция может дать мне возможность ощутить, как свою, боль другого человека. Таким образом, интуиция сама по себе есть расширение субъективного познания. Но, может быть, возможно интуитивное расширение объективного познания. Мы должны рассмотреть сущность объективного познания.

Наше субъективное знание заключается в науке и в философии. Субъективный опыт -- наука все время принимала как данное, не могущее быть измененным, но "сомнительное" и нуждающееся в проверке и в подтверждении объективным методом. Наука изучала мир как объективное явление и как такое же объективное явление стремилась изучать "я" с его свойствами.

С другой стороны, одновременно с этим шло изучение "я", так сказать, изнутри. Но этому изучению никогда не придавалось особенно большого значения. Пределы субъективного познания, то есть пределы "я", считались строго ограниченными, установленными и неизменными. Только для объективного знания признавалась возможность расширения.

Мы должны посмотреть, нет ли в этом ошибки действительно ли возможно расширение объективного познания и действительно ли ограничено субъективное.

Развиваясь, наука, то есть объективное знание, везде наталкивается на препятствия. Наука изучает феномены; как только она пытается перейти к изучению причин, она видит перед собой стену неизвестного и для нее непознаваемого. Вопрос заключается в том, что это непознаваемое абсолютно непознаваемо или непознаваемо только для объективных методов нашей науки.

Пока дело имеет такой вид: количество неизвестных фактов во всех областях научного знания быстро растет, и неизвестное грозит поглотить известное или принимаемое за известное. Прогресс науки, особенно последнее время, можно определить, как очень быстрый рост областей незнания. Незнание, конечно, и прежде было не меньше, чем теперь. Но раньше оно не так ярко сознавалось -- тогда наука не знала, чего она не знает. Теперь она все больше и больше узнает это, |все больше и больше узнает свою условность. Еще [немного, и у каждой отдельной отрасли науки то, чегo она не знает, станет больше того, что она знает.

В каждой области наука сама начинает отрицать свои основания. Еще немного, и наука в целом спросит себя: где же я?

Позитивная философия, которая ставила своей задачей выводить общие заключения из того, что знает каждая отдельная наука и все они вместе, -- почувствует себя обязанной вывести заключение из того, чего науки не знают. И тогда весь мир увидит перед собой колосса с глиняными ногами или, скорее, совсем без ног, с огромным туманным туловищем, висящим в воздухе.

Идеалистическая философия давно видит отсутствие ног у этого колосса, но большинство культурного человечества находится под гипнозом позитивизма, видящего что-то на месте этих ног. С этой иллюзией скоро придется расстаться. Математика, лежащая в основе позитивных знаний, на которую с гордостью указывает точное знание как на своего подданного и вассала, в сущности, отрицает весь позитивизм и утверждает идеализм. Математика только по недоразумению попала в цикл позитивных, наук, и, как я надеюсь доказать дальше, именно математика явится скоро главным орудием против позитивизма.

Позитивизмом я называю здесь систему, утверждающую в противность Канту, что изучение явлений может приблизить нас к вещам в себе, то есть утверждающую, что, идя путем изучения явлений, мы можем прийти к пониманию причин.

Обычный позитивный взгляд отрицает существование скрытой стороны жизни, то есть он находит, что эта скрытая сторона понемногу открывается нам -- и что прогресс науки заключается в постепенном раскрытии скрытого.

"Это еще неизвестно, -- говорит позитивист, когда ему указывают на что-нибудь "скрытое", -- но это будет известно. Наука, идя тем же путем, каким шла до сих пор, откроет и это. Ведь пятьсот лет тому назад в Европе не знали о существовании Америки; пятьдесят лет тому назад не знали о существовании бактерий; десять лет тому назад не знали о существовании радия. Но и Америка, и бактерии, и радий теперь открыты. Точно так же и точно таким же путем, и только таким путем будет открыто все, что вообще будет открыто. Аппараты совершенствуются, методы, приемы, наблюдения утончаются. Чего не могли подозревать сто лет тому назад, теперь делается общеизвестным и общепонятным фактом. Если что можно узнать, то это будет узнано именно таким способом".

Так говорят сторонники позитивного взгляда на мир, но в основе этих рассуждений лежит глубочайшее заблуждение.

Утверждение позитивизма было бы верно, если бы наука равномерно двигалась во все стороны; если бы для нее не было закрытых и запечатанных дверей; если бы множество вопросов, главных вопросов, не оставались такими же тайными, как в те времена, когда не было никакой науки.

Но мы видим совсем другое. Мы видим, что для науки закрыты целые огромные области, что она в них никогда не проникала и, что хуже всего, не сделала ни шагу в направлении этих областей.

Существует множество вопросов, к пониманию которых наука даже не приблизилась; множество вопросов, среди которых современный ученый во всеоружии своего знания так же беспомощен, как дикарь или четырехлетний ребенок.

Таковы вопросы жизни и смерти, проблемы времени и пространства, тайна сознания и пр. и пр.

Мы все знаем это, и единственно, что мы можем делать, -- это стараться не думать о существовании этих вопросов, забывать о них. Это мы и делаем обыкновенно. Но ведь это не уничтожает вопросов. Они продолжают существовать, и в любой момент мы можем обратиться к ним и испытать на них твердость и силу нашего научного метода. И каждый раз при такой попытке мы видим, что наш научный метод для этих вопросов не годится. При помощи его мы можем определять химический состав отдаленных звезд; фотографировать невидимый для глаза скелет человеческого тела; изобретать плавучие мины, которыми можно управлять на расстоянии при помощи электрических волн и уничтожать сразу сотни жизней, -- но при помощи этого метода мы не можем сказать, что думает человек, который сидит рядом. Сколько бы мы ни вешали, ни фотографировали, ни выслушивали человека, мы никогда не узнаем, какие мысли в данный момент проходят в его голове, пока он сам не скажет. А это уже другой метод.

* * *

Область действия методов точной науки строго ограничена. Эта область -- мир объективного. В мир субъективного точная наука никогда не проникала и никогда не проникнет.

Расширение объективного знания за счет субъективного невозможно. Несмотря на весь рост объективных знаний, граница между ними и миром субъективного лежит на том же месте.

Если бы наука хоть один шаг сделала бы в этом направлении, если бы хоть что-нибудь субъективное было объяснено объективно, мы могли бы признать, что она может сделать и два, и три, и десять, и тысячу шагов. Но она не сделала ни одного, и поэтому можно думать, что она никогда его не сделает. Мир субъективного закрыт для объективного исследования, и для этого есть вполне определенные причины.

Далеко не все, что существует, имеет объективное существование, то есть далеко не все может быть объективировано. Отрицательные величины существуют, но не существуют объективно. Логические понятия, как добро, зло, истина, красота, материя, движение и пр., тоже существуют, но не существуют объективно, как существует эта чернильница, этот стол, эта стена. Все метафизические факты существуют, но не существуют объективно.

Объективное существование есть очень узко определенная форма существования, далеко не исчерпывающая всего существования. Ошибка позитивизма заключается в том, что он признал реально существующим только то, что существует объективно, и начал отрицать даже существование того, что объективно.

Что же такое объективность?

Мы можем определить это так: благодаря свойствам нашего сознания или благодаря условиям, в которых работает наше сознание, мы выделяем небольшую часть фактов в определенную группу. Эта группа фактов представляет собой объективный мир и доступна изучению науки. Но ни в каком случае эта группа не представляет собой всего существующего.

Рядом с этой группой мы можем поставить другую: группу субъективную.

Что такое субъективное?

То, что мы чувствуем непосредственно. Моя зубная боль для меня субъективное явление. Чужая зубная боль -- для меня только понятие. Правда, она сопровождается или имеет причиной объективные явления -- гнилой зуб. Но самая боль, когда это чужая боль, только понятие. Субъективное -- это то, что я чувствую сам, непосредственно, как часть себя.

Субъективное образует свою отдельную группу. Причем для каждого человека эта группа различна. У одного может быть меньше, у другого больше. У одного целый ряд ощущений (например, музыкальных) входит в область субъективного, для другого весь этот ряд остается как понятия. Несомненно при этом, что область субъективного может значительно расширяться при помощи специального воспитания или тренировки.

Если мы возьмем обыкновенного современного человека, то мы можем сказать, что все существующее разделяется для него на три группы: объективного, субъективного и того, что ни объективно, ни субъективно, как отрицательная величина, и вообще факты известные ему только как понятия.

Вопрос заключается в том: каким путем пойдет расширение знаний, путем объективного или путем субъективного?

По отношению к очень большим рядам фактов мы можем смело сказать, что расширение объективного знания в их сторону невозможно. Отвлеченное понятие никогда не будет объективным явлением; мысли другого человека и мои никогда не будут для меня объективным явлением.

В последнем я высказываю вещь, противоположную тому, что я писал в "Четвертом измерении" (глава IX). Я писал там, что должны быть найдены "формы объективного существования психических явлений и выработаны способы их объективного исследования". То есть я признавал возможным найти объективное существование в том, что теперь познается нами субъективно; признавал правильность позитивного (то есть объективного) метода для изучения душевных явлений, признавал, что если мы что-нибудь должны найти, то только идя этим путем.

Теперь я вижу, что самый путь взят неправильно. Объективный метод недостаточен и непригоден для изучения явлений сознания. Нужен другой метод. Все говорит нам, что с позитивным методом можно идти только по определенным условным направлениям. Наука не сделала ни шагу в направлении объективного познания субъективного, -- и, очевидно, не может сделать ни шагу; и объективное знание основано на субъективном и без субъективного существовать не может; субъективное же прекрасно может существовать без объективного. Если строго проанализировать сущность объективного знания, мы увидим, что оно состоит из субъективных элементов. Мы уже частью проделали такой анализ, говоря о пространстве и времени. Протяжение в пространстве и бытие во времени -- это первое условие объективного существования. Между тем формы протяжения вещи в пространстве и бытия ее во времени создаются познающим вещь субъектом, а не принадлежат вещи. Это последнее соображение позволяет нам расстаться со всеми гипотезами тонких состояний материи, энергетических и психофизических эманации и т.п. Все эти гипотезы страдают одним общим недостатком: они не принимают во внимание того, что материальность (или энергетичность) есть сложное свойство, принадлежащее не вещи, а нашему восприятию вещи. И не принимают во внимание того, что материальность не может принадлежать вещам, которые не воспринимаются нами как материальные; точно так же как не могут принадлежать вещам некоторые свойства материальности без других. Материя состоит не из атомов, а из наших ощущений. Если нет ощущений (хотя бы в возможности), то нет материи. Материя невесомая, невидимая, не имеющая массы и пр., пр. -- такой же nonsense, как карета без колес, без козел, без сидений, без кузова, без пола, без крыши, без дверей. Материя прежде всего трехмерна. Трехмерность есть форма нашего восприятия. Материя четырех измерений -- это такая же странная вещь, как квадратный треугольник.

Таким образом, надеяться на то, что субъективные явления, как мысли или чувства, можно представить себе объективно существующими, хотя бы слабо материальными и таким образом свести все существующее к объективно существующему -- совершенно напрасно.

У нас существует объективное знание и существует субъективное знание. Мы должны рассмотреть шансы на прогресс того и другого.

* * *

Объективное знание может расти бесконечно в зависимости от улучшения аппаратов и утончения методов наблюдения и исследования. Единственно, чего оно не может перешагнуть, -- это границ трехмерной сферы, то есть условий пространства и времени. Объективное знание всегда будет подчинено этим условиям. Никакой аппарат, никакая машина этих условий не победят.

Объективное знание изучает не факты, а только представления о фактах. Субъективное знание изучает факты, при этом -- факты сознания, относительно которых мы нашли, что они единственные реальные факты.

Таким образом, объективное знание имеет дело с нереальным, с представляемым, с воображаемым миром, -- субъективное знание имеет дело с реальным миром.

Для того чтобы объективное знание вышло из пределов трехмерной сферы, нужно, чтобы изменились условия субъективного восприятия.

Пока этого нет, наше объективное знание заключено в пределах бесконечной трехмерной сферы. Оно может идти бесконечно по радиусам этой сферы, но оно не перейдет в ту область, разрезом которой является трехмерный мир.

И мы знаем из предыдущего, что если бы наше субъективное восприятие было еще более ограничено, то соответственно этому было бы ограничено и объективное знание.

Собаке нельзя передать идею шарообразности Земли, нельзя заставить ее запомнить вес Солнца и расстояния между планетами. Ее объективное знание гораздо более личное, чем наше. И причина этого лежит в ее ограниченной психике.

Таким образом, мы видим, что объективное знание зависит от свойств субъективного. Или, говоря иначе, степень субъективного знания определяет степень объективного.

Конечно, между объективным знанием дикаря и Герберта Спенсера -- огромная разница. Но и то, и другое знание не выходят из пределов трехмерной сферы, то есть области "условного" нереального.

Для того чтобы выйти из трехмерной сферы, нужно расширить субъективное знание. Расширение субъективного знания -- это есть расширения границ "я".

Возможно ли расширение границ "я"?

Изучение сложных форм познания говорит нам, что да, возможно.

Расширение субъективного познания, расширение границ "я" -- это значит включение в свое "я" того, что обыкновенно воспринимается, как "не-я".

Границы "я" -- вообще очень условны и неопределенны. Животные еще плохо сознают свое "я", соединяют его с тем, к чему в данный момент стремятся. Человек ограничивает свое "я" -- своим телом. Изучая мир, он относит свое тело к области "не-я" и принимается за "я" только внутренний, познающий центр. Дальше при расширении сознания опять идет расширение "я". Не определяя точнее, мы можем сказать, что ощущение своего "я" меняется при изменении форм сознания.

Знаменитый Александрийский философ Плотин (III в.) утверждал, что для совершенного познания субъект и объект должны быть соединены, -- что разумный агент и понимаемая вещь не должны быть разделены.

Потому что тот, кто видит, сам становится вещью, которую видит. ("О гностических ипостасях").

"Видеть" здесь нужно понимать конечно, в смысле интуиции.

* * *

Какие же бывают формы сознания?

Индийская философия разделяет четыре состояния сознания ("Древняя мудрость" Анни Безант. Введение): сон, сновидение, бодрствующее сознание и состояние абсолютного сознания -- турью.

По нашей терминологии эти четыре состояния сознания будут: потенциальное состояние сознания, сознание в возможности (сон); иллюзорное состояние сознания (видение снов), то есть не разделение "я" и "не-я", объективирование своих образов представления; затем: "ясное сознание" (бодрствующее состояние", разделение "я" и "не-я" -- и, наконец, неизвестное четвертое состояние сознания, о котором наша научная психология имеет очень смутное представление, экстаз.

Джордж Мид в введении к Тейлоровскому переводу Плотина, сближает терминологию Шанкарачария, учителя школы Адвайта-Веданта древней Индии, с терминологией Плотина.

Первое или духовное состояние был экстаз; из экстаза сознание забылось в глубоком сне; из глубокого сна очнулось в бессознательности, но все-таки внутри себя, во внутреннем мире сновидений, от сновидений оно перешло, наконец, в бодрствующее состояние, во внешний мир чувств.

Экстаз -- это термин Плотина. Он совершенно тождествен с турьей древних индусов.

Идея индийских философов и Плотина заключается в том, что "абсолютное сознание" (то есть космическое или мировое сознание), дробясь на отдельные "лучи" или "искры", как бы засыпает, превращается в свой собственный потенциал, повторенный бесконечное число раз, -- то есть создает бесконечное количество возможностей сознания. Из этого состояния, "лучи", собираясь вместе, но оставаясь замкнутыми в себе, создают "субъективное" состояние отраженного сознания сновидения. Дальше сознание "пробуждается", окруженное тем, что конструируют его органы чувств и воспринимательный аппарат в феноменальном мире; оно различает "субъективное" от "объективного", разделяет мир на "я" и "не-я" -- и отличает от "действительности" свои образы представления. Оно признает феноменальный объективный мир реальностью и сновидения нереальностью и вместе с ними считает как бы нереальным весь субъективный мир. Свое смутное ощущение реальных вещей, лежащих за тем, что конструировано органами чувств, то есть ощущения мира ноуменов, сознание как бы сближает со сновидениями, то есть с нереальным, воображаемым, абстрактным, субъективным, и считает реальным только феномены.

Затем разными путями начинает осуществляться возможность, заложенная в каждую "искру", в каждый луч, то есть каждое отдельное сознание начинает приближаться к абсолютному. Постепенно убеждаясь в нереальности феноменов и в реальности того, что лежит за ними, -- сознание освобождается от миража феноменов, видит, что весь феноменальный мир в сущности тоже субъективен, что настоящие реальности лежат глубже. Тогда в сознании происходит полный переворот всех представлений о реальности. То, что раньше считалось реальным, становится нереальным, а то, что считалось нереальным, делается реальным. И сознание переходит, то есть возвращается в состояние абсолютного сознания, из которого вышло.

Переход в абсолютное состояние сознания -- это и есть "слияние с Божеством", "видение Бога", "ощущение Царства Небесного", переход в Нирвану". Все эти выражения мистических религий передают психологический факт расширения сознания, такого расширения, что сознание все поглощает в себя.

С. В. Ледбитер в статье "Some Notes on Higher Planes. Nirvana" ("Заметки о высших планах. Нирвана"), "The Theosophist", July 1910, пишет:

Сэр Эдвин Арнольд писал о блаженном состоянии, когда "отдельные капли сливаются в сияющем море". Но кто прошел сам через этот чудесный опыт, знает, что, как ни парадоксально это может казаться, ощущение в действительности совершенно противоположно тому, что говорит сэр Эдвин Арнольд, -- и, что гораздо ближе, это ощущение можно описать, сказав, что океан каким-то образом вливается в каплю!

Это сознание, широкое, как море, "с центром везде и с окружностью нигде", -- есть великий факт. Но, когда человек достигает его, ему кажется, что его сознание расширилось настолько, что оно может взять все это в себя, а не то что оно погружается во что-то другое.

Это поглощение океана каплей происходит потому, что сознание никогда не теряется, то есть не исчезает, не гаснет. Когда вам кажется, что сознание гаснет, в действительности оно только изменяет форму, перестает быть аналогичным нашему, -- и мы теряем средства убедиться в его существовании.

У нас нет никаких определенных данных думать, что оно исчезает. Для того чтобы выйти из поля нашего возможного наблюдения, ему достаточно немного измениться.

В мире объективном слияние капли с океаном, конечно, ведет к уничтожению капли, к поглощению ее океаном. Другого порядка вещей мы никогда не наблюдали в объективном мире, и поэтому мы рисуем его себе. Но в реальном, то есть в субъективном, мире непременно должен существовать и действовать другой порядок. Капля сознания, сливаясь с океаном сознания, познает его, но сама от этого не перестает быть. Поэтому, несомненно, океан поглощается каплей.

* * *

В "Письме к Флакку" Плотина мы находим поразительный очерк психологии и теории познания, основанный именно на идее расширения "я".

"Внешние объекты представляются нам только как видимости. Поэтому относительно них у нас есть скорее мнения, чем знания. Различия в мире видимостей важны только обыкновенным и практическим людям. Наши вопросы относятся к идеальной реальности, которая лежит за видимостью. Каким образом ум воспринимает эти идеи? Лежат ли они вне нас, и занимается ли рассудок, подобно чувству, объектами, внешними ему самому? Какую уверенность можем мы тогда иметь, что наше восприятие непогрешимо? Воспринимаемый объект будет тогда чем-то отличным от воспринимающего его ума. И мы будем иметь образ вместо реальности. Но было бы чудовищно поверить даже на мгновение, что ум не способен воспринимать идеальную истину так, как она есть, и что у нас нет уверенности и реального знания относительно мира разума. Из этого следует, что эта область истины не может быть исследуема, как вещь внешняя нам и поэтому только несовершенно познаваемая. Она внутри нас. И в этой области созерцаемые объекты и то, что созерцает, тождественно -- и то и другое есть мысль. Субъект не может познавать объект, отличный от себя. Мир идей лежит внутри нашего разума. Поэтому истина не есть совпадение нашего восприятия внешнего объекта с самим объектом. Это есть совпадение ума с самим собой. Поэтому сознание есть единственное основание достоверности. Ум есть свой собственный свидетель. То, что выше его, рассудок видит в себе, как свой источник, и то, что ниже его, он тоже видит в себе".

"Познание имеет три степени -- мнение, знание и просветление. Средство или орудие первого есть чувство; второго -- диалектика; третьего -- интуиция. Рассудок я подчиняю интуиции. Это есть абсолютное познание, основанное на тожестве познающего ума с познаваемым объектом..."

"Существует излучение из всех порядков существования, внешняя эманация от неисповедимого Единого. Потом опять обратный импульс, притягивающий все вверх и втягивающий внутрь, в центр, откуда все вышло... Мудрый человек признает идею добра внутри себя. И эту идею он развивает, удаляясь в святое место своей собственной души. Тот, кто не понимает, как душа содержит прекрасное внутри себя, ищет его во вне. Но в действительности для этой цели он должен бы был сосредоточивать и упрощать внешнее, расширяя свое существо, -- и вместо того, чтобы уходить в многообразное, он должен был бы оставить его и идти к Единому и плыть таким образом вверх к божественному роднику существования, бьющему внутри нас".

"Ты спрашиваешь, как мы можем познать бесконечное? Я отвечу, не рассудком. Обязанность рассудка различать и определять границы. Поэтому бесконечное не может быть поставлено в ряду его объектов. Ты можешь воспринять бесконечное только способностью выше рассудка, вступив в состояние, в котором ты перестанешь быть конечным самим собой, -- ив котором с тобой сообщится божественная сущность. Это есть экстаз. Это освобождение твоего ума от его конечного сознания. Только подобное может воспринять подобное. И когда ты таким образом перестанешь быть конечным, ты станешь одним с бесконечным. Приводя свою душу в ее высшему простейшему "я", к ее божественной сущности, ты реализуешь это единство -- это тождество".

"Но это возвышенное состояние не может быть длительным. Только время от времени мы можем наслаждаться этим подъемом над границами тела и мира. Я сам испытывал его до сих пор только три раза, а Порфирий ни разу".

"Все, кто клонится к очищению и возвышению ума, поможет тебе в этом достижении и облегчит приближение и совершение этих счастливых моментов. Поэтому есть различные дороги, которые могут привести к этому. Любовь к красоте, которая возвышает душу поэта, благоговение перед Единым и путь науки, который составляет гордость философа, любовь и молитвы, в которых набожные и горячие души стремятся к совершенству в своей моральной истине. Это все великие пути, ведущие к высотам, находящимся далеко над действительностью и разделенностью, к тем высотам, где мы стоим в непосредственном присутствии Бесконечного, которое сияет, как будто из глубины духа".

В другом месте своих сочинений Плотин еще точнее определяет экстатическое познание, указывая такие его свойства, которые совершенно ясно говорят нам, что здесь речь идет о бесконечном расширении субъективного познания.

Когда мы видим Бога, -- говорит Плотин, -- то видим его не разумом, а чем-то высшим, чем разум. Про того, кто видит подобным образом, собственно нельзя сказать, что он видит, так как он не различает и не представляет себе двух различных вещей (видящего и видимого). Он совершенно изменяется, перестает быть самим собой, ничего не сохраняет от своего "я". Поглощенный Богом, он составляет с ним одно целое, подобно центру круга, совпавшего с центром другого круга.

ГЛАВА XVIII

Ощущение бесконечности. -- Первое испытание неофита. -- Невыразимая тоска. -- Потеря всего реального. -- Что должно было бы испытывать животное, становясь человеком? -- Переход к новой логике. -- Наша логика как основанная на наблюдении законов феноменального мира. -- Непригодность ее для изучения мира ноуменов. -- Необходимость другой логики. -- Аналогичность аксиом логики и математики. -- Две математики. -- Математика реальных величин (бесконечных и переменных); и математика нереальных, воображаемых величин (конечных и постоянных). -- Трансфинитные числа. -- Числа, лежащие за бесконечностью. -- Возможность разных бесконечностей.

В книге "Новая эра мысли", о которой я уже много говорил, в интересной главе "Пространство, как основание альтруизма и религии", Хинтон говорит:

Когда мы тем или другим путем мышления приходим к бесконечности -- это знак, что данный образ мышления имеет дело с реальностями более высокого порядка, чем тот, для которого он предназначен и приспособлен. И, пытаясь представить себе тот порядок, мы можем сделать это, только рисуя бесконечные ряды реальностей высшего порядка.

В самом деле, что такое бесконечность, как ее рисует себе обыкновенный ум?

Это пропасть, бездна, куда падает наш ум, поднявшись на высоту, на которой он не может держаться.

Представим себе теперь на минуту, что человек начинает ощущать бесконечность во всем; всякая мысль, всякая идея приводят его к ощущению бесконечности.

Это непременно должно произойти с человеком, переходящим к пониманию реальности высшего порядка.

Что же он должен чувствовать при этом?

Он должен чувствовать бездну и пропасть везде, куда он ни посмотрит. И, конечно, он должен испытывать при этом невероятный страх, ужас и тоску.

"...Невыносимая тоска (sadness) есть первое испытание неофита в оккультизме", -- говорит автор "Света на Пути" ("Light on the Path", p. 44).

Мы разбирали раньше, каким путем двумерное существо могло бы прийти к постижению третьего измерения. Но мы не задавали себе вопроса, что оно должно бы было чувствовать, начиная ощущать третье измерение, сознавать вокруг себя "новый мир".

Прежде всего оно должно бы было чувствовать удивление и испуг, -- испуг, доходящий до ужаса. Потому что, прежде чем найти новый мир, оно должно бы было потерять старый.

* * *

Представим себе животное, у которого начинают являться проблески человеческого сознания. Что должно оно сознавать прежде всего? Прежде всего -- что его старый мир, мир животного, тот мир, в котором оно родилось, с которым свыклось, который единственно оно представляет себе реальным, рушится и падает кругом него. Все, что раньше казалось реальным, становится ложным, обманчивым, фантастическим, нереальным. Ощущение нереальности всего окружающего должно быть очень сильно.

Пока такое существо научится сознавать реальности другого, высшего, порядка, пока оно поймет, что за разрушающимся старым миром открывается бесконечно более прекрасный, новый -- пройдет много времени. И все это время существо, в котором рождается новое сознание, должно переходить из одной бездны отчаяния в другую, от одного отрицания к другому. Оно должно все отвергнуть кругом себя. И только тогда оно получит возможность перехода к новой жизни.

Когда начнется постепенная потеря старого мира, логика двумерного существа или то, что заменяло ему логику, начнет ежеминутно нарушаться, и самым сильным его ощущением будет то, что никакой логики, никаких законов вообще не существует.

Раньше, когда оно было животным, оно рассуждало:

Это есть то.

Этот человек свой.

То есть то.

Тот человек чужой.

Это не то.

Чужой -- это не свой.

Теперь оно вдруг поймет, что и чужой человек, и свой человек -- оба люди.

Как оно выразит это на своем языке представлений?

Вернее всего, что никак не будет в состоянии выразить, потому что язык представлений общих понятий выразить нельзя. У животного просто спутаются ощущения чужого человека и своего человека. Оно начнет размышлять, а размышление -- это смерть чувства.

Животное перестает ясно чувствовать те свойства, которые делали чужого чужим. Оно начинает ощущать в человеке новые свойства, которых раньше не знало. В результате у него непременно явится потребность в системе для обобщения этих новых свойств, -- потребность в новой логике, выражающей отношения нового порядка вещей. Но, не имея понятий, оно не будет в состоянии построить аксиом логики Аристотеля и выразит свое ощущение нового порядка в форме совершенно абсурдного положения:

Это есть то.

Представим себе, что животному с зачатками логики, выражающимися у него в ощущениях,

Это есть это,

То есть то,

Это не то,

говорят, что два для него совершенно разных предмета, как, например, два дома -- свой и чужой, -- одинаковы, что они представляют собой одно и то же, что они оба дома. Животное никогда не поймет этой одинаковости. Для него два дома: свой, где кормят, и чужой, где бьют, если туда зайдешь, -- останутся совершенно разными. Ничего общего для него в них не будет. И стремление доказать ему одинаковость этих домов ни к чему не приведет, пока оно само не ощутит ее. Тогда, ощущая смутно идею общности двух разных предметов и не имея понятий, животное выразит это, как нечто нелогическое с своей точки зрения. Говорящее двумерное существо идею это и то -- одинаковый предмет переведет на язык своей логики в виде формулы: Это есть то -- и, конечно, скажет, что это бессмыслица, что ощущение нового порядка вещей ведет к логическому абсурду. Но иначе выразить то, что ощущает, оно не будет в состоянии.

Совершенно в таком же положении находимся мы, -- когда мы, мертвые, пробуждаемся, -- то есть когда мы, люди, переходим к ощущению другой жизни, к постижению высших сущностей.

Тот же испуг, та же потеря реального, то лее ощущение одной сплошной нелогичности. Чтобы реализовать новый мир, мы должны понять новую логичность.

* * *

Наша обычная логика помогает нам разбираться только в отношениях феноменального мира. Было очень много попыток определить, что такое логика. Но логика по существу неопределима, так же как математика.

Что такое математика? Наука о величинах. Что такое логика? Наука о понятиях. Но это не определения, а только перевод названия. Математика, или наука о величинах есть система, изучающая количественные отношения между вещами; логика, или наука о понятиях, есть система, изучающая качественные (категорические) отношения между вещами.

Логика построена совершенно по одному плану с математикой. Как логика, так и математика (по крайней мере, общеизвестная математика "конечных" и "постоянных" чисел) выведены нами из наблюдения феноменально нашего мира. Обобщая свои наблюдения, мы постепенно нашли отношения, которые мы назвали основными законами мира.

В логике эти основные законы заключены в аксиомах Аристотеля и Бэкона.

А есть А.

(Что было А, то и будет А.)

А не есть не А.

(Что было не А, то и будет не А)

Всякая вещь есть или А, или не А.

(Всякая вещь должна быть А или не А.)

Логика Аристотеля и Бэкона, разработанная и дополненная их многочисленными последователями, оперирует только с понятиями.

Слово логос, вот предмет логики. Идея, для того чтобы стать предметом логических рассуждений, для того чтобы подлежать логическим законам, должна быть выражена в слове. То, что не может быть выражено в слове, не может войти в логическую систему. И при этом слово может войти в логическую систему, подлежать логическим законам, только как понятие.

Само по себе слово может иметь еще другое значение, кроме \'обычно связанного с ним понятия, оно может иметь символическое или аллегорическое значение, может заключать в себе известную музыку или определенный эмоциональный тон. Но все это войти в логическую систему не может. Какое бы символическое, аллегорическое, музыкальное или эмоциональное значение ни имело слово, в логическое построение оно войдет только в своем логическом значении, то есть -- как понятие.

В то же время мы прекрасно знаем, что не все может быть выражено в словах. В нашей жизни и в наших чувствах очень много такого, что не укладывается в понятия. Таким образом, ясно, что даже в настоящий момент, на настоящей ступени нашего развития, далеко не все может быть для нас логическим. Есть очень много вещей вне логических по существу. Такова вся область чувства, эмоций, религии. Все искусство -- одна сплошная нелогичность. И, как мы сейчас увидим, совершенно нелогической является математика, самая точная из наук.

Если мы сравним аксиомы логики Аристотеля и Бэкона с аксиомами общеизвестной математики, то мы найдем между ними полное сходство.

Аксиомы логики

А есть А,

А не есть не А,

Всякая вещь есть или А, или не А

вполне соответствуют основным аксиомам математики, аксиомам тождества и противоречия:

Всякая величина равна самой себе.

Часть меньше целого.

Две величины, равны порознь третьей, равны между собой

и т.д.

Сходство аксиом математики и логики идет очень глубоко, и это позволяет сделать заключение об их одинаковом происхождении.

Законы математики и законы логики -- это законы отражения феноменального мира в нашем сознании.

Как аксиомы логики могут оперировать только с понятиями и относятся только к понятиям, так аксиомы математики могут оперировать только с конечными и постоянными величинами и относятся только к ним.

По отношению к бесконечным и переменным величинам эти аксиомы неверны, так же как аксиомы логики неверны по отношению к эмоциям, к символам, к музыкальности и к скрытому значению слова.

Что это значит?

Это значит, что аксиомы логики и математики выведены нами из наблюдения явлений, то есть феноменального мира, и представляют собой известную условную неправильность, нужную для познания условно неправильного мира.

* * *

Раньше было указано, что у нас, собственно, есть две математики. Одна -- математика конечных и постоянных чисел, представляет собой совершенно искусственное построение для решения задач на условных данных. Главное из этих условных данных заключается в том, что в задачах этой математики всегда берется только t Вселенной, то есть берется только один разрез Вселенной, который никогда не смешивается с другим разрезом. Таким образом, математика конечных и постоянных величин изучает искусственную Вселенную и сама по себе есть нечто, специально созданное на основании нашего наблюдения явлений и служащее для облегчения этих наблюдений. Дальше явлений математика конечных и постоянных числе пойти не может. Она имеет дело с воображаемым миром, с воображаемыми величинами.

Другая, математика бесконечных и переменных величин, представляет собою нечто совершенно реальное, построенное на основании умозаключений о реальном мире.

Первая относится к миру феноменов, который представляет собою не что иное, как наше неправильное восприятие мира.

Вторая относится к миру ноуменов, который представляет собою мир как он есть.

Первая нереальна, существует только в нашем сознании, в нашем воображении.

Вторая реальна, выражает отношения реального мира.

Примером "реальной математики", нарушающей основные аксиомы математики (и логики), являются так называемые трансфинитные числа.

Трансфинитными числами, как показывает их название, называются числа за бесконечностью.

Бесконечность, изображенная знаком ?, есть математическое выражение, с которым, как с таковым, можно производить все действия: делить, множить, возводить в степень. Бесконечность можно возвести в степень бесконечности, будет ??. Эта величина, несомненно, в бесконечное число раз больше простой бесконечности ?. И в то же время они равны. Вот это и есть самое замечательное в трансфинитных числах. Вы можете производить с ними какие угодно действия, они будут соответствующим образом изменяться, оставаясь в то же время равными ?? = ?. Это нарушает основные законы математики, принятые для конечных, финитных, чисел. Изменившись, конечное число уже не может быть равно самому себе. А здесь мы видим, как, изменяясь, трансфинитное число остается равным самому себе.

* * *

При этом трансфинитные числа совершенно реальны. Выражением ?? и далее ? = ??? мы можем найти соответствующие примеры в реальном мире.

Возьмем линию, любой отрезок линии. Мы знаем, что число точек в этой линии равно бесконечности, потому что точка измерения не имеет. Если наш отрезок равен вершку и рядом с ним мы представим себе отрезок в версту, то каждой точке в большом отрезке будет соответствовать точка в малом. Число точек в отрезке, равном вершку, бесконечно. Число точек в версте тоже бесконечно. Получается ? = ?.

Представим теперь себе квадрат, сторону которого составляет данная линия а. Число линий в квадрате бесконечно. Число точке в каждой линии бесконечно. Следовательно, число точек в квадрате равно бесконечности, помноженной сама на себя бесконечное число раз ??. Эта величина, несомненно, бесконечно больше первой ?. И в то же время они равны, как равны все бесконечные величины, потому что если есть бесконечность, то она одна и не может меняться.

На полученном квадрате а2 представим себе куб. Этот куб состоит из бесконечного числа квадратов, так же как квадрат состоит из бесконечного числа линий, а линия -- из бесконечного числа точек.

Следовательно, число точек в кубе равно ???, это выражение равно выражению ?? и ?, то есть это значит, что бесконечность продолжает возрастать, в то же время оставаясь неизменной.

* * *

Таким образом, в трансфинитных числах мы видим, что две величины, равные порознь третьей, могут быть не равны между собою. Вообще мы видим, что основные аксиомы математики здесь не действуют, не применимы сюда. И мы с полным правом устанавливаем закон, что основные аксиомы математики, указанные выше, применимы и действительны только для конечных чисел.

Кроме этого, мы можем сказать, что эти аксиомы действительны только для постоянных величин. Или, говоря иначе, они требуют единства времени и действующих лиц. Именно: всякая величина равна самой себе в данный момент. Но если вы возьмете величину, которая меняется, и возьмете в разные моменты, то она не будет равна самой себе. Конечно, молено сказать, что, меняясь, она становится другой величиной, что она есть данная величина, только пока не изменится. Но это как раз и есть то, что я говорю.

Аксиомы нашей обычной математики применимы только к конечным и постоянным величинам.

И как раз обратно обычному взгляду, мы должны признать, что математика конечных и постоянных величин нереальна, а математика бесконечных и текучих величин реальна.

В самом деле, самая большая величина первой математики не имеет никакого измерения, равна нулю или точке в сравнении с любой величиной второй математики, все величины которой при всем из разнообразии равны между собой.

Таким образом, и здесь, как в логике, аксиомы новой математики являются в виде абсурдов.

Величина может быть неравна самой себе.

Часть может быть равна целому или больше его.

Из двух равных величин одна может быть бесконечно больше другой.

Между аксиомами математики и логики наблюдается полная аналогия. Логическая единица -- понятие -- обладает всеми свойствами конечной и постоянной величины. Основные аксиомы математики и логики в сущности одни и те же. И они правильны при одинаковых условиях и при одинаковых условиях перестают быть правильными.

Без всякого преувеличения мы можем сказать, что основные аксиомы логики и математики правильны только до тех пор, пока математика и логика оперируют с искусственными, условными, не существующими в природе единицами.

Дело в том, что в природе нет конечных, постоянных величин, точно так же как нет понятий. Конечная, постоянная величина и понятие -- это условные отвлечения, не действительность, а только, так сказать, разрезы действительности.

Как связать идею об отсутствии постоянных величин с идеей неподвижной Вселенной? На первый взгляд одно противоречит другому. Но в действительности этого противоречия нет.

Мы раньше подробно разбирали, как идея движения вытекает из нашего чувства времени, то есть из несовершенства нашего чувства пространства.

Если бы наше чувство пространства было совершеннее, мы по отношению к любому предметы, скажем к данному человеческому телу, охватывали бы всю его жизнь во времени, от рождения до смерти. Тогда в пределах нашего охвата оно было бы для нас постоянной величиной. Но теперь, в каждый данный момент своей жизни, оно есть для нас не постоянная, а переменная величина. И то, что мы называем телом, в действительности не существует. Это есть только разрез четырехмерного тела, которого мы никогда не видим. Мы должны помнить, что весь наш трехмерный мир в действительности не существует. Это есть создание наших несовершенных чувств. Результат их несовершенности. Это не есть мир. А только то, что мы видим из мира. Трехмерный мир -- это есть четырехмерный мир, наблюдаемый через узкую щелку наших чувств. Поэтому все величины, которые мы считаем таковыми в трехмерном мире, -- не есть реальные величины, а только искусственно предположенные.

Они не существуют реально, так же как не существует реально настоящее. Мы уже говорили об этом раньше. Настоящим мы называем переход из будущего в прошедшее. Но этот переход не имеет протяжения. Поэтому настоящее не существует. Существует только будущее и прошедшее.

Таким образом, постоянные величины в трехмерном мире это абстракция. Точно так же как движение в трехмерном мире есть в сущности абстракция. В трехмерном мире нет изменения, нет движения. Для того чтобы мыслить движение, нам уже нужен четырехмерный мир. Трехмерный мир в действительности не существует, или существует один идеальный момент. В следующий идеальный момент существует уже другой трехмерный мир. Поэтому величина А в следующий момент есть уже не А, а В, в следующий момент С и т.д. до бесконечности. Она равна самой себе только один идеальный момент. Иначе говоря, внутри каждого идеального момента аксиомы математики верны, для сравнения двух идеальных моментов они только условны, как условна логика Бэкона в сравнении с логикой Аристотеля. Во времени, то есть по отношению к величинам, с точки зрения идеального момента переменным, они неверны.

Идея постоянности и переменности вытекает из невозможности для нашего ограниченного разума постигнуть вещь не в разрезе. Если далее мы постигнем вещь в четырех измерениях, скажем человеческое тело от рождения до смерти, то это будет целое и постоянное, разрез которого мы называем меняющимся во времени человеческим телом. Момент жизни, то есть тело, как мы его знаем в трехмерном мире, это есть точка на бесконечной линии.

Если бы мы могли постигнуть это тело в вечности, то мы знали бы его как абсолютно постоянную величину со всем разнообразием форм, состояний и положений, но тогда к этой постоянной величине были бы не применимы аксиомы нашей математики, потому что это была бы бесконечная величина.

Эту бесконечную величину мы постигнуть не можем. Всегда постигаем только ее разрез. И к этому воображаемому разрезу Вселенной относятся наша математика и логика.

ГЛАВА XIX

Переход к высшей логике у человека. -- Необходимость отказаться от всего "реального". -- "Нищета духом". -- Признание реальным только бесконечного. -- Законы бесконечного. -- "Оrgаnon" Аристотеля и "Novum Organum" Бэкона. -- Логика бесконечного -- Tertium Organum. -- Высшая логика как орудие мысли, как ключ к тайнам природы, к скрытой стороне жизни, к миру ноуменов. -- Определение мира ноуменов на основании всего предыдущего. -- Ощущение ноуменального мира неподготовленным сознанием. -- "Трижды непознаваемая тьма, созерцание которой способно всякое знание превратить в неведение".

Все сказанное относительно математических величин относится также к логическим понятиям. Конечные математические величины и логические понятия подчинены одним законам.

Мы выяснили теперь, что законы, найденные нами в пространстве трех измерений и действующие в этом пространстве, не применимы, неправильны и неверны в пространстве большого числа измерений.

И это одинаково как в математике, так и в логике.

Как только вместо конечных и постоянных величин мы начинаем рассматривать бесконечные и переменные, мы должны знать, что основные аксиомы нашей математики к ним относиться не могут.

Как только вместо понятий мы начинаем мыслить другими единицами, так мы должны быть готовы встретиться с огромным количеством абсурдов с точки зрения существующей логики.

Эти абсурды кажутся нам такими, потому что мы к миру многих измерений подходим с логикой трехмерного мира.

Раньше было доказано, что для животного, то есть двухмерного существа, мыслящего не понятиями, а представлениями, то есть еще более конечными, еще более постоянными величинами, наши логические положения должны показаться бессмыслицей.

Такой же бессмыслицей кажутся нам логические отношения в мире многих измерений. Надеяться на то, что отношения "потустороннего мира", или мира причин, могут быть логическими, с нашей точки зрения нет совершенно никаких оснований. Наоборот, можно сказать, что все логическое не потусторонне, не ноуменально, а феноменально. Ничего с нашей точки зрения логического по ту сторону быть не может. Все что там есть, должно нам казаться логическим абсурдом, бессмыслицей. И мы должны помнить, что с нашей логикой тут идти нельзя.

Отношения мысли человечества в ее главных течениях к потустороннему миру всегда было очень неправильным.

В "позитивизме" люди совсем отрицали потусторонний мир, потому что, не признавая возможности других логических отношений, кроме тех, которые были формулированы Аристотелем и Бэконом, люди отрицали самое существование того, что казалось бессмысленным, невозможным с точки зрения этих формул.

А в дуалистическом спиритуализме пытались построить ноуменальный мир по образцу феноменального, то есть рассудку вопреки, наперекор стихиям, непременно хотели доказать, что потусторонний мир логичен с нашей точки зрения, что в нем действуют те же самые законы причинности, как в нашем мире, и что потусторонний мир есть не что иное, как продолжение нашего.

Позитивная философия видела абсурдность этих положений, но, не имея возможности расширения круга своего действия, ограниченного "бесконечной сферой", не могла придумать ничего лучше, как отрицать.

Только чисто идеалистическая монистическая философия чувствовала возможность других отношений, кроме отношений феноменального мира. И к ней, в конце концов, мы должны прийти после долгих хождений по материалистическим и спиритическим тупикам.

Наука должна прийти к идеализму.

Того факта, что математика растет, расширяется и выходит за пределы видимого и измеряемого мира, наука отрицать не может. Целые отделы математики рассматривают количественные отношения, которых не было в реальном мире позитивизма, то есть отношения, которым не соответствуют никакие реальности в видимом, то есть трехмерном, мире.

Но математических отношений, которым не соответствовало бы отношение никаких реальностей, существовать не может. Математика заглядывает в мир неизвестного. Это телескоп, при помощи которого мы начинаем исследовать пространство многих измерений с его мирами. Математика идет впереди нашей мысли, впереди нашей силы воображения и представления. Она уже теперь вычисляет отношения, каких мы еще не можем себе представить.

Всего этого даже со строго "позитивной", то есть положительной точки зрения отрицать нельзя. А признав возможность расширения математики за пределы чувственно постигаемого мира, то есть за пределы мира доступного (хотя бы теоретически) органам чувств и аппаратам- наука этим самым должна будет признать расширение реального мира далеко за пределы "бесконечной сферы", то есть признать реальность "мира многих измерений".

Признание реальности мира многих измерений есть уже совершившийся перевод к идеалистическому миропониманию. А переход к идеалистическому миропониманию невозможен без признания реальности новых логических отношений, абсурдных с точки зрения нашей логики.

Что такое законы нашей логики? Это законы нашего восприятия трехмерного мира или законы нашего трехмерного восприятия мира.

Если мы хотим выйти из трехмерного мира и идти дальше, мы должны прежде всего выработать основные логические принципы, которые позволили бы нам наблюдать отношения вещей в мире многих измерений -- видя в них известную закономерность, а не один сплошной абсурд.

Если мы пойдем туда с принципами логики трехмерного мира, эти принципы будут тащить нас обратно, не будут давать нам подняться от земли.

Мы прежде всего должны сбросить оковы нашей логики. Это первое, великое и главное освобождение, по которому должно стремиться человечество. Человек, сбросив оковы "трехмерной логики", уже перешел сознанием в другой мир.

Для этого перехода не нужно магических церемоний или мистериальных обрядов посвящения. Переход совершается в сознании человека. И человек, перешедший в другой мир, таким образом, уже навсегда делается сознательным в этом мире. Этот переход не только возможен, но постоянно совершается. Мы только не вполне сознаем свои права на "другой мир" и теряем эти права, считая себя замкнутыми в этом мире.

Поэзия, мистика, идеалистическая философия всех веков и народов сохраняет следы этих переходов. По этим следам мы сами можем найти путь. Древние и новые мыслители оставили нам много ключей, которыми мы можем отпереть таинственные двери, много магических формул, перед которыми эти двери отворяются сами. Но мы не понимали ни цели ключей, ни значений формул.

Поэтому двери оставались запертыми, и мы даже отрицали, что за этими дверями что-нибудь есть.

Или, подозревая существование другого мира, считали его подобным нашему и отдельным от нашего и пытались проникнуть туда, не сознавая, что главное препятствие на нашем пути -- это наше собственное разделение мира на потусторонний и посюсторонний.

Мир един, -- способы познания его разные. И с несовершенными способами познания нельзя проникнуть в то, что доступно только совершенным способам.

Попытки проникнуть мысленно в потусторонний или ноуменальный мир, или мир причин, с логикой феноменального мира, если они не оказывались совсем неудачными или не заводили человека в мир снов наяву, давали только один результат. Сознавая новый порядок вещей, человек теряет ощущение реальности старого порядка. Видимый мир начинал ему казаться фантастическим, нереальным, все исчезало кругом него, разлеталось, как дым, оставляя жуткое ощущение иллюзии. Во всем он чувствовал бездну бесконечности, и все проваливалось в эту бездну.

Ощущение бесконечности есть первое и самое страшное испытание перед посвящением. В мистической литературе всех народов есть упоминание об этом ощущении пустоты и тьмы.

Таинственным божеством древних египтян, о котором говорится в мифах Орфея ("Древняя мудрость" Анни Безант), была:

Трижды непознаваемая тьма, созерцание которой

способно всякое знание превратить в неведение.

Подходя к миру причин со своим слабым знанием одного мира феноменов, со своим орудием логики, которое вдруг оказывалось ненужным, потому что все новое ускользало от него, человек должен был испытывать ужас, переходящий все границы. В новом он ощущал пока один хаос, старое исчезало, точно отходило в сторону, становилось нереальным. Ужас и сожаление о потере старого смешивались со страхом нового, неизвестного, ужасного своей бесконечностью.

Человек на этой ступени должен испытывать то же самое, что испытывает животное, становясь человеком. На мгновение заглянув в новый мир, оно жизнью опять притягивается обратно. Мир, который оно только на мгновение увидало, кажется сном, мечтой, созданием воображения -- но прежний, старый мир тоже уже не тот, в нем уже тесно, в нем уже нет места. Оно уже не может жить прежней жизнью, дикой и свободной жизнью зверя. Оно уже знает что-то, слышит какие-то голоса. И в то же время тело держит его. И оно не знает, куда и как оно может уйти от него или от себя.

Человек на границе нового мира переживает буквально это самое. Он слышал звуки небес, и скучные песни земли больше не задевают, не волнуют его, а если задевают и волнуют, то говорят о небесных звуках, о недостижимом, о неизвестном, о том, что только смутно ощущается, а не может быть названо.

Человек слышал звуки небес, и не может забыть их. Он испытал чувство необыкновенного расширения сознания, когда на мгновение ему все было ясно, и он не может примириться с медленной земной работой мозга.

Моменты "ощущения бесконечности" связаны с совершенно особыми эмоциями.

В "теософической" литературе, в книгах Анни Безант и Ледбитера часто говорится о том, что, переходя в "астральный" мир, человек начинает видеть новые краски, каких нет в солнечном спектре. В этой изящной символике новых красок "астральной сферы" передается именно мысль о новых эмоциях, которые человек начинает испытывать вместе с ощущением расширенного сознания, "океана, вливающегося в каплю". Это "невероятное блаженство", о котором говорят мистики, небесный свет, который "видят" святые, "новые ощущения", которые испытывают поэты. Даже разговорная психология связывает "экстаз" с совершенно особенными, новыми ощущениями, недоступными и неизвестными человеку в обыкновенной жизни.

Это ощущение света и безграничной радости испытывается в момент раскрытия сознания (раскрытия мистического лотоса индийских йоги), в момент ощущения бесконечности, которое дает ощущение тьмы и безграничного ужаса.

Что же это значит?

Как согласовать ощущение света с ощущением тьмы, ощущение радости с ощущением ужаса? Может ли это быть одновременно? Бывает ли одновременно?

Бывает, и непременно должно бывать. Мистическая литература дает нам примеры этого. Одновременное ощущение света и тьмы, радости и ужаса как будто символизирует странную двойственность и противоречивость человеческой природы. Оно может быть у человека очень сильно раздвоившегося, одной стороной своей природы далеко ушедшего в "дух" и другой стороной глубоко погруженного в "материю", то есть в иллюзию, в нереальность чересчур глубоко верящего в реальность нереального.

Говоря вообще, ощущение света жизни, разлитого во всем сознании и радости, даст новый мир. Но тот же самый мир неподготовленному уму даст ощущение бесконечной тьмы и ужаса. Кроме того, ощущение ужаса должна дать потеря всего реального, исчезновение этого мира.

Для того чтобы не испытывать ужаса от нового мира, нужно знать его раньше или эмоционально: верой или любовью --, или интеллектуально -- умом.

А чтобы не испытать ужаса от потери старого мира, нужно от него добровольно отказаться заранее, тоже или верой, или умом.

Нужно добровольно отказаться от всего прекрасного, светлого мира, в котором мы живем, нужно признать, что это призрак, фантом, нереальность, обман, иллюзия, майя. Нужно примириться с этой нереальностью, не бояться ее, а радоваться ей. Нужно лишиться всего. Нужно стать нищим духом, то есть сделать себя совершенно нищим усилием своего духа.

В прекрасном евангельском символе выражена глубочайшая философская истина.

Блаженны нищим духом, ибо их есть Царство Небесное.

Раньше говорилось, что может значить мистическое выражение Царство Небесное (Нирвана). "Нищие", конечно, не значит бедные материально в житейском смысле слова. Это нищета полная, абсолютная, такая нищета, при которой человек не имеет под ногами земли, а над головой неба.

Лисицы имеют норы и птицы небесные -- гнезда,

а Сын Человеческий не имеет, где преклонить голову.

Такая нищета, при которой человек совершенно один, потому что других людей, даже самых близких, отца, мать, здесь на земле он считает фантомами, призраками и отказывается от них, потому что за этими фантомами он видит реальные сущности, к которым стремится, точно так же, как, отказываясь от феноменального мира, он приближается к истинно реальному.

Момент перехода -- этот страшный момент потери старого и раскрытия нового, в бесконечном числе аллегорий изображался в древней литературе. Облегчение этого перехода составляло цель мистерий. В Индии, в Египте, в Греции существовали особые подготовительные ритуалы, иногда только символические, иногда реальные, действительно подводившие душу к самым дверям нового мира и раскрывавшие эти двери в момент посвящения. Но внешние обряды и церемонии всегда и во всем имеют только поверхностное значение. Главная работа должны была идти внутри, в душе и в уме человека.

* * *

Каким же образом логика может помочь человеку перейти к сознанию этого нового, высшего мира?

Мы видели, что математика, собственно, уже нашла путь в этот высший порядок вещей. Проникая туда, она, прежде всего, отказывается от своих основных аксиом "тождества и противоречия".

В мире бесконечных и текучих величин -- величина может быть неравна самой себе; часть может быть равна целому, -- и из равных величин одна может быть бесконечно больше другой.

Все это звучит как абсурд с точки зрения математики конечных и постоянных чисел. Но сама математика конечных и постоянных чисел есть математика нереальных величин; поэтому абсурд с точки зрения этой математики только и может быть истиной.

Тот же самый путь проходит логика. Она должна отказаться сама от себя, прийти к необходимости своего собственного уничтожения -- и тогда из нее может возникнуть новая, высшая логика.

В "Критике чистого разума" Кант доказывает возможность трансцендентальной логики.

Эта логика не только возможна, но существует и существовала с незапамятных времен; много раз была формулирована; входила в философские системы, как их ключ -- но странным образом не признавалась как логика.

Раньше Бэкона и раньше Аристотеля в древних индийских писаниях давались формулы этой высшей логики, отпиравшие собою двери тайн. Но значение этих формул быстро терялось. Они сохранялись в древних книгах, но сохранялись как какие-то странные мумии угасшей мысли, слова без реального содержания.

Новые мыслители снова открывали эти принципы, выражали их в новых словах. Но они опять оставались непонятными, опять превращались в какой-то ненужный словесный орнамент. Но идея существовала. Сознание возможности найти и установить законы высшего мира не терялось никогда. Идеалистическая философия никогда не считала логику Аристотеля всеобъемлющей и всесильной. Она строила свои системы вне логики, в сущности, бессознательно, идя по линиям мысли, проложенным в глубокой древности.

Высшая логика существовала раньше, чем была формулирована дедуктивная и индуктивная логика. Высшую логику можно назвать индуктивной логикой, логикой бесконечности, логикой экстаза.

Систему этой логики можно вывести из очень многих философских систем. Самую точную и полную формулировку законов этой логики я нахожу у Плотина в трактате "О Красоте". Я привожу это место в следующей главе.

Я назвал систему этой высшей логики -- "Tertium Organum", потому что для нас это третье орудие мысли после Аристотеля и Бэкона. Первым был Organon, вторым Novum organum.

Человек, владеющим эти орудием, может без страха раскрыть двери мира причин.

Аксиомы, которые заключает в себе "Tertium Organum", не могут быть формулированы на нашем языке. Если их все-таки пытаться формулировать, они будут производить впечатление абсурдов.

Беря за образец аксиомы Аристотеля, мы можем на нашем бедном земном языке выразить главную аксиому новой логики следующим образом:

А есть и А, и не А,

или:

Всякая вещь есть и А, и не А,

или:

Всякая вещь есть Все.

Но эти формулы совершенно невозможны по существу. И это не есть аксиомы высшей логики. Это только попытки выразить аксиомы этой логики в понятиях. В действительности идеи высшей логики в понятиях невыразимы.

Без всяких комментариев ясно, что полученный логический абсурд: А есть и А, и не А вполне соответствует математическому абсурду, что величина может быть больше или меньше самой себя.

Абсурдность обоих положений показывает, что они не могут относиться к нашему миру. Конечно, абсурдность сама по себе еще не признак принадлежности к ноуменам. Но принадлежность к ноуменам непременно будет выражаться для нас в абсурдности. Надеяться найти что-нибудь логическое с нашей точки зрения в мире причин так же бесплодно, как думать, что реальный мир может существовать по законам мира теней.

Усвоить основные принципы высшей логики -- это значит усвоить основы идеализма или основы понимания пространства высших измерений.

Чтобы подойти к ясному пониманию отношений многомерного мира, мы должны отделаться от всех "идолов" нашего мира, выражаясь на языке Бэкона, то есть от всех препятствий к правильному восприятию и мышлению.

Двумерное существо для того, чтобы подойти к ясному пониманию трехмерного мира, должно прежде всего отделаться от своих "идолов", то есть своих принятых, ставших аксиоматическими путей чувствования и мышления.

От чего именно должно освободиться двумерное существо?

Прежде всего, и это самое главное, от уверенности, что оно правильно видит и ощущает; из этого должно выйти сознание неправильности его представления мира и затем идея, что реальный, новый мир должен существовать в каких-то совсем других формах, новых, несравнимых, несоизмеримых со старыми. Затем двумерное существо должно избавиться от уверенности в разделенности предметов его мира. Оно должно понять идею, что вещи, кажущиеся ему совершенно разными и отдельными одна от другой, могут быть частью какого-то непостижимого ему целого или иметь между собой много общего, чего оно не замечает.

Умственный рост двумерного существа должен идти по пути признания неизвестных ему раньше, общих свойств предметов, вытекающих из их сходного происхождения или сходных функцией, непонятных на плоскости.

Раз двумерное существо признало возможность существования неизвестных ему раньше общих свойств представлявшихся разными предметов, оно уже приблизилось к нашему пониманию мира. Оно приблизилось к нашей логике, для него уже становится понятно общее имя, то есть слово, не как собственное имя, а как нарицательное имя, то есть слово, выражающее понятие.

"Идолы" двумерного существа, препятствующие развитию его сознания -- это собственные имена, которые оно само дает всем окружающим его предметам. У него все предметы имеют каждое свое собственное имя, соответствующее его представлению об этом предмете; общих имен, соответствующих понятиям, у него нет. Только отделавшись от этих идолов, поняв, что имена могут быть не только собственные, но и общие, оно получит возможность идти дальше, умственно развиваться, приближаться к человеческому пониманию мира. Иначе самая простая фраза, например

Иван и Петр -- оба люди,

будет иметь для двумерного существа вид абсурда и будет представляться ему приблизительно так:

Иван и Петр -- оба Иваны,

или:

Иван и Петр -- оба Петры.

Иначе говоря, всякое наше логическое положение будет представляться ему абсурдом. Понятно, почему это так должно быть. У него нет понятий; собственные имена, из которых состоит его речь, не имеют множественного числа. Ясно, что всякое множественное число нашей речи будет представляться ему абсурдом.

Где же наши "идолы"? От чего должны избавиться мы, чтобы перейти к пониманию отношений многомерного мира?

Прежде всего, конечно, от уверенности, что мы правильно видим и ощущаем и что реальный мир похож на тот мир, который мы видим. Мы должны мысленно понять всю условность мира, воспринимаемого нами во времени и пространстве, и понять, что реальный мир не может иметь с ним ничего общего. Понять, что идеальный (реальный) мир нельзя представлять себе в формах. И затем понять условность аксиом нашей математики и логики, относящихся к нереальному феноменальному миру.

В математике нам поможет сделать это идея бесконечности. Нереальность конечных величин в сравнении с бесконечными очевидна. В логике мы можем основываться на идее монизма, то есть основного единства всего существующего.

Логика Аристотеля и Бэкона в основе своей дуалистична. Если мы действительно глубоко проникнемся идеей монизма, мы победим "идола" этой логики.

Основные аксиомы нашей логики сводятся так же, как математические аксиомы, к тождеству и противоречию. В глубине их всех лежит признание одной общей аксиомы -- именно, что всякое данное нечто имеет нечто, ему противоположное; поэтому всякое положение имеет противоположение, всякая теза имеет антитезу. Бытию всякой вещи противополагается небытие этой вещи. Бытию мира противополагается небытие мира. Субъекту противопоставляется объект. Субъективному миру -- объективный. "Я" -- противопоставляется "не-я". Движению -- неподвижность. Переменности -- постоянность. Единству -- многообразие. Истине -- ложь. Добру -- зло. И в заключение -- вообще всякому А противопоставляется не-А.

Признание реальности этих разделений необходимо для принятия основных аксиом логики Аристотеля и Бэкона, то есть необходимо абсолютное и бесспорное признание идеи двойственности мира -- дуализма. Признание нереальности этих разделений необходимо для начала постижения высшей логики.

* * *

В самом начале этой книги мы должны были признать как факт существование мира, и сознания, -- то есть "я" и "не-я", или признать реальность двойственного деления всего существующего, потому что все другие противоположения вытекают из противоположения "я" и "не-я".

Дальше мы пришли к признанию возможности расширения сознания до полного поглощения им всего мира. Мы признали, что одно "я" может включить в себе все "не-я". Мы признали, что разделение "я" и "не-я" условно, что оно необходимо на известной стадии познания мира, но что оно само отрицает себя, когда познание переходит на высшую ступень. Двойственность есть условие нашего познания феноменального (трехмерного) мира. Она является орудием нашего познания. Но когда мы приходим к пониманию ноуменального мира (или мира многих измерений), эта двойственность начинает нам мешать, является препятствием к познанию.

Это наш главный "идол", от него мы должны избавиться.

Двумерное существо, чтобы постигнуть отношения вещей в трех измерениях и нашу логику, должно отказаться от "идола" -- абсолютной индивидуальности предметов, которая позволяет ему называть предметы только собственными именами.

Мы, для того чтобы постигнуть мир многих измерений, должны отказаться от идола двойственности.

Но применение монизма в практическом мышлении наталкивается на непреодолимое препятствие нашего языка. Наш язык не может выразить единства противоположностей, точно так же как он не может выразить пространственно отношения причины к следствию. Поэтому мы должны быть готовы к тому, что все попытки выразить на нашем языке металогические отношения будут казаться абсурдами, и на самом деле будут только намекать на то, что мы хотим выразить. Так формула:

А есть А и не-А

или

всякая вещь есть А и не-А,

представляющие собой основную аксиому металогики, выраженную в нашем языке понятий, -- с точки зрения нашей обычной логики звучит как абсурд и по существу не верна.

Мы должны быть готовы к тому, что на нашем языке нельзя выразить металогических отношений.

Формула "А есть А и не-А" не верна, потому что в мире причин нет самого противоположения А и не-А. Но мы не можем выразить действительного отношения. Правильнее было бы сказать:

А есть все.

Но и это было бы не верно, потому что А есть не только все, но и любая часть всего.

Вот этого именно наш язык не может выразить. И к этому именно мы должны приучить свою мысль.

* * *

Думая, например, о своем сознании, мы должны перестать считать его -- или индивидуальным, или частью мирового сознания. Представляя себе возможность сохранения сознания после смерти, мы не должны спрашивать себя, сохранится ли индивидуальность нашего сознания, или оно сольется с бесконечным сознанием мира и потеряется в нем. В книжке "Les Indes sans les Anglais", которая вспоминается мне по этому поводу, Пьер Лоти ставит именно этот вопрос. Он едет в Индию, чтобы познакомиться с индийской мудростью и главным образом со взглядом индийской философии на смерть. По его мнению, европейская мысль (христианская) не может отказаться от идеи индивидуального существования сознания после смерти, а мысль Востока совершенно отказывается от этой идеи и примиряется с тем, что сознание разольется во всем мире, перестав быть как индивидуальность. Лоти не может примириться с этой идеей "прекращения личности", и он очень красиво описывает состояние духа человека, стремящегося найти ответ на вопрос -- останется ли он самим собой после смерти, потому что для европейского ума ценно только такое продолжение существования.

Взгляд Лоти очень типичен. Это характерное проектирование в мире причин отношений нашего трехмерного мира. Но наше сознание не феноменально, а ноуменально. Оно не подлежит законам трехмерного мира. Оно не должно быть или индивидуальным, или частью мирового сознания. И оно не может быть одним до смерти тела и другим после смерти тела. Если оно существует, то оно существует неизменно, меняется только его проявление в нашей сфере. Как ноумен, оно должно совмещать в себе все возможности, быть и А, и не-А, то есть одновременно быть и индивидуальным, и частью мирового сознания, и отражением всего мирового сознания.

Мы должны понять, что оно не может быть таким или другим, а должно быть и таким, и другим. Каждое индивидуальное сознание есть отражение всего мирового сознания, и оно не может быть частью чего-либо.

Мы должны приучить себя к мысли, что противоположности, отдельности и общности в реальном мире не существует, что это нереальные свойства нашего нереального мира. Мы должны понять, что в реальном мире одна и та же вещь может быть и частью, и целым, то есть что целое, не меняясь, может быть своей собственной частью. Должны понять, что противоположений вообще не существует, что всякая вещь есть известное изображение всего.

И тогда, начиная понимать все это, мы начнем схватывать отдельные идеи о сущности "ноуменального мира", или мира многих измерений, в которых мы, собственно, живем.

И в этих случаях высшая логика даже со своими несовершенными формулами, как они являются на нашем грубом языке понятий, все-таки представляет собой могучее орудие познания мира, единственное средство для предохранения нас от заблуждений.

Применение этого орудия мысли дает ключ к тайнам природы, к миру, как он есть.

* * *

Попробуем перечислить те свойства мира причин, которые вытекают из всего сказанного раньше.

Прежде всего необходимо отметить, что свойства мира причин невозможно передать словами. Всякая высказанная мысль о них будет неверна. Именно об "идеальном мире" можно сказать, что по отношению- к нему "мысль изреченная есть ложь". О нем можно говорить только условно, приблизительно, намеками, символами. И если что-нибудь сказанное понять буквально, то это будет абсурд. Вообще все, высказанное о мире причин, может казаться абсурдом и в действительности есть уже его искажение.

Что же мы можем сказать о мире многих измерений, о мире ноуменов, или о мире причин?

1. В этом мире "Время" должно существовать пространственно; то есть временные события должны существовать, а не случаться, то есть существовать до и после совершения и лежать как бы на одной плоскости. Следствия должны существовать одновременно с причинами. То, что мы называем законом причинности, там существовать не может, потому что для него необходимым условием является время. Там не может быть ничего, измеряемого годами, днями или часами. Не может быть прежде, теперь и после. Моменты, разных эпох, разделенные большими промежутками времени, существуют одновременно и могут соприкасаться. Вместе с тем все возможности данного момента, далее противоположности одна другой, и все их результаты до бесконечности должны быть осуществлены одновременно с данным моментом.

2. Там нет ничего измеряемого нашими мерами, ничего соизмеримого с нашими телами, ничего больше или меньше наших тел. Нет ничего, лежащего справа и слева, сверху или снизу от наших тел. Ничего, похожего на наши тела, линии или фигуры. Различные пункты нашего пространства, разделенные для нас большими расстояниями, там должны соприкасаться.

3. Там нет материи и движения. Нет ничего, что бы можно было бы взвесить, или сфотографировать, или выразить в формулах физической энергии. Нет ничего, имеющего форму, цвет или запах. Ничего обладающего свойствами физических тел.

4. Там нет ничего мертвого и бессознательного. Все живет, все дышит, все думает, все чувствует, все сознает и все говорит.

5. В том мире не могут быть применимы аксиомы нашей математики, потому что там нет ничего конечного. Там все бесконечно и, с нашей точки зрения, переменно.

6. Там не могут действовать законы нашей логики. С точки зрения нашей логики тот мир внелогичен. Это область, законы которой выражает Tertium Organum.

7. Там не может быть разделенности нашего мира. Все -- есть целое. И каждая отдельная пылинка, не говоря уже о каждой отдельной жизни и о каждом человеческом сознании, -- живет одной жизнью с целым и заключает в себе все целое.

8. В том мире не может существовать двойственности, дуалистичностъ нашего мира. Бытие там не противоположно небытию. Жизнь не противоположна смерти. Наоборот, одно заключает в себе другое, "я" и "не-я", движение и неподвижность, единство и разделенность, добро и зло, истина и ложь -- все эти деления там невозможны. Все субъективное -- объективно и все объективное -- субъективно. Тот мир -- мир единства противоположностей.

9. Ощущение реальности того мира должно сопровождаться ощущением нереальности этого мира. И в то же время разница между реальным и нереальным там существовать не может, так же как не может существовать разница между субъективным и объективным.

10. Тот мир и наш мир не есть два разных мира. Мир один. То, что мы называем нашим миром, есть только наше неправильное представление о мире.

ГЛАВА XX

Теософия Макса Мюллера. -- Древняя Индия. -- Философия Веданты. -- Tat tvam asi. -- Познание расширенным сознанием как реальность. -- Мистика разных веков и народов. -- Единство переживаний. -- "Tertium Organum" как ключ к мистике. -- Признаки ноуменального мира. -- Трактат Плотина "О Красоте" как непонятная система высшей логики. -- Просветления Якова Беме. -- "Арфа со многими струнами, из которых каждая струна такая же Арфа". -- Мистика "Добротолюбия", св. -- Авва Дорофей и другие. -- Климент Александрийский. -- Лао-цзы и Чжуан-цзы. -- "Свет на Пути" и "Голос Безмолвия". -- Мусульманские мистики. -- Поэзия суфиев. -- Мистические состояния под наркозом. -- Анестезическое откровение. -- Опыты проф. -- Джемса. -- Достоевский о "времени" ("Идиот"). -- Влияние природы на душу человека.

Проследить исторически ход развития идей и систем, основанных на высшей логике или вытекающих из нее, было бы, конечно, в высшей степени важно и интересно. Но это очень трудно, почти невозможно сделать, потому что мы, в сущности, совершенно не знаем времени возникновения и способов передачи и преемственности идей в древних философских системах и религиозных учениях. Относительно путей этой преемственности существует очень много догадок и предположений и даже очень много мифологии. Многие из этих догадок и предположений считаются несомненными, пока не являются новые, их опровергающие. Относительно многих вопросов мнения исследователей крайне разнообразны -- и разобраться в этом хаосе вообще очень трудно. Поэтому я совсем не буду останавливаться на вопросе о преемственности идей ни с исторической, ни с какой другой точки зрения.

Вместе с тем предлагаемый очерк систем, относящихся к миру причин, не претендует на полноту. Это не "история мысли", а только примеры течений мысли, приводивших к тем же результатам, к каким мы пришли в этой книге.

В книге "Теософия или психологическая религия" ("Theosophy or Psychological Religion") известный ученый Макс Мюллер дает очень интересный анализ мистических религий и близких к ним философских систем. Особенно долго он останавливается на Индии и на ее учениях.

"Чего мы нигде не можем изучать, кроме Индии, -- говорит он, -- это всепоглощающего влияния, какое религия и философия могут иметь на человеческий ум. Насколько мы можем судить, в Индии большой класс людей, не только священники и не только люди благородного происхождения, даже не только мужчины, но и женщины, никогда не смотрели на свою жизнь на земле как на что-либо реальное. Реальным для них была невидимая, грядущая жизнь. То реальное, что единственно дает некоторый признак реальности этому нереальному феноменальному миру, составляло тему их рассуждений, образовывало предмет их размышлений. И человека, относительно которого думали, что он нашел новый луч истины, посещали молодые и старые, чтили принцы и короли; даже больше: его считали гораздо выше королей и принцев. Эта сторона жизни древней Индии заслуживает изучения, потому что нигде не было ничего подобного во всем мире, даже в Греции и Палестине.

Я знаю хорошо, -- говорит М. Мюллер дальше, -- что никогда вся нация не может состоять из философов и метафизических мечтателей..., но мы не должны забывать, что через всю историю именно немногие, а никак не большинство налагают свой отпечаток на нацию и имеют право представлять ее как целое. Что мы знаем о Греции времен ионических и элеатических философов, кроме изречений семи мудрецов? Что мы знаем о евреях времени Моисея, кроме преданий, сохраненных в законах и в книгах пророков? Именно пророки, поэты, законодатели и учителя, как бы мало ни было их число, говорят во имя народа и представляют большинство, стоящее сзади них, выражают его мысли и его чувства.

Подлинная индийская философия даже в том зачаточном состоянии, в каком мы находим ее в Упанишадах, стоит совершенно самостоятельно. И если мы спросим, в чем заключается высшая идея учения Упанишад, мы можем выразить это в трех словах, как это было выражено величайшими учителями Веданты (Веданта -- конец Вед, конспект и комментарии к Ведам) -- именно Tat tvam asi. Это значит: ты есть то. Словом то в этой фразе обозначается нечто, известное нам под различными именами, в различных системах древней и новой философии. -- Это Зевс или Бог или to on в Греции, это то, что Платон называл Вечной Идеей, что агностики называют Непознаваемым и что я называю Бесконечным в природе. Это то, что в Индии называется Брама (Brahman), существо, стоящее за всеми существами, сила, которая испускает из себя Вселенную, поддерживает ее и втягивает ее опять в себя. Ты в этой фразе обозначает бесконечное в человеке, душу, существо, стоящее за человеческим "я", свободное от всех телесных оков, свободное от страстей, свободное от всех привязанностей (Atman). Выражение: ты есть то -- значит: твоя душа есть Брама; или другими словами: субъект и объект всякого бытия и всякого познания -- одно и то же.

Это сущность и дух того, что я называю Психологической религией или Теософией, -- говорит Макс Мюллер -- высочайшая вершина мысли, которой достиг человеческий ум, -- оно нашло себе различное выражение в различных религиях и философских системах, но нигде не нашло такого ясного и могущественного проявления, как в древних Упанишадах Индии".

Макс Мюллер обращает наше внимание на то, что это признание тождества понятий Ты и То не является поэтической метафорой, которая говорит, что человеческая душа выделилась из божественной души или составляет ее часть. Нет, здесь именно утверждается полная тождественность того, что долгое время неправильно различалось как субъект и объект мира.

"Потому что пока индивидуальная душа не освободится от незнания или от веры в двойственность, она принимает нечто другое за себя. Истинное познание себя, или самопознание, выражается в словах: Ты есть То или Я -- Брама, потому что природа Брамы -- это неизменное и вечное познавание. Пока эта ступень не достигнута, индивидуальная душа остается индивидуальной душой, скованной телом, органами чувств, умом и его различными функциями.

Душа (The Self), говорит философ Веданты, не может быть отлична от Брамы, потому что Брама содержит всю реальность, и ничто, что реально существует, не может быть отлично от Брамы. И затем, индивидуальная душа не может быть рассматриваема как видоизменение Брамы, потому что Брама не может меняться ни в себе, потому что он один и совершенен, ни вне себя (потому что вне его ничего не существует). Здесь мы видим, -- говорит М. Мюллер, -- как философия Веданты идет по той же самой линии мысли, по которой шли элеатические философы Греции. Если есть одно Бесконечное, говорили они, то не может быть другого, потому что другое ограничивало бы первое и делало его конечным. Или в применении к Богу элеатические философы рассуждали: если Бог есть всемогущий, всеблагой, он должен быть один, потому что если бы было два Бога или больше, то он не был бы самым могущественным и самым благим. Элеатические философы продолжали свои монистические утверждения, доказывая, что это Единое Бесконечное Существо не может быть делимо, так что ничто не может быть названо его частью, потому что нет силы, которая могла бы отделить что-либо от него. Оно не может иметь частей, потому что у него нет ни начала, ни конца, а всякая часть имеет начало и конец.

Эти элеатические идеи, что есть и может быть только одно Единое Абсолютное Существо, бесконечное, неизменное, не имеющее себе подобного, не имеющее частей, -- это те же самые идеи, которые лежат в основе Упанишад и полностью разработаны в "Веданта-сутрах".

* * *

"В большинстве религий древнего мира, -- говорит М. Мюллер, -- отношения между душой и Богом рассматриваются как возвращение души к Богу. Жажда Бога, стремление к нему, тоска по нему, как тоска по родине, находит себе выражение во многих религиях, хотя путь к Богу и принятие души в эту божественную форму в разных религиях изображается различно.

Согласно некоторым учителям религии, возвращение души к Богу возможно только после смерти...

Другие находят, что слияние души с Богом возможно в этой жизни... Это слияние требует только знания, знания единства божественного в человеке с божественным в Боге. Браманисты называют это знание самопознанием, то есть знанием того, что наша душа (Self), если она вообще существует, может быть только той душой, которая есть Все во Всем и кроме которой нет ничего. Иногда эта идея связи между человеческой и божеской природой приходит внезапно, как результат необъяснимой интуиции или воспоминания. Иногда к тому же самому результату приводит человеческий ум, сила логических рассуждений. Если Бога признать как Бесконечное в природе, душу как Бесконечное в человеке, то из этого должно следовать, что не может быть двух бесконечностей. Через ту же самую фазу мысли проходили элеатические философы: если есть Бесконечное, говорили они, оно должно быть одно, потому что если бы их было два, то одно было бы конечным по отношению к другому. Но то, что существует, бесконечно, и другого такого быть не может. Поэтому то, что существует, едино.

Ничего не может быть определеннее монизма элеатической школы, и для нее было бы непостижимо допущение различия между душой. Бесконечным в человеке и Богом -- Бесконечным в природе.

В Индии это выражалось так, что Брама и Атман (дух) по своей природе одно и то же.

Точно так же, -- говорит М. Мюллер, -- и первые христиане, по крайней мере те, которые были воспитаны в школах философии неоплатоников, имели первую идею того, что если душа бесконечна и бессмертна по своей природе, то она не может быть ничем кроме Бога, но что она должна быть Богом и в Боге. Ап. Павел дал собственное смелое выражение этому верованию или познанию, произнеся слова, смутившие многих теологов:

Мы Им живем и движемся, и существуем.

Если бы кто-нибудь другой произнес эти слова, это было бы названо пантеизмом. И, без сомнения, это есть пантеизм, хотя в то же время -- ключ ко всему христианству. Человек как сын Божий это только метафора. Но первоначально это выражение заключало в себе ту же самую идею... И когда ставился вопрос, каким образом люди потеряли сознание того, что они сыны Божий, христианство отвечало: вследствие греха, а Упанишады отвечали: вследствие авидьи, незнания. Это показывает близость и в то же время характерное различие между двумя религиями. Вопрос о том, каким образом незнание наложило свою власть на человеческую душу и заставило воображать, что она может жить, или двигаться, или иметь бытие отдельно от Брамы -- остается в индийской философии без ответа, так же как в христианстве вопрос, каким образом грех впервые пришел в мир".

* * *

"Как западная, так и восточная философия, -- говорит М. Мюллер, -- начинается от одного общего исходного пункта, именно из убеждения, что наше обычное знание ненадежно и неверно или даже совершенно ложно. Это восстание человеческого ума против самого себя есть первый шаг во всей философии.

На нашем собственном философском языке мы можем поставить вопрос так: каким образом реальное стало феноменальным и каким образом феноменальное может стать опять реальным? Или, другими словами: каким образом бесконечное превратилось в конечное, каким образом вечное превратилось во временное и каким образом временное вернется к своей вечной природе? Или, высказывая это более привычным языком: каким образом был сотворен мир и каким образом он опять может прийти к небытию?

Незнание, или авидья, признается причиной феноменальной видимости.

В Упанишадах меняется значение Брамы. Иногда это почти объективный Бог, существующий отдельно от мира. Но затем мы видим Браму как сущность всех вещей... и душа, не чувствуя себя более отделенной от этой сущности, учит высший урок всей доктрины Веданты: Tat tvam asi. Ты есть то, то есть Ты, который в течение известного времени казался чем-то отдельным, самим собой, на самом деле не есть что-либо отдельное от божественной сущности. Знать Браму -- значит быть Брамой.

Почти теми же самыми словами, как греческие философы элеатической школы или немецкие мистики четырнадцатого столетия, ведантисты доказывают, что было бы противоречиво допустить существование чего-нибудь, кроме бесконечного или Брамы, который есть Все во Всем, и что поэтому душа не может быть ничем, отличным от него, не может требовать себе отдельного и независимого существования.

Браму можно мыслить, только как совершенного и поэтому неизбежного -- поэтому и душу нельзя мыслить как реальное видоизменение или ухудшение Брамы.

И затем, раз Брама не имеет ни начала, ни конца и не может иметь частей -- душа не может быть частью Брамы, но весь Брама должен присутствовать в каждой индивидуальной душе. Это то же самое, что учение Плотина, который утверждал с равной основательностью, что Истинное Существо в целом присутствует в каждой части Вселенной.

Философия Веданты стоит на том, что душа и Абсолютное Существо, или Брама, едины по своей сущности.

Основной принцип философии Веданты заключается в том, что в действительности не существует и не может существовать ничего, кроме Брамы, что Брама есть все...

В Индии, как и везде, человек сначала воображает, что он индивидуально, телесно и духовно есть нечто существующее и что все вещи внешнего мира также существуют как объекты. Но идеалистическая философия поколебала этот старый, как мир, предрассудок в Индии более основательно, чем где-либо.

Незнание (создающее разделение между индивидуальной душой и Брамой) может быть побеждено только знанием. И это знание, или видья, дается Ведантой, которая показывает, что все наше обычное знание есть просто результат невежества или незнания, что оно неверно, обманчиво и бренно или, как мы можем это выразить, феноменально, относительно и условно. Истинное знание или полное проникновение не может быть достигнуто путем чувственного восприятия -- или путем умозаключений. Согласно ведантистам, только одно шрути, или откровение, может дать истинное знание и удалить незнание, свойственное человеческой природе.

О Браме ничего не может быть сказано кроме того, что он есть и вследствие нашего незнания кажется тем или другим.

Когда одного великого индийского мудреца попросили описать Браму -- он замолчал и сидел молча. Это был его ответ.

Ничто, что существует (в нашем, чувственном смысле этого слова), не может быть Брамой, потому что оно может не существовать, а Брама не может не существовать".

* * *

"Мы не можем, -- говорит М. Мюллер, -- не признать метафизической смелости и логической последовательности этой философии. Если Брама есть все во всем. Единое без чего-либо другого, то ни о чем, что существует, нельзя сказать, что оно не есть Брама. Нет места для чего-либо вне Бесконечности и Всеобщего, и нет места для двух бесконечностей, для бесконечного в природе и для бесконечного в человеке. Есть только одна Бесконечность, один Брама. Это начало и конец Веданты.

Часто цитируются, как самое краткое изложение идей Веданты, две строчки комментатора и толкователя Веданты Шанкара.

Брама -- истинен, мир -- ложен.

Душа есть Брама, и ничто иное.

Это действительно все содержание Веданты. Оно значит, что то, что истинно и реально существует, есть Брама, Единое, Абсолютное Существо; мир ложен; или, скорее, не есть то, чем кажется; то есть все то, что представляется нам нашими чувствами, феноменально и относительно, и не может быть ничем другим. Душа каждого человека в действительности есть не что иное, как Брама".

Относительно происхождения мира два знаменитых толкователя Веданты Шанкара и Рамануджа расходятся между собою. Рамануджа держится теории эволюции, Шанкара -- теории иллюзии.

Необходимо отметить, -- говорит М. Мюллер, -- что ведантисты не идут так далеко, как некоторые буддийские философы, которые смотрят на феноменальный мир как просто на ничто. Их мир реален, только он не таков, каким кажется. Шанкара устанавливает для феноменального мира реальность, достаточную для всех практических целей, достаточную для устройства нашей практической жизни и наших моральных обязанностей.

Это завеса. Но философия Веданты учит нас, что вечный свет, находящийся за этой завесой, может быть более или менее ясно виден при помощи философского знания. Его можно увидеть, потому что в действительности он всегда там".

* * *

Хотя совершенно различными путями ведантисты на самом деле приходят в конце концов к тому же самому результату, как Кант и более новые философы, которые вместе с Кантом держатся мнения, что "наш опыт дает нам стороны Безусловного только так, как он является в условиях нашего сознания". Эти условия или ограничения человеческого сознания в Индии назывались авидья; их результат есть Майя, иллюзорный мир.

"Может показаться странным, -- говорит М. Мюллер, -- что результаты философии Канта и его последователей как бы предупреждены и предвидены в различных выражениях Упанишад и в философии Веданты древней Индии".

* * *

В главах о Логосе и о христианской теософии Макс Мюллер говорит, что религия является мостом между Видимым и Невидимым, между Конечным и Бесконечным.

"Может быть сказано с основанием, -- пишет он, -- что основатели мировых религий все были строителями мостов. Как только признавалось существование Потустороннего, Неба или Сил, выше или ниже нас, сейчас же образовывались пропасти между земным и небесным, материальным и духовным, феноменальным и ноуменальным, видимым и невидимым, -- и главная цель всякой религии заключалась в том, чтобы соединить опять эти оба мира сводами надежды и страха или железными цепями логических силлогизмов.

Идея Логоса представляла именно этот мост. Она принимала самые разнообразные формы, выражая первую божественную мысль, и затем олицетворялась и превращалась в Сына Божия, воплощенного на земле. Причем кругом этой идеи собирался мифологический элемент древних религий".

* * *

Из современных мыслителей к идеям теософии Макса Мюллера ближе всех известный психолог, недавно умерший проф. В. Джемс.

В последней главе своей книги "Многообразие религиозного опыта" проф. Джемс говорит:

"Боги и вероучения различных религий, конечно, противоречат друг другу, но существует однообразное явление, свойственное всем религиям, -- это душевное освобождение... Человек начинает сознавать, что высшая часть его существа родственна чему то, общему ей по качеству, но бесконечно превосходящему ее; в то же время он постигает, что может приобщиться к этому "нечто" и спастись, если его низшее "я" будет окончательно им подавлено...

В чем же состоит объективная истина содержания религиозного опыта? Представляет ли это "нечто" только продукт нашего воображения или реальное бытие? Если оно реально существует, то в какой форме? Как следует понимать это "общение", в реальности которого так убеждены религиозные люди?

Теоретическая задача различных богословских учений состоит именно в ответе на эти вопросы, и здесь проявляется все их противоречие. Все они согласны с тем, что это "нечто" существует реально, хотя некоторые утверждают, что оно существует в образе личного Бога или нескольких богов, тогда как другие видят в нем только идеальное стремление... Разногласие всех этих учений ярче всего обнаруживается в истолковании переживаний "общения". Теизм и пантеизм, природа и второе рождение, спасение и карма, бессмертие и перевоплощение... доставляют материал для нескончаемых споров об этом вопросе".

"Я высказал мнение, -- говорит проф. Джемс, -- что беспристрастная наука о религиях может выделить из разноголосицы этих споров общий остов учения, который она должна облечь в такую форму, чтобы оно не противоречило выводам естествознания. Это общее всем религиям учение наука о религиях должна принять за примиряющую гипотезу, в которую могли бы уверовать все без исключения люди.

И я считаю возможным высказать, как гипотезу, предположение, что чем бы ни было в потустороннем то "нечто", общение с которым мы переживаем в религиозном опыте, по эту сторону оно является подсознательным продолжением нашей сознательной жизни.

Сознательное "я" человека является непосредственным продолжением более широкого по объему "я."...

Последние пределы нашего существа пребывают, как нам кажется, в совершенно иной области бытия, чем чувственный и "постигаемый" мир.

Эту область можно назвать мистической или сверхъестественной... Мы принадлежим к этой области в гораздо большей степени и в гораздо более интимном смысле, чем к видимому миру, потому что мы больше и интимнее всего живем в том мире, где родятся наши духовные стремления и идеалы... Общение с этим невидимым миром есть реальный процесс с реальными результатами... "

Это общение мы видим в мистике.

"Все корни религиозной жизни и центр ее мы должны искать в мистических состояниях сознания", -- говорит проф. Джемс.

* * *

Что же такое мистика?

Возвращаясь к терминологии, установленной в предыдущих главах, мы можем сказать, что это есть познание расширенным сознанием.

До самого последнего времени научная психология не признавала реальности мистического опыта и считала все мистические состояния патологическими, болезненными состояниями обычного сознания. Очень многие психологи-позитивисты и теперь держатся этого взгляда, смешивая в одну общую массу реальные мистические состояния, и псевдомистические извращения обычного сознания, и чисто психопатические состояния.

Это, конечно, не может способствовать правильному пониманию вопроса. Поэтому, прежде чем идти дальше, мы должны установить, каким образом мы выделим реальные мистические состояния.

Проф. Джемс дает некоторые критерии для распознавания мистических состояний: невыразимость в словах, интуитивность, непроизвольность и т.п., но он сам же указывает, что все эти признаки принадлежат простым эмоциональным состояниям. И он определяет точно, чем отличаются мистические состояния от эмоциональных, к которым они действительно близки по своему характеру.

Рассматривая мистические состояния как познание расширенным сознанием, мы можем дать совершенно точные критерии для их распознавания и выделения из массы остального психического опыта.

1. Мистические состояния дают познание, которого не может дать ничто другое.

2. Мистические состояния дают познание ноуменального мира со всеми его признаками.

3. Мистические состояния людей разных веков и разных народов обнаруживают поразительное сходство, а иногда полную тождественность.

4. Результаты мистического опыта совершенно нелогичны с нашей обычной точки зрения. Они металогичны. То есть к ним вполне применим "Tertium Organum", который и является ключом к мистическому опыту.

* * *

Последнее особенно важно -- нелогичность данных мистического опыта заставляла науку отвергать их. Теперь мы установили, что нелогичность с нашей точки зрения есть необходимое условие потустороннего, или ноуменального, мира. Это не значит, что все, что нелогично, принадлежит к тому миру, но безусловно значит, что все, что принадлежит к тому миру, нелогично с нашей точки зрения.

Мы установили, что с нашей логикой проникнуть туда нельзя, и установили возможность нового орудия мысли, позволяющего ей проникать в области, бывшие раньше не доступными.

Сознание необходимости такого орудия мысли, несомненно, существовало очень давно, потому что -- что представляет собой в сущности формула Tat tvam asi, как не аксиому трансцендентальной логики.

То есть то значит: ты есть и ты, и не ты и соответствует металогической формуле А есть и А и не-А.

Если мы посмотрим с этой точки зрения на древние писания, то поймем, что они искали новой логики и не удовлетворялись логикой вещей феноменального мира; и нам многое станет понятно. Прежде всего, станет понятна та кажущаяся нелогичность древних философских систем, как будто строивших себе идеальный мир вместо существующего. Именно в этих построениях идеального мира и кроются очень часто системы высшей логики.

* * *

Одной из таких непонятных попыток построить систему металогики, дать точное орудие мысли, проникающее за пределы индивидуального мира, является трактат Плотина "О Красоте".

Описывая небо и богов. Плотин говорит:

Все боги достойны поклонения и прекрасны, и красота их беспредельна, потому что она есть разум. И они прекрасны потому, что разум делает их видимыми в своем свете, а не потому, что тела их прекрасны. Так как боги, имеющие тела, не от них получают свое существование в качестве богов, а делаются богами через разум. И они не бывают одно время мудры, а другое время лишены мудрости, но они всегда мудры в бесстрастном, постоянном и чистом разуме. И они знают все, не человеческие дела, но свои собственные, которые божественны и таковы, как их видит разум... Потому что все там есть небо; и земля тоже небо, а также моря, животные и люди. И боги, находящиеся там, не думают, что люди не достойны их внимания... потому что там все божественно. И боги занимают и наполняют собой непрерывно всю эту блаженную область. Потому что жизнь, идущая там, не сопровождается работой, и истина (как говорит Платон в "Федре") есть их родоначальник и их пища, их сущность и их кормилица. И они видят все не в виде образующихся вещей, а в самой сущности. И они замечают себя в других. Потому что все там прозрачно, и нет ничего темного и непроницаемого, и все ясно и видимо всем и внутри, и со всех сторон. Потому что свет везде встречается со светом; так как каждая вещь содержит все в себе и видит все в другой. Поэтому все есть везде, и все есть все. И каждая вещь есть все. И сияние там бесконечно. Потому что все там велико и даже то, что мало, тоже велико. И солнце, которое светит там, заключает в себе все звезды, и каждая звезда есть солнце и все звезды. В каждой, однако, преобладает особое свойство, но в то же время вещи видимы в каждой. И движение там чисто, потому что его расстраивает двигатель, отличный от него. Постоянность также не испытывает изменений в своей природе, потому что она не смешана ни с чем неустойчивым. И прекрасное там прекрасно, потому что красота его не зависит от субъективного восприятия. И вещи не находятся там как в чужой земле, но, наоборот, место каждой вещи есть эта самая вещь...И вещь не отлична от места, в котором она находится. Потому что содержание ее разум, и сама она разум... И каждая часть там всегда происходит из целого и есть в одно и то же время и часть, и целое. Потому что она действительно является как часть, но тот, у кого острое зрение, увидит ее как целое... И зрение, которым видят там, не может утомляться, и восприятие не может быть полным, поэтому интуиция никогда не приходит к концу. И нет там никакой пустоты, которая, будучи неполной, остановила бы зрение. И не есть -- это одна вещь, а то -- другая, и поэтому части одной вещи не отличаются от частей другой.

И знание, возможное там, ненасытимо... Потому что, видя себя наполненным более обильно, оно замечает, что оно само и объекты его восприятия бесконечны -- и оно следует своей собственной природе в непрестанном созерцании... И жизнь там есть мудрость; мудрость, не полученная процессом рассуждения, потому что она всегда существовала в целом виде, и никогда не оказывалась ни в каком отношении недостаточной; почему и не требовала исследования. Но это первая мудрость и не извлечена из другой". (Сокращенный перевод из Select Works of Plotinus. Translated by Thomas Taylor. Bonn\'s Libraty.)

* * *

К Плотину удивительно близок Яков Беме, бывший самым обыкновенным сапожником в немецком городе Герлице в конце XVI и начале XVII столетия и оставивший целый ряд замечательных книг.

Первое его "просветление" произошло в 1600 году, когда ему было 25 лет*.

* Последующие цитаты из книг "Многообразие религиозного опыта" (рус. пер., Москва, 1910) проф. Джемса и "Cosmic Conscionsness" д-ра Бекка.

Раз, сидя в своей комнате, он бросил взгляд на блестящее оловянное блюдо, отражавшее солнечный свет с таким удивительным сиянием, что он впал во внутренний экстаз, и ему казалось, что он может теперь смотреть в начала и глубочайшие основания вещей. Он подумал, что это только воображение, и, чтобы изгнать его из ума, он вышел на воздух. Но здесь он заметил, что его взгляд проникает в самое сердце вещей, даже трав и растений, и что природа гармонирует с тем, что он видит внутренне. Он ничего не рассказывал об этом никому, но прославлял и благодарил Бога в молчании.

"После этого "просветления", -- говорит биограф Беме, -- "он научился знать внутреннее основание природы и приобрел способность отныне видеть глазами души самое сердце вещей, эта способность осталась у него и в спокойном состоянии".

В том же 1600 году он был раз опять окружен божественным светом и наполнен небесным знанием. Проходя зелеными полями вблизи Герлица, он сел, и, рассматривая травы и растения в своем внутреннем свете, он видел, точно смотря внутрь их, их сущность, пользу и свойства, которые открылись ему в их очертаниях, фигурах и знаках. Подобным образом он рассматривал все творения, и на основании этого откровения он написал впоследствии свою книгу "De Signatura Rerum". При развертывании этих тайн перед его пониманием он испытывал огромную радость и, вернувшись домой, жил в мире и молчании, никому не говоря до 1610 года об удивительных вещах, которые случились с ним. В 1610 году он опять был взят в свет и написал свою первую книгу "Заря, или красный свет утра", не думая опубликовать ее, больше для памяти, для того, чтобы тайны, открывшиеся ему, не проходили через него бесследно, как поток воды.

Его первые откровения 1600 года были неполны, но в 1610 году все, что он видел раньше в хаотических, отрывочных и отдельных проблесках, явилось ему как связное целое и в более определенных очертаниях.

В этом третьем "просветлении" все, что в первых видениях являлось ему хаотическим и многообразным, было теперь сознано им как единство, как Арфа с многими струнами, из которых каждая струна отдельный инструмент, и все вместе опять одна Арфа. Он узнал теперь божественный порядок природы и узнал, как от ствола дерева жизни возникают различные ветви, несущие разнообразные листья, цветы и плоды, -- и он почувствовал необходимость написать все, что он видел, и сохранить написанное.

Он сам об этом окончательном и полном просветлении рассказывает следующим образом:

Дверь открылась передо мной, и в четверть часа я увидел и узнал больше, чем если бы я много лет провел в университетах, -- чему я чрезвычайно радовался и возносил хвалу Богу. Потому что я увидел и узнал существо всех существ, восхождение и захождение и вечное зарождение Святой Троицы, происхождение и начало мира и всех творений от божественной мудрости... И я увидел и узнал всю творящую сущность, как в добре, так и во зле, и происхождение, и существование добра и зла; и увидел, и узнал, как рождает плодовитое чрево вечности. И я не только крайне изумлялся всему этому, но и чрезвычайно радовался.

Описывая "просветления", Беме в одном из своих сочинений пишет:

Внезапно... мой дух прорвался... до самого глубокого внутреннего зарождения Божества, и там я был обнят с любовью таким объятием, каким обнимает жениха нежно любимая невеста. Но величие торжества, бывшее в духе, я не могу выразить ни устно, ни письменно, и ни с чем это нельзя сравнить, кроме как с жизнью, зарождаемой среди смерти, -- и это подобно воскресению из мертвых. В этом свете мой дух внезапно увидел сквозь все, и проник во все творения, и увидел все в них и даже в траве и листьях, и я узнал Бога, -- кто он, и как он действует, и какова его воля. И внезапно в этом свете могущественным толчком моя воля была направлена на то, чтобы описать существо Бога. Но так как я не мог сразу охватить глубочайшее рождение Бога в их существе и понять их в моем рассудке, то прошло двенадцать лет, прежде чем дано было мне ясное понимание их. И со мной произошло, как с молодым деревом, которое посажено в землю и сначала молодо и нежно и радует глаз, разрастаясь... Но оно не приносит плодов сейчас же, и, хотя оно цветет, они отпадают, и много холодных ветров будут дуть на него, и падать снега, и дышать морозы, пока оно достигнет полного роста и начнет приносить плоды.

Книги Беме полны удивления перед теми тайнами, которые он узнал.

"Я был так же несведущ относительно скрытых тайн, -- пишет он, -- как самый простой человек, но моя дева чудес Божиих научила меня, что я должен написать о его чудесах, хотя все-таки моей целью, когда я начал писать это, было записать то, что я узнал, для памяти, для себя..."

"Не я, который есть я, знаю эти вещи, -- говорит он, -- но Бог знает их во мне".

"Если вы увидите вашу собственную природу, и внешний мир, и что происходит там, вы найдете, что вы по отношению в вашему внешнему существу есть этот внешний мир".

* * *

Замечательны его "Диалоги" Ученика и Учителя, под которыми нужно понимать низшее и высшее сознание человека (Цит. из английского перевода Dialogues on the Super-sensual Life by Jacob Behmen.).

...Ученик спросил своего учителя:

-- Как могу я достигнуть сверхчувственной жизни так, чтобы видеть Бога, и слышать, и говорить с ним?

Его Учитель сказал:

-- Когда ты будешь в состоянии хотя бы на минуту заставить себя войти туда, где не живет ни одно живое существо, ты услышишь Бога.

Ученик. Близко это или далеко?

Учитель. Это в тебе, и, если ты можешь на время остановить свои мысли и желания, ты услышишь невыразимые слова Бога.

Ученик. Как могу я услышать речь Бога, когда я не буду ни думать, ни желать?

Учитель. Когда ты не будешь ни думать от себя самого, ни желать от себя самого. Когда твой ум и воля станут спокойны и пассивно отдадутся восприятию выражений Вечного Слова и Духа, и когда твоя душа расправит крылья и поднимется над тем, что временно... И когда ты отвлеченным мышлением запрешь на замок воображение и внешние чувства, тогда Вечный Слух, Зрение и Речь откроются в тебе, и Бог услышит и увидит через тебя, потому что теперь ты будешь органом его Духа, и Бог будет говорить в тебе и будет шептать твоему Духу, и твой Дух услышит его голос. Поэтому блажен ты, если можешь удержаться от самодумия и саможелания и можешь остановить колесо твоего воображения и чувств. Так как на самом деле нет ничего, кроме твоего собственного слуха и желания, которые препятствуют тебе и не дают видеть и слышать Бога.

Ученик. Милый учитель, я не могу больше выносить, чтобы что-нибудь отвлекало меня. Как найти мне ближайший путь к Богу?

Учитель. Где путь труднее, там ты и иди; бери то, что бросает мир; и что делает мир, ты не делай. Иди противно миру во всех вещах, и тогда ты придешь к Нему ближайшим путем.

Ученик. О, как могу я достигнуть Единства Воли и как прийти к Единству Зрения?

Учитель. Замечай, что я говорю. Правый глаз смотрит в тебе вперед, в Вечность. Левый глаз смотрит в тебе назад, во Время. Если теперь ты позволишь себе смотреть всегда на Природу и на Вещи Времени, тебе невозможно будет когда-либо достигнуть Единства, которого ты желаешь. Помни это и будь на страже. Не позволяй твоему уму входить в то, что вне тебя, и наполнять себя тем, что вне тебя, и не смотри назад на себя... Не позволяй твоему левому глазу обманывать тебя, постоянно представляя тебе то, то другое и возбуждая в тебе жажду обладания. Но пускай твой правый глаз управляет левым... И только подчинив Глаз Времени Глазу Вечности... и пройдя через Свет Бога в Свет Природы... ты достигнешь Единства Знания и Единства Воли.

В третьем диалоге беседа идет между учеником Юнием и учителем Теофором, относительно неба и ада.

Ученик спросил Учителя:

-- Куда идет душа, когда тело умирает? Учитель отвечал ему:

-- Нет необходимости ей идти куда-либо.

-- Как нет, -- спросил Юний, -- разве душа после смерти не должна оставить тело и пойти в рай или в ад?

-- Ей нет никакой необходимости идти... -- отвечал Теофор. -- Душа имеет Небо и Ад внутри самой себя согласно Писанию... и что из этих двух проявится в ней, в том она и будет находиться.

Приведенных выдержек достаточно для характеристики писаний нигде не учившегося сапожника из захолустного городка Германии XVI-XVII столетий. Беме замечателен именно яркой интеллектуальностью своих "постижений", хотя в то же время в них очень силен моральный элемент.

* * *

Проф. Джемс в своей книге ("Многообразие религиозного опыта") с большим вниманием останавливается на христианском мистицизме, давшем очень много для установления познавательной стороны мистики.

Я заимствую у него описание мистических переживаний некоторых христианских святых.

Святой Игнатий признался однажды отцу Лайнецу, что час молитвенного созерцания, пережитого однажды в Манрезе, открыл ему больше истины о небесных вещах, чем все поучения ученых докторов, взятых вместе... Однажды, когда он молился на ступенях хоров доминиканской церкви, он ясно уразумел весь смысл божественной мудрости, проявившейся в созидании мира. Другой раз во время одной церковной процессии дух его возрадовался о Боге, и ему было дано увидеть в образе, доступном слабому пониманию обитателя земли, глубокую тайну сущности Святой Троицы. Это видение наполнило сердце его такой радостью, что впоследствии лишь одно воспоминание о нем заставило его проливать обильные слезы.

* * *

"Однажды во время молитвы, -- пишет Св. Тереза, -- я получила способность сразу постигнуть, каким образом все вещи могут быть созерцаемы в Боге и содержаться в нем. Я видела их в их обычной форме, однако с поразительной ясностью, и вид их остался живо запечатленным в моей душе. Это одна из наиболее выдающихся милостей, дарованных мне Богом. Вид этот до такой степени утонченный и нежный, что описать его нет возможности".

"Дальше она рассказывает, что Божество представляет собой словно громадный и поразительно прозрачный бриллиант, в котором каждый из наших поступков отражается таким образом, что вся его греховность становится ясной и очевидной".

"Господь дал мне уразуметь, -- говорит она в другом месте, -- каким образом Бог может быть в трех лицах. Он так показал мне это, что удивление мое было равно охватившему меня чувству утешения. И теперь, когда я думаю о Святой Троице или когда я слышу упоминание о ней, я понимаю, каким образом три лица составляют только одного Бога, и испытываю при этом неизреченное блаженство".

Христианский мистицизм, как указывает Джемс, очень близок к Упанишадам и к Веданте. Глава христианского мистицизма Дионисий Ареопагит говорит об абсолютном только в отрицательных формулах.

"Причина всех вещей не есть душа или разум, у нее нет ни воображения, ни мысли, ни разума, ни понимания, в то же время она сама не разум, не понимание. Ее нельзя ни высказать, ни подумать. Она не является ни количеством, ни порядком, ни величием, ни ничтождеством, ни равенством, ни неравенством, ни подобием, ни различием. Она не стоит, не движется и не находится в состоянии покоя... Она не представляет собою ни сущности, ни вечности, ни времени. Даже сама мысль не принадлежит ей. Она ни знание, ни истина, ни царское достоинство, ни мудрость, ни Единый, ни единство, ни божественность, ни доброта, ни даже дух в таком виде, в каком мы его знаем".

* * *

Сочинения мистиков православной церкви собраны в сборниках "Добротолюбие", представляющих собою пять трудно читаемых больших томов. Я заимствую несколько примеров глубокой и тонкой мистики из книги "Сверхсознание и пути к его достижению" М. В. Лодыженского, специально изучавшего "Добротолюбие" и нашедшего там замечательные образцы философской мысли.

"Представьте себе круг, -- говорит Св. Авва Дорофей (VII век), -- средину его -- центр -- и из центра исходящие радиусы, лучи. Эти радиусы чем дальше идут от центра, тем больше расходятся и удаляются друг от друга, напротив, чем ближе подходят к центру, тем больше сближаются между собою. Положите теперь, что круг сей есть мир; самая середина круга -- Бог, а прямые линии (радиусы), идущие от центра к окружности или от окружности к центру, суть пути жизни людей. И тут тоже -- насколько святые входят внутрь круга к середине оного, желая приблизиться к Богу, настолько по мере вхождения они становятся ближе к Богу и друг другу... Так разумейте и об удалении. -- Когда удаляются от Бога... в той же мере удаляются друг от друга, и сколько удаляются друг от друга, столько удаляются и от Бога. Таково и свойство любви: насколько мы находимся вне и не любим Бога, настолько каждый удален и от ближнего. Если же возлюбим Бога, то сколько приближаемся к Богу любовию к нему, столько соединяемся любовию и с ближними, и сколько соединяемся с ближними, столько соединяемся и с Богом".* (Сверхсозн., с. 266. Добр., II, 617).

* Автор "Сверхсознания" М. В. Лодыженский рассказывал мне, что летом 1910 года он был в Ясной Поляне у Л. Н. Толстого и говорил с ним о мистиках и о "Добротолюбии". Л. Н. сначала очень скептически отнесся к мистике, но, когда М. В. Лодыженский прочитал ему приводимый здесь отрывок из Аввы Дорофея о круге, Л. Н. пришел в восторг, побежал в другую комнату и принес письмо, в котором был нарисован треугольник. Оказалось, что он самостоятельно почти схватил мысль Аввы Дорофея и писал кому-то, что Бог -- это вершина треугольника, люди -- точки в углах, сближаясь друг с другом, они приближаются к Богу, приближаясь к Богу, сближаются друг с другом. А через несколько дней Л. Н. приехал за 40 верст к М. В. Лодыженскому, живущему под Тулой, и читал у него разные места "Добротолюбия", очень сожалея, что раньше не знал этих книг. -- Прим. авт.

"Послушай теперь, -- говорит св. Исаак Сириянин (VI век), -- как человек утончается, приобретает духовное и уподобляется в житии невидимым силам... Когда видение вознесется над земным и над попечениями о делании земного и начнет испытывать свои помышления в том, что сокрыто от очей внутри, и прострется горе и последует вере в попечении о будущем веке, и в вожделении обетованного нам, и в изыскании сокровенных тайн, тогда сама вера поглощает сие ведение и обращается, и рождается оное снова, так что всецело делается оно духом". Тогда может оно воспарять на крыльях в области бесплотных, касаться глубин неосязаемого моря, представляя в уме Божественные и чудные действия правления в естествах существ мысленных и чувственных, и разыскивает духовные тайны, постигаемые умом простым и тонким. Тогда внутренние чувства пробуждаются для духовного делания по тому чину, какой будет в оной жизни бессмертия и нетления; потому что еще в здешнем, как бы втайне приняло мысленно воскресение, в истинное свидетельство о всеобщем воскресении". (Сверхсозн., с. 370. Добр., II, 658).

* * *

"Когда благодать Духа Святого, -- говорит Максим Капсокаливит, -- сойдет на кого-либо, то не что-либо обычное показывает ему из вещей чувственного мира сего, но показывает то, что тот никогда не видел и не воображал. Тогда ум такого человека научится от Св. Духа высшим и сокровенным тайнам, которых, по божественному Павлу, ни око человеческое не может видеть, ни ум уразуметь сам собою никогда (1. Коринф., 11:9). И чтобы тебе понять, как ум наш видит их, вникни в то, что я скажу тебе. Воск, когда далеко от огня находится, бывает тверд, и можно взять его и держать, но как только ввергнешь его в огонь, тотчас растаивает и так в огне возгорается и горит, и бывает все светом, и таким образом кончается все среди огня. Так и ум человеческий, когда один сам о себе бывает, не сретясь с Богом, тогда уразумевает, как обычно, окружающее его по силе своей; когда же приблизится к огню Божества и к Духу Святому, тогда весь всецело овладевает оным огнем Божеским и бывает весь свет, и так в пламени Духа Святого возгорается и разливается в Божеских помышлениях, и никак невозможно ему тогда среди огня Божества помышлять о своем и о том, чего хочет" (Сверхсозн., с. 370. Добр., V, 475).

* * *

Св. Василий Великий говорит об откровении Божества: "Неизреченны всецело и не описаны молниеносные блистания Божественной красоты; ни слово не может выразить сего, ни слух вместить. Наименуем ли блеск денницы, или светлость луны, или сияние солнца -- все это недостойно к употреблению славы и в сравнении с истинным светом далее отстоит от него, нежели глубокая ночь и ужаснейшая тьма от полученной ясности. Если красота сия, незримая телесными очами, а постижимая только душою и мыслью, озаряла кого-либо из святых и оставляла в них невыносимое уязвление желанием, чтобы зрение красоты Божией простиралось на всю вечную жизнь, то, возмущенные здешней жизнью, они тяготились ею, как узилищем" (Сверхсозн., с. 372, Добр., V).

* * *

Преп. Феогност говорит: "Странное скажу тебе слово, не дивись. Есть некое сокровенное таинство, между Богом и душой совершающееся. Бывает же сие с теми, которые достигают высших мер совершенной чистоты любви и веры, когда человек, совершенно изменившись, соединяется с Богом, как свой ему, непрестанно молитвою и созерцанием" (Сверхсозн., с. 381. Добр., III, 396).

* * *

Замечательно интересны некоторые места из сочинений Климента Александрийского (II век). (Приводимые отрывки взяты из маленькой английской книжки "Extracts from the Writings of Clement of Alexandria".)

Нам кажется, что в картинах живопись охватывает все поле зрения, видимое в представляемых сценах. Но на самом деле она дает ложное изображение вида, действуя согласно правилам искусства и употребляя средства, вытекающие из условий линий видения. При помощи этих способов сохраняется отношение высших и низших точек вида и точек, лежащих посредине; и этим же достигается, что некоторые предметы кажутся стоящими на переднем плане, и другие на заднем, и третьи в стороне, -- и все это на ровной и гладкой поверхности. Точно так же и философы изображают истину по образу живописи.

Климент Александрийский указывает здесь на очень важную сторону истины, именно на ее невыразимость в словах и на условность всех философских систем и формулировок. -- Диалектическая истина изображается только в перспективе, -- то есть неизбежно в искаженном виде, -- вот его идея.

Как много труда и времени было бы спасено, и от какого количества ненужных страданий избавилось бы человечество, если бы оно поняло простую вещь, что истина не может быть выражена на нашем языке. Тогда люди перестали бы думать, что они обладают истиной, перестали бы заставлять других во что бы то ни стало принимать их истину, стали бы думать, что другие с другой стороны могут подходить к истине, так же как они подходят со своей. Сколько споров, сколько религиозных распрей, сколько насилия над чужой мыслью стало бы совершенно ненужно и невозможно, если бы люди поняли, что никто не обладает истиной, а все ищут ее, каждый по-своему.

* * *

Интересны идеи Климента Александрийского о Боге, очень близкие к Веданте и особенно к идеям китайских философов.

Рассуждения относительно Бога вести труднее всего, -- говорит он. -- Потому что если трудно найти первое начало всего, то не менее трудно выразить в словах содержание абсолютно первого и старейшего начала, которое есть причина всех вещей. Потому что как говорить о том, что не имеет ни роду, ни различия, ни видов, ни индивидуальности, ни числа; и даже больше, которое само не есть ни событие, ни то, с чем событие случается. Никто не может правильно выразить его в целом. Оно велико, и поэтому его называют Всем и Отцом Вселенной. Но нельзя у него предположить никаких частей. Потому что Единое нераздельно и в то же время бесконечно, не в смысле своей неисповедимости, а в том смысле, что оно не имеет измерений и границ. И поэтому оно не имеет ни формы, ни имени. И если мы даем ему имя, мы делаем это неправильно, как бы мы не называли его -- Единым, Добром, или Разумом, или Абсолютным Существом, или Отцом, или Богом, или Творцом, или Господом. Говоря все это, мы не даем Ему имени, а только по необходимости пользуемся хорошими именами для того, чтобы они служили уму точками опоры и не давали ему заблуждаться в других отношениях.

Из китайских философов мистиков наше внимание останавливают Лао-цзы (VI век до Р. X.) и Чжуан-цзы (IV век до Р. X.) ясностью мысли, необыкновенной простотой, с какой они выражают глубочайшие доктрины идеализма.

Сказания Лао-цзы

Дао, которое может быть выражено в словах, не есть Дао, имя, которое может быть произнесено, не есть его вечное имя.

Дао не поддается чувству зрения, и поэтому называется бесцветным. Дао не поддается чувству слуха и поэтому называется беззвучным. Дао не поддается осязанию и поэтому называется бестелесным. Эти три свойства не могут быть восприняты, и поэтому их можно слить в одно.

Непрерывное в действии, оно не может быть названо и поэтому возвращается в ничто. Мы можем назвать его формой того, что не имеет формы; образом того, что не имеет образа; текучим и неопределимым.

Есть нечто хаотическое, но полное, что существовало раньше неба и земли. О, как тихо оно, как бесформенно и стоит одно, не меняясь, не достигая всего без вреда для себя!

Его имени я не знаю. Чтобы обозначить его, я называю его Дао. Стараясь описать его, я называю его великим.

Будучи великим, оно проходит; проходя, оно становится отдаленным; становясь отдаленным, оно возвращается.

Закон Дао есть его собственная самопроизвольность.

Дао в своем неизменном аспекте не имеет имени.

Самые могущественные проявления действующей силы вытекают исключительно из Дао.

Дао, как оно существует в мире, подобно великим рекам и морям, которые принимают в себя ручьи из долин.

Великое Дао все проникает. Оно может быть одновременно и справа, и слева.

Дао есть великий квадрат без углов, великий звук, который не может быть слышен, великий образ, не имеющий формы.

Дао произвел единство; единство произвело двойственность; двойственность произвела тройственность, тройственность произвела все существующие объекты.

Кто действует согласно с Дао, становится одним с Дао.

Все говорят, что мое Дао велико, но непохоже на другие учения. Но именно потому, что оно велико, оно кажется непохожим на другие учения. Если бы оно имело с ними сходство, оно давно стало бы так же мало, как они.

Мудрый служит внутреннему, а не внешнему; он отбрасывает объективное и держится за субъективное.

Мудрый занимается бездействием и передает поучения без слов.

Кто может сделать чистой мутную воду? Но предоставь ей стоять, и постепенно она станет чистой сама собой. Кто может создать состояние абсолютного покоя? Но предоставьте времени идти, и состояние покоя придет само собой.

Дао вечно бездеятельно, однако оно ничего не оставляет несделанным.

Книжное учение приносит ежедневное увеличение (то есть увеличение знания). Практика Дао приносит ежедневную потерю (то есть потерю незнания). Повторяйте эту потерю опять и опять, и вы достигнете бездействия. Практикуйте бездействие, и не будет ничего, чего бы вы не могли сделать.

Практикуйте бездействие, занимайтесь неделанием ничего.

Предоставьте всем вещам идти их естественным ходом и не вмешивайтесь.

Все в природе работает молчаливо.

У людей признание красоты предполагает идею безобразия и признание добра включает в себя идею зла.

Отбросьте свою святость, освободитесь от своей мудрости, и вы сделаете в сто раз больше добра людям.

Кто знает -- не говорит, кто говорит -- не знает.

Кто действует -- разрушает, кто берет, тот теряет. Мудрый не действует и потому не разрушает; не берет и поэтому не теряет.

Мягкое побеждает твердое; слабое побеждает сильное. Нет никого на свете, кто не знал бы этой истины, и никого, кто бы умел пользоваться ею. (Отрывки из "The Sayings of Lao Tzu". Wisdom of the East Series.)

Размышления Чжуан-цзы

Нельзя говорить об океане лягушке, живущей в колодце, -- существу ограниченной сферы*.

Нельзя говорить о снеге летнему насекомому -- существу одного времени года. Нельзя говорить о Дао педагогу, круг его идей слишком узок.

Но вы вышли из вашей ограниченной сферы и видели великий океан. Вы знаете свое ничтождество, и я могу говорить с вами о великих началах.

Измерения безграничны, время бесконечно. Условия не неизменны, слова не окончательны.

Нет ничего, что не объективно; нет ничего, что не субъективно. Но невозможно исходить из объективного. Только от субъективного знания можно перейти к объективному знанию.

Когда субъективное и объективное теряют свое соотношение, это есть самая ось Дао.

Дао имеет свои законы и свои свидетельства. Оно лишено и действия, и формы.

Оно может быть получено, но не может быть видимо.

Духовные существа извлекают свою духовность из Дао.

Для Дао ни один пункт во времени не далек.

Дао не может существовать. Если бы оно существовало, оно могло бы не существовать. Само имя Дао принято для удобства. Предопределение или случайность относятся только к материальному существованию. Как могут они относиться к бесконечному?

Дао есть нечто, лежащее за материальным существованием. Оно не может быть передано ни словами, ни молчанием. В том состоянии, которое не есть ни речь, ни молчание, может быть постигнута природа Дао. (Отрывки из "Musings of Chinese Mystic". Wisdom of the East Series.)

* * *

В современной нам мистической литературе стоят совершенно особо: "Голос Безмолвия" Блаватской и "Свет на Пути" М. Коллинз. В этих двух маленьких книжках заключена целая коллекция мудрости Востока.

Голос Безмолвия

Кто хочет услышать Голос Безмолвия, беззвучный звук, и понять его, тот должен изучить природу совершенного сосредоточия ума внутри себя, сопровождаемого полным отвлечением от всего, принадлежащего внешней Вселенной или миру чувств.

Став совершенно безразличным к объектам восприятия, ученик должен искать владыку чувств, производителя мыслей, того, кто пробуждает иллюзию.

Ум -- великий убийца Реального.

Пускай ученик убьет убийцу.

Потому что только тогда, когда его собственная форма покажется ему нереальной, как кажутся при пробуждении нереальными все формы, виденные во сне, и когда он перестанет слышать многие звуки, он различит один внутренний звук, убивающий внешние.

Тогда, и только тогда покинет он область ложного и перейдет в область истинного.

...........................

Прежде чем душа может видеть, гармония внутри должна быть достигнута и телесные глаза сделаться слепыми для всех иллюзий.

Прежде чем душа может слышать, человек должен стать глухим и к крикам трубящих слонов, и к серебряному жужжанию золотой, светящейся мухи.

И тогда в ухо души начнет говорить Голос Безмолвия и скажет:

-- Если твоя душа улыбается, купаясь в солнце жизни; если твоя душа поет в своей оболочке из тела и материи; если твоя душа плачет в своем замке иллюзий; если твоя душа стремится оборвать серебряную нить, которая связывает ее с Учителем (то есть с высшим Я человека), -- знай, ученик, что душа твоя принадлежит земле.

...........................

Отдай жизнь, если ты хочешь жить.

...Научись отличать реальное от ложного, вечно текущее от вечно длящегося... Самое главное, научись отличать учение ума от мудрости души; доктрину "глаза" от доктрины "сердца".

* * *

"Свет на Пути", так же как и "Голос Безмолвия", полон символов, намеков и скрытого смысла. Это маленькая книжка, в которую нужно вчитываться. Ее смысл то пропадает, то является. Ее нужно читать в особенном настроении. "Свет на Пути" приготовляет "ученика" к беседе с "Учителем", то есть обычное сознание к общению с высшим сознанием. В термине Учителя, как говорит автор "Света на Пути", символически выражается "Божественная жизнь" ("Light on the Path", с. 92).

Свет на Пути

Прежде чем глаза будут видеть, они должны стать неспособными к слезам. Прежде чем уши станут слышать, они должны потерять чувствительность. Прежде чем голос будет в состоянии говорить в присутствии Учителей, он должен потерять способность наносить раны. Прежде чем душа получит возможность стоять в присутствии Учителей, ее ноги должны быть омыты в крови сердца.

...........................

Убей в себе чувства отдельности...

Желай только того, что внутри тебя.

Желай только того, что выше тебя.

Желай только того, что недостижимо.

Потому что внутри тебя свет мира... Если ты не можешь заметить его внутри себя, бесполезно искать его в другом месте... Он недостижим, потому что вечно отступает. Ты войдешь в свет, но никогда не коснешься Пламени...

Ищи пути...

Жди цветка, который зацветет после бури, не раньше...

И в глубоком безмолвии совершится таинственное событие, которое докажет, что путь найден. Называйте это, как хотите. -- Или голос заговорит там, где некому говорить, или придет посланник, не имеющий ни формы, ни субстанции, или распустится цветок души. Это нельзя описать никакой метафорой...

...........................

Услышать Голос Безмолвия -- это значит понять, что только из самого себя может идти истинное руководство... Потому что, когда ученик готов. Учитель тоже готов...

Держись за то, что не имеет ни субстанции, ни существования.

Слушай только голоса, который говорит беззвучно.

Смотри только на то, что невидимо.

* * *

Проф. Джемс останавливается на необыкновенно яркой эмоциональности мистических переживаний, на совершенно особенных ощущениях, испытываемых мистиками.

Восторг, испытываемый мистиками во время этих состояний, -- говорит он, -- по-видимому, превосходит те радости, которые нам может дать нормальное сознание. Такой восторг, очевидно, возбуждает и физическую природу, потому что об этом чувстве восхищения всегда говорят как о чем-то таком, что трудно вынести и что почти граничит с физической болью. И это слишком утонченное, слишком необычно глубокое наслаждение, чтобы его можно было выразить обыкновенными словами. "Непосредственное прикосновение Бога", "рана от его копья", "восторг опьянения", "экстаз брачного единения" -- вот обычные выражения для описания этого восторга.

Примером подобного состояния может служить описываемая им самим радость прикосновения к Божеству преп. Симеона Нового Богослова (X в., цит. по: Павел Аничсиев. Мистика преп. Симеона Нового Богослова. СПб., 1906.):

Я ранен, -- пишет преп. Симеон, -- стрелою его любви... Он сам внутри меня, в моем сердце, обнимает меня, целует, наполняет светом... Возрастает во мне новый цветок, новый, ибо он радостный... Цветок сей неизреченного вида, зрится лишь пока выходит, а потом вдруг исчезает... Он несказанного вида; влечет к себе ум мой, не дает помнить ничего из того, что соединено со страхом, но составляет забыть обо всем и вдруг отлетает. Тогда древо страха опять остается без плода; я стенаю в печали и молюсь тебе, Христе мой, снова зрю на ветвях цветок, приковываю свое внимание к нему одному и вижу не только дерево, но и блестящий цветок, влекущий меня к себе неудержимо; цветок сей наконец обращается в плод любви... Неизъяснимо, как из страха вырастает любовь.

Мистика проникает собой все религии.

В Индии, -- говорит Джемс, -- упражнение в развитии способности к мистическому прозрению известно еще с незапамятных времен под именем йога (yoga). Йога -- внутреннее единение индивидуума с божеством. Оно достигается упорными упражнениями. Предписания относительно положения тела, сосредоточение мыслей и моральной дисциплины в различных системах почти одинаковы. Йога, то есть ученик, который в достаточной степени победил свои низшие наклонности, вступает в высшее состояние, именуемое самадхи (samadhi), в котором он встречается лицом к лицу с тем, чего никогда не подозревал ни инстинкт его, ни рассудок.

...Пережив состояние самадхи, человек, по словам Вед, становится "свыше одаренным мудрецом, пророком, святым, характер его перерождается, и жизнь становится другою".

Буддисты употребляют слово самадхи в том же значении, как индуисты, но для обозначения еще более высокого состояния чистого созерцания у них есть слово дхьяна (dhyana).

Есть и еще более высокая ступень созерцания, где всякое представление о существовании исчезает и где созерцающий говорит: "Не существует абсолютно ничего" -- и останавливается. После этого он достигает новой ступени и говорит: "Не существует даже идей; не существует и отсутствия идей" -- и снова останавливается. За этим следует область, где "достигнув уничтожения идей и восприятий, он окончательно останавливает". Это еще не Нирвана (Nirvana), но самое большое приближение к ней, какое только возможно в жизни. (Джемс. Многообразие религиозного опыта. Рус. пер. Москва, 1910.)

* * *

В мусульманстве тоже очень много мистики. Наиболее характерным выражением мусульманского мистицизма является персидский суфизм. "Суфизм" -- это одновременно религиозная секта и философская школа очень высокого идеалистического характера, боровшаяся одновременно против материализма и против узкого фанатизма и понимания только буквы Корана. Суфии толковали Коран мистически. Суфизм -- это философское свободомыслие мусульманства, соединенное с совершенно своеобразной символической и ярко чувственной поэзией, всегда имеющей скрытый мистический смысл. Рассвет суфизма -- первые столетия второго тысячелетия христианской эры.

Для европейской мысли суфизм долго оставался непонятным. С точки зрения христианской теологии и христианской морали смешение чувственности и религиозного экстаза недопустимо, но на Востоке это прекрасно уживалось вместе. В христианском мире "плотское" считалось всегда враждебным "духовному". В мусульманском мире плотское и чувственное принималось как символ духовного. Выражение религиозных и философских истин "на языке любви" было общераспространенным обычаем на Востоке. Это и есть "восточные цветы красноречия". Все аллегории, все метафоры брались "из любви". -- "Магомет влюбился в Бога"*, -- говорят арабы, желая передать яркость религиозного жара Магомета. -- "Выбирай себе новую жену каждую весну на Новый год, потому что прошлогодний календарь уже никуда не годится"**, -- говорит персидский поэт и философ Саади. И в такой курьезной форме Саади выражает мысль, которую Ибсен высказал устами доктора Штокмана: "...истины не походят на долговечных Мафусаилов, как многие полагают. При нормальных условиях истина может просуществовать лет семнадцать-восемнадцать, редко долее..."

* Confessions of Al-Ghazzali. Claod Field.

** Sadi\'s Scroll of Wisdom. (Wisdom of The East Series).

Поэзия суфиев станет понятнее для нас, если мы будем иметь в виду этот общий чувственный характер литературного языка Востока, идущий из глубокой древности. Образец этой древней литературы -- "Песнь Песней". Странной для нас чувственностью образов отличаются многие места книг Библии и все древние восточные мифы и сказания.

"Персидские мистики-поэты суфии по большей части писали о любви к Богу в выражениях, применимых к их прекрасным женщинам, -- говорит переводчик Джами и др. Хадланд Дэвис, -- по той причине, как они объясняли это, что никто не может писать небесным языком и быть понятым" ("Persian Mystics").

Идея суфиев, -- говорит Макс Мюллер, -- это любовное слияние души с Богом". Суфии утверждали, что на человеческом языке ничто не может выразить любовь между душой и Богом, кроме любви между мужчиной и женщиной, и что, если мы хотим говорить о единении души с Богом, мы можем выразить это только на символическом языке земной любви. И когда мы читаем некоторые из их восторженных стихотворений, мы должны понимать, что поэты суфии употребляли большое число выражений, имеющих свое определенное и признанное значение в их языке, то есть что многие выражения имеют у них особенное значение. Так, сон означает размышление, медитацию; аромат -- надежду; поцелуи и объятия -- порывы благоговения; вино означает духовное знание и т.д.

Цветы, которые возлюбленный Бога собирает в его розовом саду и которые он хочет дать своим друзьям, настолько обессиливают его ум своим благоуханием, что он выпускает их из рук, и они вянут, говорит Саади. Поэт хочет сказать этим, что сияние и блеск экстатических видений бледнеет и теряет краски при попытках передать их человеческим языком. (Мах Muller. "Theosophy").

Вообще нигде на свете и никогда поэзия не сливалась с мистикой так, как в суфизме. И поэты-суфии часто вели странную жизнь отшельников, пустынников, странников, воспевая в то же время любовь, красоту женщин, аромат роз и вина.

Джелаль эд-Дин следующим образом описывает соединение души с Богом:

Возлюбленная сказала своему милому, желая испытать его, однажды утром: "Я хотела бы знать, кто тебе дороже, ты сам или я, скажи мне правду, мой жарко любимый". Он отвечал: я так поглощен в тебя, так полон тобой от головы до ног, что от моего собственного существования остается только имя, и в моем существе нет ничего кроме тебя, о, предмет моих желаний. Я потерян в тебе, как чистый рубин, наполненный светом солнца, теряется настолько, что в нем не видно больше ничего, кроме сияния солнца. (М. Muller).

В двух знаменитых поэмах Джами (XV век) "Саламан и Абсаль" и "Юсуф и Зюлейка", в самых страстных формах изображается "восхождение души", ее очищение и слияние с Божеством.

* * *

Большое внимание в своей книге проф. Джемс уделяет мистическим состояниям под наркозом. (См. Джемс. Многообразие религиозного опыта. Москва, 1910. Лекции XCI и XCII. Мистицизм.)

Это область, -- говорит он, -- которую общественное мнение и этика с давних пор относят к области патологии. Тем не менее всегда были отдельные личности и между ними выдающиеся лирические поэты, которые говорят об этих переживаниях, как о возвышенном состоянии.

Эфир и в особенности окись азота, в известной дозе примешанные к воздуху, являются также могучими стимулами к пробуждению мистического сознания. Перед вдыхающим их точно разверзаются бездны истины одна за другою. Когда человек приходит в нормальное состояние, истина от него ускользает, и если остается от нее какая-нибудь формула, то для нормального рассудка она оказывается бессмысленной. Тем не менее у человека остается чувство, что эта формула полна глубокого значения. Я лично знаю многих людей, которые убеждены, что в трансе, вызванном окисью азота, возможны настоящие мистические откровения.

Несколько лет тому назад я сделал сообщение в печати о произведенных лично надо мною опытах опьянения окисью азота. На основании их я пришел тогда к такому выводу -- который и до настоящего времени не поколебался в моих глазах, -- именно, что наше нормальное или, как мы его называем, разумное сознание представляет лишь одну из форм сознания, причем другие, совершенно от него отличные формы существуют рядом с ним, отделенные от него лишь тонкой перегородкой. Мы можем совершить наш жизненный путь, даже и не подозревая об их существовании; но как только будет применен необходимый для их пробуждения стимул, они сразу оживут для нас, представляя готовые и определенные формы духовной жизни, которые, быть может, имеют где-нибудь свою область применения. Наше представление о мире не может быть законченным, если мы не примем во внимание и этих форм сознания. И они должны помещать слишком поспешным заключениям о пределах реального.

Вся совокупность моих знаний убеждает меня в том, что мир, составляющий содержание моего ясного сознания, есть только один из многих миров, существующих в более отдаленных областях моего сознания, и что эти иные миры порождают во мне опыт, имеющий огромное значение для всей моей жизни.

Возвращаясь к моим собственным переживаниям этого рода, я должен признать, что они сводятся к особому просветленному состоянию, которому я не могу не придать мистической окраски.

Основной чертой такого состояния всегда является примиренность, словно две противоположные стороны мира, столкновения между которыми составляют причину всех наших внутренних бурь и неурядиц, расплавились и образовали единое целое. Они не принадлежат к одному роду, как два различных вида, но один из видов, более возвышенный, -- сам становится родом по отношению к противоположному виду и растворяет его в себе. Я знаю, что эта мысль с логической стороны темна, но я не могу избавиться от ее влияния на меня. Я чувствую, что в ней есть смысл, соприкасающийся с сущностью гегелевской философии. Имеющий уши да слышит. Для меня эта мысль постижима лишь этим путем искусственного разбуженного мистического состояния сознания.

У кого из читавших Гегеля может явиться сомнение, что его идея о совершенном Существе, поглощающем в себе все, что вне его существует, -- идея, господствующая над всей гегелевской философией, -- родилась как следствие преобладания в сознании этого философа подобных мистических состояний, которые для большинства людей являются подсознательными. Выяснение этой мысли, столь характерной для мистического состояния сознания, является задачей гегелевской философии, зиждущейся, без сомнения, на мистическом чувстве.

У меня есть друзья, которые верят в откровение, обусловленное наркозом. Для них оно также метафизическая интуиция, в которой мир в своих многообразных проявлениях воспринимается как бы растворившимся в Едином.

"Мы погружаемся в этот повсюду разлитый дух, -- пишет один из них, -- всецело, безраздельно, в полном самозабвении. Все перестает тогда существовать для нас, все, что выше и что ниже нас, все, где бы то ни было, сущее. Остается лишь жизнь, и мы в нее погруженные.

Существует только единое, множественное теряет свою множественность, исчезает; и каждый из нас есть этот единый существующий... Это предельная черта. И на сколько достоверно то наше существование, которое составляет обычный источник наших забот, настолько же достоверна и радость, царящая над всем дуализмом, над всеми антитезами, та радость, какой я достиг в моем уединении, равном божескому" (В. Р. Blood. "The Anaestetic Revelation and the Gist of Philosophy". Amsterdam (New York), 1874. -- Б. П. Блед. "Анестезическое откровение и сущность философии").

Ксенос Клэрк, рано умерший (в Амгерсте в 80-х годах) философ, так же испытал такое откровение.

"Прежде всего, -- пишет он, -- я согласен с Бледом, что откровение относится к области чувств.

Это, как говорит Блед, единственное и совершенное прозрение, в котором мы постигаем, почему или, вернее, как настоящее вырастает из прошедшего и поглощается пустотой будущего... Это непрерывное раскрытие прошедшего. Какая загадка в этом постоянном исчезновении настоящего, причем настоящее никогда не перестает существовать... Мы попросту заполняем яму тою же землей, какую вырыли из нее... Обыкновенную философию можно уподобить собаке, гоняющейся за собственным хвостом. Как бы скоро она ни бежала, хвост будет всегда впереди ее морды, и никогда ей не догнать его. Так и настоящее всегда является для нас выводом из прошедшего, и мы вечно опаздываем понять его. Но в тот момент, когда мы пробуждаемся от наркоза, когда мы, так сказать, готовимся начать жить, нам дано уловить вечный процесс становления в том миге, когда движение не продолжается, но возникает. Истина заключается в том, что мы постоянно отправляемся в путешествие, которое закончилось, прежде чем мы успели выехать. И цель философии... в том, чтобы осветить наше пребывание в этом процессе... Но достигнуть этой цели в здешней жизни можно лишь тогда, когда смолкают вопросы рассудка. Вот почему мы всегда видим улыбку на лице Откровения. Она говорит нам, что мы всегда опаздываем на полсекунды.

Вы могли бы поцеловать ваши собственные губы, -- говорит эта улыбка, -- если бы уловили эту тайну. Если бы ваши губы задержались на одно лишнее мгновение на одном месте, вы бы догнали их. Почему вы этого не умеете достигнуть?"

В своей недавней брошюре Блед следующим образом описывает значение анестезического откровения для жизни.

"Анестезическое откровение посвящает человека в безначальную тайну бытия, которая представляется нам неизбежным вихрем непрерывности. Неизбежным -- нет для этого лучшего слова. Причина его лежит в нем самом; оно есть именно то, чем должно быть. Оно не производит ни любви, ни ненависти, ни радости, ни печали, ни добра, ни зла. Оно не знает ничего ни о начале, ни о конце, ни о целях.

Из него нельзя почерпнуть понятия о многочисленности и многообразии вещей. Но лишь благодаря ему человеческая история и религия озаряется глубоким чувством сущности и причины бытия...

Вначале это чувство кажется подавляющим по своему величию, но скоро становится таким естественным и знакомым, что вызывает вместо страха ощущение радости и безопасности, точно отныне мы слились с предвечным источником общего бытия. Но никакие слова не в силах выразить этой всепоглощающей уверенности человека в том, что он познает самую основу вещей и того первобытного удивления, какое испытал Адам перед жизнью.

Каждое новое переживание этого рода сопровождается теми же ощущениями, и человек чувствует, что они не могут быть иными. В нормальном состоянии от них остаются лишь частичные отрывки воспоминаний. И тщетны старания свести их к определенной формуле; но утешением для человека может послужить здесь та мысль, что он познал первичную истину и покончил с человеческими теориями о происхождении, о внутренней ценности и предназначении человечества. И в духовной области ему не нужны больше никакие указания.

Откровение это приносит с собой чувство полного доверия ко всему, совершающемуся с нами. Царство внутри нас. Каждый день -- день Суда, но при этом мы ничего не узнаем о целях вечности, не представляем себе общей схемы целого. Астроном сокращает ряд гигантских чисел, увеличивая единицу измерения; так и мы подавляющую нас множественность вещей можем свести к тому единству, к которому стремимся.

С тех пор, как я познал это откровение, оно стало моим духовным хлебом. В моей первой печатной статье о нем я писал: "Мир уже не кажется мне таким чуждым и странным, каким меня приучили его считать".

С презрением покинув окутанные душными и грозными облаками крепости, из-за которых еще так недавно грохотали громы Иеговы, я, как серая чайка, вздымаюсь навстречу сгущающейся ночи и бесстрашным взглядом окидываю мрачные пространства. И теперь, после двадцати семи лет таких переживаний, крылья мои поседели, но мои глаза по-прежнему бесстрашно смотрят вперед, когда я снова и с большей силой, чем прежде, говорю то, что говорил прежде. Я постиг смысл существования, тот истинный центр Вселенной, который одновременно приносит и восторг, и покой человеческой душе и которому язык рассудка дал название анестезического откровения".

* * *

Я прибавлю, говорит проф. Джемс, еще любопытный случай откровения, обусловленного наркозом. Вот что пишет одна интеллигентная женщина о том, что с ней было под влиянием эфира, который она вдыхала, готовясь к операции.

"Я спрашивала себя, не в тюрьме ли я, не подвергают ли меня пыткам? Я припомнила выражение "страдание -- путь к спасению". Но перед тем, что я испытала, выражение это настолько показалось мне слабым, что я вскрикнула громко: "Страдание само по себе уже есть познание". После этого наступил обморок. За несколько секунд перед тем, как я проснулась, мне приснился потрясающий и необыкновенно отчетливый сон, который очень трудно описать.

Кто-то необъятно могущественный шел по небу, и нога его была на молнии, как колесо на рельсах: это была его дорога. Молния же состояла из бесчисленного количества человеческих душ, теснящихся одна к другой, и я была также среди них. Это Существо двигалось по прямой линии, и каждая точка этой светящейся линии становилась сознательной на миг для того, чтобы свершалось Его движение. Я почувствовала себя под ногой Божией; раздавливая меня. Он как бы покупал ценою моей боли свое существование. Я также заметила, что Он старался всей силой своего могущества изменить направление, согнуть линию молнии, на которую Он опирался, в ту сторону, куда он хотел идти. Чувствуя себя бессильной к сопротивлению, я поняла, что Он сделает то, что хочет. Он согнул меня, и угол, который при этом образовался, был моим страданием, страданием таким острым, какого я никогда еще не испытывала, на вершине которого -- когда Бог проходил надо мной -- я прозрела.

В ту минуту я поняла такие вещи, которые теперь забыла и которые нельзя припомнить, не перешагнув порога безумия. Угол был тупой, и у меня осталось впечатление, когда я проснулась, что, если бы он был прямой или острый, я бы страдала и "видела" еще больше и, без сомнения, умерла бы от этого.

Он прошел, и сознание вернулось ко мне. В тот миг вся моя жизнь встала передо мной до самых маленьких огорчений, и я поняла все. Вот она цель, к которой они все стремились, вот та частица дела, которую все они выполняли.

Я не видела Божьего замысла, я видела только его усилия и его беспощадность по отношению к людям. Он не думал обо мне... как не думают о боли дробинки, когда стреляют из ружья. Тем не менее мое первое чувство, какое было у меня после пробуждения, вылилось словами, какие я произнесла в слезах: Господи, я недостойна, так как я действительно поднялась на такую высоту, какой не была достойна. Для меня стало ясно, что за эти полчаса я служила Богу более действенным образом, чем когда бы то ни было, и как я даже не смела раньше мечтать. Через меня он свершил нечто -- что именно и по отношению к кому, не знаю, -употребив на это все страдание, на какое я была способна.

В то время, как я приходила в сознание, я спрашивала себя, почему в момент такого глубокого прозрения я ничего не увидели из того, что верующие называют любовью Божьей, а только одну беспощадность. Тогда я услышала ответ, который сразу поняла: "Познание и Любовь -- одно, а страдание мера их". Я привожу слова эти в том виде, в каком они для меня прозвучали. После этого я окончательно вернулась в действительность, в мир, который казался сном рядом с реальностью того, где я только что была..."

Сайсмонд, о котором упоминает Джемс, рассказывает об интересном мистическом опыте, пережитом под действием хлороформа:

Когда исчезли ощущения удушья, я почувствовал себя в состоянии забытья. Потом, как бы в проблесках молнии, являлось отчетливым видением все, происходящее вокруг меня, но при полном отсутствии чувства осязания. Я думал, что я на волосок от смерти. И вдруг вспыхнуло в душе сознание Бога. Он снизошел на меня. Он управлял мною во всей ярко ощутимой реальности Своей. Он хлынул на меня потоком света... Я не могу описать радости, какую пережил. По мере того, как с пробуждением возвращалось мое обычное отношение к миру, это чувство нового отношения к Богу рассеялось. Я сорвался с моего места и застонал: "Это слишком ужасно, слишком, слишком ужасно". Для меня невыносимо было это разочарование. Проснувшись, я увидел перед собою двух испуганных хирургов и закричал им: "Почему вы не убили меня? Почему не дали мне умереть?...

* * *

Анестезические состояния очень близки к тем странным моментам, которые переживаются эпилептиками во время припадков. Художественное описание эпилептических состояний мы находим у Достоевского в "Идиоте" (с. 240, Спб., 1894 г.).

"Он задумался между прочим о том, что в эпилептическом состоянии его была одна степень пред самым припадком, когда вдруг воспламенялся его мозг, и с необыкновенным порывом напрягались разом все жизненные силы его. Ощущение жизни, самосознания почти удесятерялось в эти мгновения, продолжавшиеся, как молния. Ум, сердце озарялись необыкновенным светом; все волнения, все сомнения его, все беспокойства как бы умиротворялись разом, разрешались в какое-то высшее спокойствие, полное ясной гармонической радости и надежды...

Раздумывая об этом мгновении впоследствии, уже в здоровом состоянии, он часто говорил сам себе, что ведь все эти молнии и проблески высшего самоощущения и самосознания, а стало быть и "высшего бытия", не что иное, как болезнь... И однако же он все-таки дошел наконец до чрезвычайно парадоксального вывода. "Что же в том, что это болезнь?" -- решил он. -- Наконец, какое до того дело, что это напряжение ненормально, если самый результат, если минута ощущения, припоминаемая и рассматриваемая уже. в здоровом состоянии, оказывается в высшей степени гармонией, красотой, дает неслыханное и негаданное дотоле чувство полноты, меры, примирения и восторженного молитвенного слития с самым высшим синтезом жизни?" Эти туманные выражения казались ему самому очень понятными, хотя еще слишком слабыми. В том же, что это действительно "красота и молитва", что это действительно "высший синтез жизни", в этом он сомневаться не мог, да и сомнений не мог допустить. Об этом он здраво мог судить по окончании болезненного состояния. Мгновения эти были именно одним только необыкновенным усилием самосознания, -- если бы надо было выразить это состояние одним словом, -- самосознания и в то же время самоощущения, в высшей степени непосредственного. Если в ту секунду, то есть в самый последний сознательный момент перед припадком, ему случалось успевать ясно и сознательно сказать себе: "Да, за этот момент можно отдать всю жизнь!" -- то, конечно, этот момент сам по себе и стоил всей жизни... Ведь это самое бывало же, ведь он сам же успевал сказать себе, что эта секунда по беспредельному счастью, им вполне ощущаемому, пожалуй, и могла бы стоить всей жизни".

"В этот момент, -- как говорил он однажды Рогожину в Москве, -- в этот момент мне как-то становится понятно необычайное слово о том, что времени больше не будет. Вероятно, -- прибавил он, улыбаясь, -- это та самая секунда, в которую не успел пролиться опрокинувшийся кувшин с водой эпилептика Магомета, успевшего, однако, в ту самую секунду обозреть все жилища Аллаховы".

* * *

Наркоз или эпилепсия совсем не необходимые условия мистических состояний у обыкновенных людей.

"В некоторых условиях окружающей нас природы кроется особая власть, вызывает подобные мистические состояния", -- говорит Джемс.

Правильнее было бы сказать, что во всех условиях окружающей нас природы кроется эта власть. Перемена времен года: первый снег, начало весны, дождливые и теплые летние дни, запах осени -- будят в нас странные "настроения", которых мы сами не понимаем. Иногда эти настроения усиливаются и доходят до ощущения полной слитости с природой. У каждого человека есть свои моменты, которые на него действуют сильнее. На некоторых мистически действует гроза, на других восход солнца, третьих точно гипнотизирует и втягивает в себя море, четвертых поглощает, заполняет и подчиняет себя лес, пятым бесконечно много говорят и притягивают их к себе скалы, шестые подчинены огню. Я уже указывал раньше, что влияние женщины на мужчину и мужчины на женщину заключает в себе много этого мистического ощущения природы, которое дается лесом, степью, морем...

Меня посещало иногда сознание близости Бога, -- пишет один из корреспондентов Джемса, -- это было нечто... куда я входил, как часть входит в целое, и что управляло мною. Я чувствовал тогда родство с -деревьями, травами, с птицами, насекомыми, со всем, что есть в природе. Сознание, что я существую, что я часть падающего дождя, облачных теней, древесных стволов, -- наполняло меня восторгом.

Один мой знакомый писал мне о подобном же испытанном им состоянии.

Это было в Мраморном море, зимой, дождливый день. Высокий берег и скалы вдали были совершенно фиолетового цвета всех оттенков до самого нежного, переходящего в серый и сливавшегося с серым небом. Море было свинцовое с серебром. Я запомнил все эти краски. Пароход шел на север. Немного качало. Я стоял у борта и смотрел на волны. Белые гребни издалека бежали к нам навстречу. Волна подбегала, вздымалась, точно желая забросить свой гребень на пароход, и с ревом бросалась под него. Пароход накренялся, вздрагивал и медленно выпрямлялся, а издали бежала новая волна. Я смотрел на эту игру волн с пароходом и чувствовал, что волны тянут меня к себе. Это совсем не было желание прыгнуть вниз, какое испытываешь в горах, а нечто бесконечно более тонкое. Волны втягивали в себя мою душу. И вдруг я почувствовал, что она пошла к ним. Это было мгновение, может быть, меньше, чем мгновение. Но я вошел в волны, вместе с ними с ревом побежал на пароход. И в этот момент стал всем. Волны -- это был я. Фиолетовые горы вдали -- это был я. Ветер -- это был я. Тучи, бежавшие с севера, дождь -- это был я. Огромный пароход, качавшийся и неуклонно стремившийся вперед, -- это был я. Я ощутил это огромное тяжелое железное тело, мое тело, все его движения, колебания, качания и дрожь, огонь, напряжение пара и машину внутри меня, беспощадный неуклонный винт, с каждым ударом гнавший и гнавший меня вперед; ни на секунду не отпуская меня, следивший за каждым моим движением руль. Все это был я. И дежурный на мостике был я. И два матроса... и черный дым, валивший из трубы... все.

Это было мгновение необыкновенной свободы, радости и расширения. Секунда -- и очарование исчезло. Оно прошло, как начинающийся сон, когда вы подумаете о нем. Но ощущение было настолько сильное, яркое и необыкновенное, что я боялся двинуться и ждал, что оно вернется. Но оно не вернулось, и через минуту я уже не мог сказать -- было это или не было, испытал я это в действительности или только подумал, смотря на волны, что это может быть.

Потом, через два года, желтоватые волны Финского залива и зеленое небо дали мне отвкус того же самого ощущения. Но на этот раз оно оборвалось прежде, чем появилось.

* * *

Приведенные в этой главе примеры, конечно, не исчерпывают мистического опыта человечества. Это только примеры.

Что мы видим из них?

Прежде всего единство переживания. Это первое и самое главное, что говорит за реальность мистического опыта. А затем полная согласованность данных этого опыта с теоретически выведенными условиями мира причин. Ощущение единства всего, характерное в мистике. Новое ощущение времени. Чувство бесконечности. Радость или ужас. Познание целого в части. Бесконечная жизнь и бесконечное сознание. Все это реальные ощущаемые факты в мистическом опыте. И эти факты теоретически правильны. Они таковы, какими должны быть на основании заключений математики бесконечного и психологии сверхличного. Это все, что можно сказать о них.

ГЛАВА XXI

"Космическое сознание" д-ра Бекка. -- Три формы сознания по Бекку. -- Простое сознание или сознание животных. -- Самосознание или сознание человека. -- Космическое сознание. -- Рост сознания. -- В чем он выражается? -- Ощущение, представление, понятие, высшее моральное понятие -- творческая интуиция. -- Люди космического сознания. -- Грехопадение Адама. -- Познание добра и зла. -- Христос и спасение человека. -- Законы эволюции. -- Единичные признаки, постепенно делающиеся общими. -- Рождение нового человечества. -- Высшая раса. -- Сверхчеловек. -- Общие этапы эволюции разных сторон человеческого духа. -- Таблица четырех ступеней

Очень многие люди думают, что основные вопросы жизни абсолютно неразрешимы, что человечество никогда не узнает, зачем и к чему оно стремится, для чего страдает, куда идет. Поднимать эти вопросы считается даже почти неприличным. Полагается жить "так", "просто жить". Люди отчаялись найти ответы на эти вопросы и махнули на них рукой.

И в то же время они плохо отдают себе отчет, что собственно создало им ощущение безнадежности и неразрешимости. Откуда идет то, о чем лучше не думать.

В действительности эту безнадежность мы ощущаем только тогда, когда начинаем считать человека чем-то "конечным", законченным, не видим ничего дальше человека. В таком виде вопрос на самом деле безнадежен. От всех социальных теорий, обещающих нам неисчислимые блага на земле, веет холодом, и остается чувство неудовлетворенности и неприятный привкус.

--Зачем? К чему все это?

-- Ну, все будут сыты.

-- Прекрасно. А дальше?

Конечно, пока человечество не освободится от голода и нужды, пока рядом с роскошными дворцами и комфортабельными домами будут вонючие и грязные трущобы, пока рядом с нами люди будут топиться и вешаться от голода и от отчаяния, мы не имеем права говорить ни о культуре, ни о цивилизации.

Но допустим, что ничего этого больше нет. На земле настоящая, неподдельная цивилизация и культура. Никто больше не душит никого. Все могут жить и дышать. Ну, а дальше?

Дальше несколько трескучих фраз о "невероятных горизонтах", открывающихся перед наукой. "Сообщение с планеты Марс", "химическое приготовление протоплазмы", "утилизация вращения Земли вокруг Солнца", "сыворотки от всех болезней", "жизнь до ста лет", -- дальше, может быть, "искусственное приготовление людей", -- но дальше уже фантазия истощается. Можно еще прорыть насквозь земной шар. Но это уже будет совершенно бесполезно. Вот тут и приходит ощущение неразрешимости и безнадежности.

В самом деле, ну прорыли земной шар, а дальше? В другом направлении рыть? Ведь это же скучно.

Если мы оставим теперь обычные теории, социальные и прочие, и обратимся к психологии, которая единственно может дать ответ на вопрос, изучающий человечество, то мы с удивлением видим, что она отвечает на эти вопросы, и отвечает очень удовлетворительно. Только люди почему-то не хотят принять этих ответов. Они хотят непременно получить ответ в той форме, в какой, им нравится, и отказываются признать то, что не похоже на эту форму. Им нужно разрешение вопроса о судьбе настоящего, современного человечества в таком виде, как оно есть сейчас. Они не хотят признать того, что самое человечество может и должно измениться, что "человек" в настоящем виде это только куколка, из которой со временем разовьется бабочка, совсем непохожая на куколку.

Это собственно и есть ключ к пониманию нашей жизни с общественной стороны.

И ключ этот давно уже найден.

Загадка давно разгадана. Но разные мыслители разных эпох, находя ее решения, называли их разными именами и часто, не зная друг друга, с огромным трудом проходили по одной и той же дороге, не подозревая о своих предшественниках и современниках, шедших и идущих по одному и тому же пути с ними.

Во всемирной литературе существуют книги, которые случайно или неслучайно могут оказаться на одной полке, в одной библиотеке. И тогда, взятые вместе, дадут настолько полную и ясную картину нашей психической и душевной эволюции, что у нас больше не останется сомнений относительно высшего назначения человечества, чем каторжные работы по прорытию насквозь земного шара, которые сулит ему позитивная философия.

Если нам кажется, что мы еще не знаем своей судьбы, если мы еще сомневаемся и не решаемся расстаться с безнадежностью "положительного" взгляда на жизнь, то это происходит потому, что нужные нам книги редко собираются вместе. Мы слишком легко и слишком основательно специализируемся.

Философия, психология, математика, естествознание, социология, история культуры, искусство, богословие, теософия, каждое и каждая имеют свою литературу. И это образование специальных литератур является главным злом и главным препятствием к правильному пониманию вещей. Каждая "литература" вырабатывает свой собственный язык, свою собственную терминологию и этим еще резче определяет свои границы, отделяет себя от других и делает свои границы непереходимыми. Что нам нужно теперь -- это синтез! Слово синтез поставлено на знамени современного "теософического" учения Блаватской.

И во всемирной литературе специализация начинает понемногу уступать место новому широкому синтетическому направлению мысли.

Появляются книги, которые невозможно отнести ни к какой из принятых библиотечных рубрик, нельзя "приписать" ни к какому факультету. Эти книги являются предвозвестниками новой литературы, которая снесет все перегородки, настроенные людьми в области мысли.

Одной из таких книг является "Космическое сознание" канадского психиатра Ричарда Бекка.

Необыкновенно простым и ясным, всякому понятным путем д-р Бекк, исследуя эволюцию сознания, приходит к выводам, поднимающимся на уровень высочайших вершин философской мысли. Он считает настоящую человеческую форму сознания переходной к другой, высшей форме, которую он называет космическим сознанием и приближение к которой он уже чувствует, предвидя вместе с тем новую фазу в истории человечества.

На книге д-ра Бекка я хочу остановиться подробнее, прежде чем резюмировать все сказанное раньше.

Моя задача именно заключается в том, чтобы показать, что все, что я говорю, совсем не ново, что люди уже много раз приходили к этому и приходят сейчас и когда-нибудь придут окончательно.

* * *

"Что такое космическое сознание?" -- спрашивает в предисловии своей книги д-р Бекк. И он отвечает: "Космическое сознание есть форма сознания, высшая сравнительно с той, которой обладает обыкновенный человек ".

Человеческую форму сознания Бекк называет самосознанием.

"Самосознание есть способность, на которой основывается вся наша психическая жизнь, отличающая нас от высших животных, за исключением той части нашей психической жизни, которую мы заимствуем у немногих людей, обладающих космическим сознанием. Чтобы уяснить это себе, говорит Бекк, нужно понять, что существуют три формы или степени сознания.

1. Простое сознание, которым обладают высшие животные.

2. Самосознание, которым обладает человек.

3. Космическое сознание.

Самосознание дает человеку новые психические силы сравнительно с животными. При помощи этой способности человек не только сознает деревья, скалы, воду, свои собственные члены и тело, но он сознает себя как отдельное существо....Затем, при помощи самосознания человек может рассматривать свои собственные душевные состояния как объект сознания. Животное, так сказать, погружено в свое сознание, как рыба в море; оно не может даже в воображении выйти из него, хотя бы на одно мгновение, для того, чтобы реализовать его. Но человек при помощи самосознания может, так сказать, отступить в сторону от себя и подумать: да, эта мысль, которая была у меня по поводу того дела, верна. Я знаю, что она верна, и я знаю, что я это знаю. Животное не может так думать. Если бы оно могло, мы бы давно знали это. Между существами, живущими так близко друг к другу, как люди, с одной стороны, и собаки или лошади -- с другой, не было бы ничего легче установить сношения, если бы и те, и другие обладали самосознанием. Мы и так часто знаем, что происходит в уме собаки. Если бы она обладала самосознанием, мы бы узнали это. Но мы не узнаем, и это дает нам право с уверенностью сказать, что ни собака, ни лошадь, ни слон, ни обезьяна -- никогда не были самосознательными. Затем, на самосознании человека построено все, что есть вокруг нас определенно человеческого. Язык есть объективная сторона того, субъектной стороной чего является самосознание".

"Самосознание и язык (два в одном, потому что это две половинки одной и той же вещи) представляют собой sine qua поп человеческой общественной жизни, обычаев, учреждений, промышленности, ремесел и искусства. Если бы какое-нибудь животное обладало самосознанием, оно создало бы себе язык... Но ни одно животное не сделало этого, и мы выводим заключение, что животное не обладает самосознанием".

"В человеке обладание самосознанием и языком (как второй половиной самосознания) создает огромный промежуток между ним и высшими животными, обладающими только простым сознанием".

"Космическое сознание есть третья форма, которая настолько же выше самосознания, насколько самосознание выше простого сознания... Главная характеристика космического сознания, как говорит самое имя, есть сознание космоса, то есть жизни и порядка Вселенной. -- Задача всей его книги, говорит Бекк: бросить хотя бы немного света на вопрос о том, что такое космическое сознание. Вместе с сознанием космоса приходит интеллектуальное просветление, которое уже само по себе переносит существо, обладающее им, на новый план бытия -- делает из него почти существо нового вида. К этому присоединяется чувство моральной экзальтации, неописуемое чувство возвышения и радостности и усиление морального чувства, которое само по себе настолько же поражающе и настолько же важно, как для индивидуума, так и для всей расы, как и усиление интеллектуальной силы. Вместе с этим приходит то, что может быть названо чувством бессмертия, -- сознание вечной жизни, не уверенность в том, что она будет, а сознание того, что она уже есть".

"Только личный опыт, -- говорит Бекк, -- или продолжительное изучение людей, переходивших в эту новую жизнь, может помочь нам реализовать, что такое они в действительности есть..." И он думает, что наши потомки рано или поздно как раса достигнут состояния космического сознания... Он находит, что этот шаг в эволюции совершается уже теперь, что люди, обладающие космическим сознанием, появляются все чаще -- и что мы как раз приближаемся к тому состоянию самосознания, от которого совершится переход к космическому сознанию. Он убежден, что если не является определенного препятствия со стороны наследственности, то всякий человек, не перешедший известного возраста, может достигнуть космического сознания. И он знает, что разумное общение с умами космического сознания поможет людям переходить на другую, высшую ступень бытия.

На ближайшее будущее человечества Бекк смотрит с большими надеждами. Он видит неизбежное изменение трех сторон жизни: 1) политической и национальной, что произойдет в результате установления воздухоплавания; 2) экономической и социальной, что освободит землю сразу от двух зол, от богатства и от бедности, и 3) психической, о чем он собственно и говорит.

Уже изменения в первых двух областях жизни создадут совершенно новые условия существования и поднимут человечество на небывалую высоту, но грядущие психические, внутренние перемены сделают для него в сотни и тысячи раз больше. И все это, действуя вместе, создаст новое небо и новую землю. Со старым порядком вещей будет покончено, и наступит новый.

Перед воздухоплаванием, как тени, исчезнут национальные границы, таможенные тарифы и, может быть, даже различия языков. Большие города не будут больше иметь смысла для своего существования и растают. Люди, которые теперь живут в городах, будут жить в горах или у моря, строя свои жилища на прекрасных местах с великолепными видами, теперь почти недоступными... Скучная жизнь больших городов станет делом прошлого. Расстояние будет фактически уничтожено, и не будет ни скоплений людей в одном месте, ни изолированной жизни в пустынных местах.

Перемена социальных условий уничтожит давящий труд, жестокую нужду, оскорбительное и деморализующее богатство, бедность и проистекающее от нее зло. Все это станет темой исторических романов.

"При соприкосновении с космическим сознанием... революция произойдет в человеческой душе. Религия получит абсолютное господство над человечеством. Но эта религия не будет зависеть от предания. В нее нельзя будет верить или не верить. Она не будет частью жизни. Она не будет заключаться в священных книгах или в устах священников. Она не будет обитать в храмах и не будет связана ни с какими формами. Она не будет учить будущему бессмертию и будущей славе, потому что вся слава будет существовать здесь и в настоящем. Очевидность бессмертия будет жить в каждом сердце так же, как зрение в глазах. Сомнение в Боге и в вечной жизни будет так же невозможно, как невозможно сомнение в своем собственном существовании. Очевидность того и другого будет одинакова. Религия будет управлять каждой минутой, каждым днем жизни. Люди не будут мучиться относительно смерти или относительно будущего, относительно Царства Небесного, относительно того, что может случиться после смерти тела. Каждая душа будет чувствовать и знать себя бессмертной, будет чувствовать и знать, что вся Вселенная, со всеми ее благами и со всей ее красотой, принадлежит ей навсегда".

"Существует, -- говорит Бекк, -- предание, вероятно очень древнее, о том, как первый человек был невинен и счастлив, пока он не поел плодов от древа познания добра и зла. О том, что, поев этих плодов, он увидел, что он наг, и почувствовал стыд. И дальше, что тогда родился в мире грех, жалкое чувство, заменившее чувство невинности в душе первого человека. Что тогда, а не раньше человек начал работать и покрывать свое тело. И что наиболее странно из всего, как рассказывает предание, тогда же, одновременно с первым ощущением греха, в уме человека возникло убеждение, которое с тех пор поддерживалось учениями всех одаренных высшим зрением пророков и поэтов, что человека спасет долженствующий родиться в его душе Спаситель -- Христос".

Предок человека, обладающий только простым сознанием, был неспособен на чувство греха и стыда (в человеческом смысле этого слова), как теперь неспособны на эти чувства животные. У этого существа не было чувства или познания добра и зла. Он не знал того, что мы называем работой, и никогда не трудился. Из этого состояния он упал (или поднялся) в самосознание, его глаза открылись, он увидел, что он наг, почувствовал стыд, приобрел чувство греха (и действительно сделался грешником) и научился делать известные вещи для того, чтобы не прямым путем достигать своей цели, то есть научился работать.

"Длинные зоны лет длилось такое состояние... Где же освободитель, где Спаситель? -- спрашивает Бекк. -- Кто он или что он"?

И он отвечает: "Спаситель человека есть космическое сознание -- на языке св. Павла -- Христос. В том сознании, где оно появляется, космическое чувство... уничтожается грех, стыд и чувство добра и зла, как вещей, противоположных друг другу, и уничтожит необходимость работы, то есть тяжелого вынужденного труда".

* * *

Следующим образом, говоря о себе в третьем лице, д-р Бекк описывает свой собственный опыт космического сознания, как мы увидим, очень близкий к переживаниям всех мистиков.

Это было ранней весной в начале тридцать шестого года его жизни. Он провел вечер с двумя друзьями, читая поэтов Уордсуорта, Шелли, Китса, Броунинга и особенно Уитмена. Они расстались в полночь, и ему предстояло далеко ехать домой в экипаже. Дело было в Англии, в большом городе. Его ум, находившийся глубоко под впечатлением, был настроен тихо и мирно. Он находился в состоянии спокойной, почти пассивной радости. И вдруг, без всякого предупреждения, он увидел себя как бы окутанным облаком огненного цвета. На мгновение он подумал о пожаре где-нибудь в городе, но в следующее мгновение он уже знал, что свет внутри его самого. Непосредственно за этим явилось чувство восторга, огромной радости, за которой последовало интеллектуальное просветление, которого невозможно описать. В его мозг проникла мгновенная молния Брамического Сияния и с того времени навсегда осветила всю его жизнь. На его сердце упала капля Брамического Блаженства, оставив там навсегда ощущение неба. Среди других вещей, в которые он не то что стал верить, а которые он увидел и узнал, было сознание того, что Космос не есть мертвая материя, но живое Присутствие, что душа человека бессмертна и что Вселенная построена и создана так, что без всякой возможности случайностей все действует для блага каждого и всех, что основой принцип мира -- это есть то, что мы называем любовью, и что счастье каждого из нас в результате абсолютно несомненно. Он утверждает, что в течение нескольких секунд, пока длилось просветление, он увидел и узнал больше, чем за все предыдущие годы своей жизни, и что он узнал нечто такое, чего не может дать никакое изучение.

* * *

Просветление длилось только несколько мгновений, но его следы остались неизгладимыми. Забыть то, что было увидено и узнано, было невозможно, точно так же не могло быть никаких сомнений в истине того, что явилось уму. Ни в ту ночь, ни после этот опыт не повторился...

Необыкновенное событие этой ночи было реальным и единственным посвящением в высший порядок идей. Но это было только посвящение...

Бекк говорит, что он сам не отдавал себе ясного отчета относительно того, что с ним случилось, и только много лет спустя, встретив человека, испытавшего то же самое в большем объеме, который рассказал ему о своих переживаниях, он понял истинное значение того, что испытал сам.

Его собственный случай помог ему уяснить себе то, что произошло некогда с ап. Павлом и с Магометом... Затем встречи и разговоры с людьми, которым были знакомы такого рода переживания, помогли ему расширить свой взгляд.

После долгих и трудных размышлений он пришел к заключению:

...что существует семейство, возникшее среди обыкновенного человечества и живущее среди него, но едва ли составляющее его часть. Члены этого семейства рассеяны среди передовых рас человечества на протяжении последних сорока веков мировой истории.

Черта, которая отличает этих людей от обыкновенных, заключается в следующем: их духовные глаза были открыты, и они видели. Наиболее известные члены этой группы, если их собрать вместе, поместятся одновременно в небольшой гостиной, и, однако, они создали все великие современные религии... и, говоря вообще, создали, через религию и литературу, всю современную цивилизацию. Это не значит, что они написали численно большое количество книг, но они создали те немногие книги, которые вдохновили собой большую часть книг, написанных после них. Эти люди господствуют над последними двадцатью пятью столетиями, как звезды первой величины господствуют над полуночным небом.

Затем д-р Бекк разбирает психологическое происхождение того, что он называет космическим сознанием и что, по его мнению, ни в каком случае не следует рассматривать как что-либо сверхъестественное или сверхнормальное. По его мнению, это результат естественного роста.

Он говорит, что в рождении космического сознания важную роль играет моральная природа, но сам он ограничивается исследованием эволюции интеллекта.

В этой эволюции он видит четыре ясные и отдельные ступени:

* образование ощущений;

* образование представлений;

* образование понятий;

* образование высших интуиции.

Взгляды д-ра Бекка на эволюцию интеллекта вполне совпадают со взглядами, высказанными в главе VIII этой книги.

Ощущение есть чувственное впечатление, -- говорит он... -- Если мы пойдем достаточно далеко, мы найдем среди наших предков существо, весь интеллект которого состоит из одних ощущений. Но это существо обладает способностью внутреннего роста. Индивидуально и из поколения в поколение оно накапливает ощущения и постепенно создает из них представление, процессом, похожим на получение сложной фотографии, где один снимок печатается на другом.

Затем работа аккумулирования снова начинается уже на высшем плане. Органы чувств упорно производят ощущения. Воспринимательные центры создают представления...

Наконец, после многих тысяч поколений, приходит время, когда ум, живущий представлениями, достигает высшей возможной для него точки. Накопление ощущений и представлений идет до известного пункта, пока их можно сохранять. Затем происходит новый прорыв, и представления заменяются понятиями. Отношение понятия к представлению похоже на отношение алгебры к арифметике. Представление есть, как было сказано, сложный образ многих тысяч ощущений; понятие есть тот же самый сложный образ -- то же самое представление, -- но получившееся имя, занумерованное и, так сказать, отложенное. Понятие есть не что иное, как названное представление -- причем название, то есть знак (как в алгебре), заменяет самую вещь.

Всякому, кто немного подумает об этом, легко понять, какую революцию должна была произвести замена представлений понятиями. Эта замена должна была настолько же усилить производительность мозга в мышлении, насколько введение машин усилило производительность человечества в работе -- или насколько пользование алгеброй увеличивает силу ума в математических вычислениях.

Заменить большое громоздкое представление простым знаком значит почти то же самое, что заменить настоящие товары -- пшеницу, мануфактуру или железо -- записью в конторской книге.

Но как было замечено раньше, для того, чтобы представление могло быть заменено понятием, оно должно быть названо, другими словами, отмечено знаком, который заменяет его -- совершенно так же, как квитанция заменяет багаж и запись в книге заменяет штуку товара; другими словами, раса, обладающая понятиями, необходимо должна обладать языком. Дальше нужно заметить, что как обладание понятиями требует обладания языком, так обладание понятиями и языком (представляющими собой два разных аспекта одной и той же вещи) требует обладания самосознанием. Все это значит, что есть момент в эволюции ума, когда интеллект, обладающий только представлениями и способный только на простое сознание, становится почти внезапно или совершенно внезапно интеллектом, обладающим понятиями, языком и самосознанием.

Наш нынешний интеллект представляет собой очень сложную смесь ощущений, представлений и понятий.

Следующей главой в истории развития интеллекта является накопление понятий... Кто внимательно рассмотрит этот процесс -- увидит, что и ему должны быть пределы. Такой процесс не может идти бесконечно... Для ума, обладающего представлениями, выход заключался в образовании понятий; для ума, обладающего понятиями, должен быть соответствующий выход.

И нам нет надобности, -- говорит Бекк, -- прибегать к отвлеченному рассуждению для доказательства необходимости существования ума, стоящего выше понятий, так как такие умы существуют и могут быть не с большим затруднением, чем другие естественные феномены.

Существование интеллекта, стоящего выше понятий, то есть интеллекта, элементами которого являются не понятия, а интуиция, есть уже установленный факт, и форма сознания, принадлежащая этому интеллекту, может быть названа и уже названа -- космическим сознанием.

* * *

Космическое сознание, -- говорит Бекк, -- есть то, что на Востоке называется Брамическим Сиянием... Об этом свете говорят Данте и Уитмен...

"Космическое сознание" состоит в сознании того, что космос состоит не из мертвой материи, управляемой бессознательным, неизменным и бесцельным законом, а наоборот -- нематериален, духовен и жив. Космическое сознание есть сознание того, что идея смерти нелепа, что все и все имеют вечную жизнь, что Бог есть Вселенная, и что Вселенная есть Бог, и что никакое зло никогда не входило и не войдет в нее. Значительная часть этого с точки зрения человеческого сознания нелепа, но между тем это верно.

Философия рождения космического сознания в индивидууме очень похожа на рождение самосознания. Ум становится как бы переполненным понятиями, понятия делаются все шире, все многочисленнее и все сложнее. В один прекрасный день при благоприятных обстоятельствах может произойти слияние или, так сказать, химическое соединение нескольких понятий с некоторыми моральными элементами. В результате явится интуиция и установление интуитивного ума, или, другими словами, космического сознания.

Схема, по которой строится ум, однообразна от начала до конца. Представление составляется из (следов) многих ощущений; понятие образуется из (следов) многих ощущений и представлений, и интуиция образуется из многих понятий, представлений и ощущений, соединенных с элементами, принадлежащими моральной природе.

* * *

Затем Бекк говорит, что "космическое сознание", подобно другим формам сознания, способно к росту, что оно может иметь разные формы, разные степени. Первые проблески космического сознания, проходящие в душе современного человека, подобны первым проблескам самосознания в уме трехлетнего ребенка.

Поэтому человек только по одному тому, что он начал сознавать Космос, не может узнать сразу все относительно Космоса. Человечеству понадобилось сотни тысяч лет после приобретения настоящей формы сознания для того, чтобы создать себе маленькое знание, и ему понадобятся, может быть, миллионы лет, чтобы овладеть космическим сознанием.

И в другом месте своей книги он говорит:

Не следует предполагать, что, имея космическое сознание, человек поэтому всезнающ или непогрешим... Люди космического сознания достигли высокого уровня, но на этом уровне возможны различные степени сознательности. И должно быть ясно, что, хотя эта способность делает человека похожим на богов, люди, приобретающие ее, живя в разные века и в разных странах, проводя жизнь в разных условиях, воспитанные в различных интересах и в различных взглядах, необходимо должны истолковывать несколько различно те вещи, которые они видят в том новом мире, куда вступают.

* * *

Интересны замечания Бекка об эволюции языка.

Язык соответствует интеллекту, -- говорит он, -- и поэтому способен выражать его прямо и совершенно. Но функции моральной природы не связаны с языком и поэтому способны только к непрямому и несовершенному выражению при помощи языка. Может быть, музыка, которая, без сомнения, имеет свои корни в моральной природе, есть уже в своем настоящем виде начало языка, который будет совпадать с эмоциями и выражать их, так же как слова выражают идеи...

Язык совершенно точно совпадает с интеллектом: для каждого понятия существует слово или слова; и для каждого слова есть понятие... Ни одно слово не может получить существования иначе, как выражая понятие, и не может новое понятие образоваться без образования в то же самое время нового слова, которое является его выражением... Но так как девяносто девять из ста наших чувственных впечатлений и эмоций никогда не были представлены в интеллекте понятиями, то поэтому они остаются невыраженными, и если выражаются, то только очень несовершенно, при помощи далеких описаний и намеков.

Так как соотношение слов и понятий не случайно и не временно, но лежит в самой природе понятий и сохраняется при всех обстоятельствах, то перемены в одном должны быть переменами в другом. Эволюция интеллекта должна сопровождаться эволюцией языка. Эволюция языка будет свидетельством эволюции интеллекта.

* * *

По-видимому, в каждом или почти в каждом человеке, вступающем в космическое сознание, -- говорит Бекк, -- первое ощущение его сопровождается возбуждением. Человек сомневается в себе и думает, не есть ли новое чувство признак сумасшествия. Магомет был сильно напуган своим первым просветлением. Апостол Павел был взволнован подобным же образом.

Первое, что человек спрашивает себя, испытывая это новое чувство, непременно будет: реально ли то, что я вижу и чувствую, или это иллюзия и самообман? Тот факт, что знание, полученное от нового опыта, кажется ему даже более реальным, чем прежние знания человеческого сознания, плохо успокаивает его, потому что он знает силу иллюзий.

Одновременно или непосредственно следуя за эмоциональным подъемом в моменты пробуждения космического сознания, у человека наступает интеллектуальное просветление, которое совершенно невозможно описать. В одной вспышке сознанию рисуется ясное понятие в одном общем абрисе значения и цели Вселенной. Человек не просто начинает верить, но он видит и узнает, что Вселенная, которая обыкновенному человеческому уму кажется сделанной из мертвой материи, на деле есть живое присутствие. Он видит, что люди -- это не островки жизни, рассеянные в бесприютном море неживого вещества... а что они погружены в бесконечный океан жизни. Он видит, что жизнь, заключенная в человеке, -- вечная и что вся жизнь -- вечная; что душа человека так же бессмертна, как Бог...

Человек узнает бесконечно много нового. Особенно ясно получает он понятие о целом, о таком целом, которое превосходит все силы воображения и в сравнении с которым все его прежние попытки охватить Вселенную и ее значение кажутся ему мелкими и смешными.

Это расширение интеллекта колоссальным образом увеличивает способности к приобретению и накоплению знаний и равным образом усиливает способность инициативы.

* * *

История развития и появления космического сознания у человечества, -- по мнению Бекка, -- совершенно одинакова с появлением всех отдельных психических способностей. Эти способности сначала проявляются у отдельных исключительных личностей, потом делаются более частыми, дальше становятся доступными для развития или приобретения у всех и, наконец, начинают принадлежать всем людям от рождения. При этом редкие, исключительные, гениальные способности проявляются у человека в зрелом возрасте, иногда даже в старости. Делаясь более обыкновенными, превращаясь в "таланты", они начинают проявляться у более молодых людей. Становясь "способностями" они проявляются уже у детей. И наконец, они делаются общим достоянием от рождения. И отсутствие их уже рассматривается как недостаток.

Такова, по мнению Бекка, способность речи (то есть способность образовывать понятия). Вероятно, в отдаленном прошлом, на границе появления человеческого сознания, эта способность была уделом немногих, исключительных индивидуальностей и тогда начинала появляться, может быть, только к старости. Потом она начала встречаться чаще и проявляться раньше. Вероятно, был такой период, когда речь была достоянием не всех людей, так же как теперь художественные таланты -- музыкальный слух, чувство красоты или линий. Постепенно она стала возможной для всех, а затем уже неизбежной и необходимой, если ей не препятствует какой-нибудь физический недостаток.

Космическое сознание, как можно заключить, Бекк считает уже переставшим быть достоянием гениев. Оно, по его мнению, уже стоит на уровне художественного таланта, который может быть развит и может быть зарыт в землю, причем разные люди обладают разной способностью к его развитию.

* * *

Большую часть книги Бекка занимают примеры и отрывки из учений и писаний "людей космического сознания" в мировой истории. Он проводит параллели между этими учениями и устанавливает единство форм перехода в новое состояние сознания у людей разных веков и народов и единство их в ощущении мира и себя, больше всего свидетельствующее о подлинности и реальности их переживаний.

Основатели мировых религий, пророки, философы, поэты -- вот "люди космического сознания" в книге Бекка. Он совсем не претендует на полный перечень, и, конечно, можно прибавить много имен к его списку.

Но для нас совсем не важны несовершенства книги Бекка или дополнения, которые к ней можно сделать. Важно общее заключение, к которому приходит Бекк о возможности и близости нового сознания.

Это говорит нам о близости нового человечества. Мы строим, не имея в виду, что может прийти новый хозяин которому может совсем не понравиться все, что мы настроили. Наши "общественные науки", наша социология имеют в виду только человека. Между тем будущее принадлежит не человеку, а сверхчеловеку, который уже родился и живет среди нас.

Новая, высшая раса быстро образуется среди человечества и выделяется своим совершенно особенным пониманием мира и жизни. Признак людей новой расы -- это новое сознание и новая совесть. Мы узнаем их потому, что они будут больше сознавать, больше видеть и больше знать, чем обыкновенный человек. Они не будут в состоянии закрывать глаза на то, что видят, и поэтому будут видеть больше; не будут в состоянии не думать о том, что знают, и поэтому будут знать больше; не будут в состоянии оправдывать себя, и поэтому будут сознавать больше. Эти люди будут всегда ясно видеть свою ответственность за то, что они делают. И они не будут в состоянии возлагать эту ответственность на других. Они не будут удовлетворяться простым исполнением "долга", и будут чувствовать себя обязанными знать прежде, чем делать. Они не будут в состоянии отделаться от своей совести ничем, и она будет руководить их поступками, и ничто другое. В них не будет трусости и не будет уклонения от того, что они считают должным. Они никогда не будут безответственными исполнителями чужой воли, потому что у них будет своя воля. Они будут требовать от себя прежде всего ясного сознания, что и зачем они делают. И они будут чувствовать свою ответственность до конца перед всеми, кого касается их деятельность.

Это будет действительно высшая раса -- и тут не будет возможна никакая фальсификация, никакая подмена, никакая узурпация. Ничего нельзя будет купить, ничего нельзя будет присвоить обманом или силой. И эта раса не только будет, но она уже есть.

И люди новой расы уже начинают узнавать друг друга. Уже устанавливаются лозунги и пароли... И, может быть, социальные и политические вопросы, так остро выдвинутые нашим временем, разрешатся совсем на другой плоскости, чем мы это думаем, и совершенно другим образом -- разрешатся выступлением на сцену сознающей себя новой расы, которая явится судьей старых.

* * *

Рассматривая с разных сторон эволюцию человеческого духа и разбирая мнения и взгляды различных мыслителей, мы все время наталкивались на постепенные этапы, на последовательные стадии, через которые проходят все стороны духа, без исключения.

В ощущении пространства и времени, в образовании психических единиц мышления, в формах деятельности, в логике и в математике, в формах сознания и познания -- мы везде наталкивались на известные ступени, которые, очевидно, не могут быть обойдены и должны быть пройдены. Сопоставляя все вместе, мы видим, что этапы, или стадии, или ступени разных областей эволюции -- одни и те же. Они все соответствуют друг другу, все лежат параллельно.

Переходя на новую ступень ощущения пространства, данное существо тем самым приобретает новое мышление, новую логику, новую математику, новую форму действий, новую форму познания и даже новую мораль. И наоборот, приобретение новой логики или новой морали неизбежно поведет за собой появление нового чувства пространства. Нельзя подняться на новую ступень в одной области без того, чтобы не подняться на соответствующие степени во всех остальных. И мы совершенно ясно видим четыре ступени или четыре стадии, соответствующие одномерному, двумерному, трехмерному и четырехмерному ощущению пространства. Эволюция всех остальных сторон души идет по этой же лестнице.

Простая таблица совершенно ясно покажет нам это соотношение этапов эволюции духа.

1-я стадия -- чувство одномерного пространства. Это состояние низшего животного, живущего почти растительной жизнью. Его сознание еще погружено в глубокий сон. Смутные тени ощущений проходят через него, оставляя смутные следы; как во сне, оно тянется к теплу, к свету.

2-я стадия -- чувство двумерного пространства. Это состояние высшего животного. Оно уже ощущает, чувствует, сознает. Но оно еще не мыслит. Его сознание пассивно. Им управляет инстинкт вида.

3-я стадия -- чувство трехмерного пространства. Человек. Ясное сознание и логическое мышление. Активное сознание. Разделение "я" и "не-я". Математика конечных и постоянных числе. Позитивная наука или дуалистический спиритуализм, разделение духа и материи. Чувство отдельности. Темнота в прошедшем, темнота в будущем. Нереальность настоящего. Мертвая Вселенная, Загадочность бытия.

4-я стадия -- чувство четырехмерного пространства. Новое ощущение времени. Живая Вселенная. Космическое сознание. Реальность бесконечного. Чувство общности во всем. Единство всего. Ощущение мировой гармонии. Новая мораль. Рождение сверхчеловека.

Прилагаемая таблица резюмирует содержание всей книги и более подробно показывает соотношение разных сторон эволюции духа.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

МАТЕРИАЛИЗМ ИЛИ ИДЕАЛИЗМ

В заключение мне хочется упомянуть о тех удивительных и полных тайны словах Апокалипсиса и Послания к Эфесянам, апостола Павла, которые поставлены эпиграфом к этой книге.

Апокалипсический ангел клянется, что времени больше не будет.

Когда?..

Мы не знаем, что хотел сказать автор Апокалипсиса, но мы знаем состояние духа, когда человеческое отношение ко времени изменится. Мы знаем, что именно в этом, в изменении чувства времени выразится начало четвертой стадии психической эволюции, начало перехода к космическому сознанию.

В этой и подобных ей фразах проскальзывает глубокий философский идеализм, лежащий в основе евангельского учения. Понимание того, что тайна времени есть первая тайна, является первым и непременным последствием идеалистического взгляда на мир.

Что же означала апокалипсическая фраза? То ли именно, что мы теперь можем вложить в нее, -- или это было просто художественный, риторический образ, случайный удар по клавише, звучащей до нас через века и тысячелетия таким удивительно сильным и верным тоном мысли? Мы не знаем и никогда не узнаем. Но слова прекрасны. И мы можем принять их как символ далекой и недостижимой истины.

* * *

Слова Апостола Павла еще более странны, еще более поразительны своей математической точностью. (Мне указали эти слова у А. Добролюбова "Из книги невидимой", который видит в них прямое указание на "четвертую меру пространства".)

В самом деле, что это может значить?

Чтобы вы, укорененные и утвержденные в любви,

могли постигнуть со всеми святыми,

чт? -- широта и долгота, и глубина, и высота.

Прежде всего, что это значит: постигнуть, чт? -- широта и долгота, и глубина, и высота? Что это, как не постижение пространства?

Апостол говорит, что "укорененные и утвержденные в любви, со всеми святыми, вы постигнете, что такое пространство. Почему любовь должна давать постижение пространства?

Что любовь ведет к святости -- это понятно. Любовь в таком смысле, как понимает это слово ап. Павел (глава XIII первого послания к Коринфянам), -- это высшая эмоция, это синтез, слияние всех высших эмоций. Бесспорно, она ведет к святости. Святость -- это состояние духа, освобожденного от двойственности человека, от его вечной дисгармонии души и тела. На языке ап. Павла святость далее немного меньше, чем на нашем настоящем языке. Он называет святыми всех членов своей церкви, святость у него значила праведность, моральность, религиозность. Мы говорим, что это все только путь к святости. Святость нечто особое, достигнутое. Но все равно, как ни брать, на его языке или на нашем, -- святость это сверхчеловеческое свойство. В области морали это то же самое, что гениальность в области ума. Любовь -- путь к святости. Это понятно. Высшая, сверхличная эмоция, несомненно, переведет сознание на высшую ступень. Это очень высоко, но понятно и после евангельских притч -- естественно.

Для нас интересно дальнейшее.

Ап. Павел соединяет со святостью познание. Святые постигают, чт? -- широта и долгота, и глубина, и высота; и он говорит, что все -- через любовь -- могут постигнуть это вместе с ними. Но что же именно постигнуть? Постигнуть пространство.

Вот это последнее наиболее странно.

Как мог ап. Павел знать и думать, что святость дает новое понимание пространства? Мы знаем, что она должна давать, но откуда он мог знать?

Никто из его современников не соединял со святостью идеи постижения пространства. Только мы теперь, после Канта и получив доступ в сокровищницы мысли Востока, понимаем, что переход на новую ступень сознания невозможен без расширения чувства пространства.

Но это ли хотел сказать ап. Павел, этот странный человек -- римский чиновник, гонитель первого христианства, ставший его проповедником, философ, мистик, человек "видевший Бога", смелый реформатор и моралист для своего времени, боровшийся за "дух" против "буквы" и, конечно, не ответственный за то, что его самого после стали понимать не в "духе", а в "букве", -- это ли хотел сказать он? -- Мы не знаем.

* * *

Но попробуем посмотреть на эти же слова Апокалипсиса и Посланий с точки зрения нашего обычного "позитивизма". Что мы увидим?

Ничего не увидим.

Проблеск тайны, мелькнувший на мгновение, сейчас же исчезнет. Это будут слова без всякого содержания, ничем не привлекающие к себе нашего усталого внимания, которое скользнет по ним, как оно скользит по всему. Мы равнодушно перевернем страницу и равнодушно закроем книгу.

И мы не замечаем того, что мы сами обворовываем себя своим "позитивизмом", лишаем жизнь всей красоты, всей тайны, всего содержания. Мы превращаем ее в голую схему вертящихся шаров и удивляемся потом, что нам скучно и противно и не хочется жить и что мы ничего не понимаем вокруг.

Ничего и нельзя понять, рассматривая жизнь материалистически или "энергетически". Как в приведенных словах о времени и о пространстве не окажется никакого смысла, точно так же не будет видно никакой руководящей идеи во Всем.

Метод не годится.

В свое время позитивизм явился, как нечто освежающее, трезвое, здоровое и прогрессивное, прокладывавшее новые пути мысли.

После всяких сантиментальных построений наивного дуализма, это, конечно, был большой шаг вперед. Позитивизм стал символом прогресса мысли.

Но мы видим теперь, что он неизбежно приводит к материализму. И в таком виде он останавливает мысль, которой уже давно тесно в узких рамках материи и движения. Из революционного, гонимого, анархического, вольнодумного позитивизм стал основой официальной науки. На него надет мундир. Ему пожалованы ордена. К его услугам университеты, академии. Он признан. Он учит. Он управляет мыслями.

Но, достигнув благоденствия и преуспевания, позитивизм, прежде всего, поставил препятствие дальнейшему ходу мысли. Все, выходящее из схемы движения, объявлено суеверием. Все, выходящее из рамок обычного сознания, объявлено патологическим. Перед свободным исследованием поставлены китайские стены "положительных" наук и методов. Все, поднимающееся выше этих стен, объявлено ненаучным.

И в таком виде позитивизм, бывший раньше символом прогресса, уже является консервативным, реакционным.

В области мысли уже установился существующий порядок, и борьба с ним уже объявлена преступлением.

Но свободная мысль не может остановиться ни на каких рамках. Никакой один метод, никакая одна система не может удовлетворить ее. Она должна брать от всех, что в них есть ценного. Она не должна ничего признавать решенным и не должна ничего считать невозможным.

Истинное движение, лежащее в основе всего, есть движение мысли.

Все, что останавливает движение мысли, -- ложно.

Поэтому настоящий, реальный прогресс мысли только в самом широком идеализме, не признающем возможности остановки на каких-либо найденных формах. Смысл жизни в вечном искании. И только в искании можем мы найти что-нибудь действительно новое.

ТАБЛИЦА ЧЕТЫРЕХ СТАДИЙ ПСИХИЧЕСКОЙ ЭВОЛЮЦИИ

1-я стадия 2-я стадия 3-я стадия 4-я стадия

*Чувство пространства и времени*

1-я стадия

Чувство одномерного пространства.

Мир на линии.

Линия как пространство.

Все остальное как время.

Все, кроме одной неподвижной линии, в движении

2-я стадия

Чувство двумерного пространства.

Мир на плоскости.

Плоскость как пространство.

Все остальное как время.

Углы и кривые как движения.

Мир движущихся плоскостей

3-я стадия

Чувство трехмерного пространства.

Мир в бесконечной сфере.

Сфера как пространство.

Все остальное как время.

Явления как движения.

Жизнь на ощупь.

Несуществование "прошедшего" и "будущего".

4-я стадия

Чувство четырехмерного пространства.

Ощущение прошедшего и будущего как настоящего.

Пространственное ощущение времени.

Существование прошедшего и будущего вместе с настоящим и вместе одно с другим.

*Психология*

1-я стадия

Появление первого ощущения.

Одно ощущение.

Разделение его на два.

Постепенная эволюция ощущений и накопление воспоминаний о них.

2-я стадия

Представление. --

Выражение ощущений криками, звуками, движениями.

Отсутствие слов и речи.

Если речь, то состоящая из одних собственных имен.

3-я стадия

Понятие.

Слова.

Речь.

Письменность

4-я стадия

Интуиция.

Непосредственное общение сознаний.

Непосредственное познание.

*Логика*

1-я стадия

Отсутствие мышления или смутное мышление 2-й стадии

2-я стадия

Это есть это.

То есть то.

Это не то.

Зачатки логики. Логика единичности каждой отдельной вещи

3-я стадия

А есть А.

А не есть не А.

Всякая вещь есть или А, или не А.

Дуалистическая логика. Логика противоположений

4-я стадия

А есть А, и не-А.

Tat tvam asi.

Ты есть то.

"Tertium Organum". Логика единства всего

*Математика*

1-я стадия

Отсутствие счисления или смутное счисление 2-й стадии

2-я стадия

Сравнение видимых отдельных предметов или отдельных представлений.

Непосредственное ощущение количества.

Счет в пределах этого ощущения

3-я стадия

Всякая величина равна самой себе.

Часть меньше целого и пр.

Конечные и постоянные числа.

Геометрия Эвклида

4-я стадия

Величина может быть не равна сама себе.

Часть может быть равна целому -- и пр.

Трансфинитные числа.

Бесконечные и переменные величины.

Метагеометрия

*Виды поступков *

1-я стадия

Рефлекс.

Бессознательное ответное действие на высшее раздражение

2-я стадия

Инстинкт.

"Эмоциональное" и целесообразное действие, без сознания результатов.

Кажущаяся сознательность

3-я стадия

Сознательное действие для определенной цели.

Возможность сознания результатов.

Автоматическое действие, бывшее раньше сознательным

4-я стадия

Непременное сознание результатов действия и своего участия в них.

Неизбежное сознание морального значения своих поступков.

Начало поступков с пониманием их космического значения и целей

*Мораль *

1-я стадия

Бессознательные действия (как действия спящего человека).

Отсутствие морали.

2-я стадия

Начало морали в материнских, семейных и племенных инстинктах.

Внутренний закон, руководимый инстинктами.

Мораль как закон жизни вида и как условие эволюции.

3-я стадия

Разделение добра и зла.

Дуалистическая мораль.

Попытки заменить внутренний закон внешним.

Неясное понимание морали и цели морали.

Сознание ответственности только за ближайшие результаты и только в одном отношении.

Возложение ответственности на других или на "учреждения".

"Я исполняю свой долг или закон, и я не виноват".

4-я стадия

Возвращение к закону внутри себя.

Новая совесть.

Невозможность уклонения от морали.

Чувство ответственности за все результаты своих поступков.

Невозможность быть исполнителем чужой воли без сознания цели и без ощущения ответственности.

Невозможность возложения ответственности за свои поступки на другого.

Недостаточность исполнения закона и долга.

*Виды сознания*

1-я стадия

Потенциальное сознание.

Сознание в возможности.

Сон.

Сознание, как во сне без сновидений

2-я стадия

"Простое сознание".

"Мне больно".

Но невозможность сказать:

"Я сознаю, что мне больно". --

Отраженное состояние сознания.

Видение снов.

Смешения "я" и "не-я".

Пассивное состояние сознания.

3-я стадия

Самосознание.

Способность думать о своих состояниях сознания.

Бодрствующее или ясное сознание.

Разделение "я" и "не-я".

Активное сознание.

Сознание, могущее думать о себе самом и о своем расширении

4-я стадия

Начало космического сознания.

Начало ощущения сознания во всем и сознания Всего.

Приближение к абсолютному сознанию.

Самадхи. Экстаз.

Турья. Святость.

Слияние с Единым.

Поглощение всего "не-я" в "я". --

"Океан сливается с каплей".

*Виды познания *

1-я стадия

Бессознательное восприятие окружающего и бессознательное реагирование.

2-я стадия

Начало внимания.

Наблюдение.

Начало активности в познании.

Накопление инстинктов.

Признание всего ощущаемого реальным.

Трудность отличить иллюзию от действительности

3-я стадия

Опыт.

Опытное познание.

Активность объективного познания в условиях данного субъективного.

Расширение объективного познания до его возможных пределов.

Изучение феноменов.

Признание реальным только феноменального, объективного и конечного

4-я стадия

Начало расширения субъективного познания.

Интуиция. Мистическое познание.

Новое ощущение времени.

Начало познания причин.

Начало познания "не-я", как "я".

Ощущение бесконечности.

Ощущение нереальности феноменального, видимого мира.

Признание реальным только бесконечного.

*Виды знания *

1-я стадия

Накопление "следов" от произведенных рефлексов.

Появление инстинкта и накопление простых инстинктов

2-я стадия

Личное знание.

Невозможность передать опыт.

Начало передачи опыта в обучении детенышей.

3-я стадия

Позитивная наука.

Позитивная

Философия Материализм. Спиритуалистическая философия.

Дуализм.

Материя и дух.

Ощущение мертвой и механической Вселенной и Бога, отдельного от вселенной.

Эмоциональное искусство.

4-я стадия

Идеалистическая философия.

Математика бесконечного.

Tertium Organum.

Интуитивное искусство.

Мистическая религия.

Бог и Мир -- одно.

Монизм.

Один Дух.

Ощущение живой и сознательной вселенной.

Мистическая теософия.

*Эволюционные ступени*

1-я стадия

Низшие животные.

Одномерное существо.

Растительная или полурастительная жизнь.

2-я стадия

Высшие животные.

Двумерное существо.

Отсутствие "души", то есть отсутствие двойственности, разделенности и дисгармонии.

Животная жизнь.

3-я стадия

Человек.

Трехмерное существо внешне -- и двойственное внутри.

Внутренняя разделенность.

Невозможность достигнуть внутренней гармонии.

Душевная жизнь.

"Душа" как поле борьбы "духа" с "телом".

Царство личного.

4-я стадия

Начало перехода к новому типу и новому ощущению пространства.

"Люди космического сознания".

Победа духа.

Духовная жизнь.

Торжество сверхличного начала.

Достижение внутреннего единства и гармонии.

Сверхчеловек.

Число просмотров текста: 4854; в день: 0.98

Средняя оценка: Отлично
Голосовало: 2 человек

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

1