Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Современная проза
Осипов Георгий
Подстерегатель

Метаморфоза Мадам Жакоб

Памяти В. Л. Гершуни

I comitted Love and other crimes.

Lee Hazlewood.

- ... Дорогая, я больше не могу, можно сейчас, дорогая?

- Да, милый, да! - загорелые на Кавказе ноги м-ме Жакоб в 666-й раз обвили мою талию, там, где мне однажды попали обрезком трубы под рестораном "Колос". Я не стал отыскивать её губы с закрытыми глазами, напротив, я откинул голову и слушал, пока был в состоянии слушать, как шлепают друг о друга наши плоские животы в абсолютной (кассета "Belle Epoque" доиграла) тишине спальни м-ме Жакоб, нездоровом помещении, в которое никогда не заглядывает ни луна, ни солнце.

Она никогда не выглядит, как контуженная колесом собака, после оргазма, и нос у нее во сне не распухает, как лампочка в презервативе, так, чтобы хотелось ударить спящую кулаком по лицу. Она не похожа на украинских сосок, что сидят за прялками и бандурами, как больные в мастерских, сшивая меховые лоскуты, клея коробочки для лекарств и конверты для порнографии. Она вообще ничего делать не умеет. Не походит мадам Жакоб и на булькатых негросемитов с фисташковым цвэтом кожи и шнобелем, похожим на изуродованный ноготь. Причем духан от них такой, что, видимо, это он стоит за изобретением форточки. Жюстин Жакоб - европейская самка в чистом виде, сексуальный фольксваген, Ева Браун Джеймса Брауна. Я нюхаю её кожу "бит бай бит"(and here the flash that all too well we fed, bit by bit eaten and rotten, rent and shred), беру в рот её не очень красивые, но чистые и сильные пальцы, вглядываюсь, как Джон Леннон на трапе, в изгиб её спинки словно в безоблачное небо, ожидая юнкерсы, посланные разрушить постылый и презренный завод, из проходной которого к нам с Нападающим так и не вышла одна нимфо из села Попово, по кличке Ведьма - кинула нас через борт.

Всякий раз, когда Жюстин отдается мне, где бы это ни происходило - "в сибирском селе Шушенском или Британском музее", она напоминает Kustom Karz отсутствием швов и трещин. И выхлопная труба заткнута окровавленной майкой чьего-нибудь единственного сына. Kustom Kar Коммандо Жакоб - её хромированные подмышки, раскаленный благоухающий капот, пахнущие медом и бензином клаксоны тут и там отражают горячий свет невидимого в её комнате солнца, и лучи этого света сплетаются в сеть жгучего страха, и вы падаете на мадам, как гаечный ключ на контакты аккумулятора.

Слушаете ли вы Смоки Робинсона? - звук его голоса, так хорошо знакомый ей и мне, это цвэт кожи её рук и ног, голос Смоки Робинсона - это дуновенье июльского бриза на половые органы Нападающего за несколько секунд до оргазма на Озёрах, если, конечно, то, что он мне рассказывал, правда, а не пиздешь.

Вот её карточка, пожалуйста, - интенсивный курс у мадам Жакоб. Шоколадные пассажиры обучаются у нее языку - финансисты, композиторы, режиссура. Если мадам не брешет, у неё брал уроки даже автор песни к кинофильму "Петух" таджикской киностудии.

Жюстин не всегда была такая привлекательная, как сейчас. Лет до тридцати она выглядела несколько сыро, судя по фоткам, которые она предпочитает не показывать, носила сальные, длинные сальные волосы, ходила в раздолбанных сабо, ноги прятала под макси-юбкой, об которую явно вытирали шашлычный жир диссидентские дети с личиками лилипутов.

Едва увидел я шею м-ме Жакоб в вороте китайской мужской сорочки цвэта какао, кофейных брикетов, как не столько влюбился в этот чуткий и соблазнительный сегмент её sex-machine, сколько ощутил необратимую ненависть к окружавшим нас в тот вечер людям.

Раиса Грубая, паразитолог с жалобным голосом, ушами слона и профилем Тайни Тима, про которого она, разумеется, ничего не знала, отмечала свой день рождения. Стародавнее заявление этой дамы о желании стать моим рабом, быть может, и по сей день покоится в горшке с каким-то модным некогда растением, куда она его зарыла, как собачью кость. Мне доводилось прогуливать её в ошейнике тибетского терьера, которого я довел до помешательства своими издевательствами (нет нужды напоминать читателю, что с собакой можно всё, чего нельзя с двуногой), по тропинкам ботанического сада. Двенадцатого октября 1984 года Тайни Тим даже бросилась с неправдоподобным лаем в воду одной подозрительной речушки. Вблизи находилась воинская часть. "Солдатики", - жалобно и блаженно скулила она, - "посмотрите, что вытворяет со мной этот изверг". В этот день своего рождения Тайни Тим уже была замужем за одним художником, но мое движение в сторону мадам Жакоб началось со знакомства с еще первой женой того же художника в конце 81-го года!

Квартира Тайни Тим кишела усатыми дамами. Были дамы с усиками под Литтл Ричарда, с усами, как у Сальвадора Дали и как у основателя знаменитых "Песняров" Владимира Мулявина. Кавалеры в основном носили бороды, точно все они были битники или старообрядцы, причем такого фасона, что когда один такой кавалер разевал покрытый клейковиной рот, так, что делалась видна слизистая оболочка орального влагалища, то становился похож на крупный план с разворота шведской порно 60-х годов.

Стены гостиной противно резонировали голосами Вадима и Алёны Кишак, "честных ученых", как представила мне их, нервничая, Тайни Тим. Честные ученые, держась бодряком, точно Сонни и Шер или ведущие КВН, рассказывали гостям каким путем добивался разрешения на выезд из этой "Комуниздии"(!?) их старый товарищ геофизик Обвафленков, который перед этим долго голодал. Впервые супругов Кишак Тайни Тим сватанула мне еще, когда она служила морской свинкой мне - "нечестному ученому". Тогда Кишаки волновались за какого-то Шуру, чей отец, выживший из ума академик Шмильдюрб хотел вывезти на запад в своей протез-ноге бактериальные штамы; в точности как Коршун, братец Азизяна, пытался до армии похитить с опытной станции "редкостных кролей". Я же видел только шею незнакомой мне тогда Жюстин Жакоб, и в уголках рта под языком у меня появился привкус, как будто я лизнул батарейку "Крона", а спереди начал расти хвост. Когда он вырос, я подул ей на затылок и Жюстин обернулась, и посмотрела на меня своими ореховыми глазами. "Хайль Гитлер", - сказал я ей тогда.

Порно с участием мадам Жакоб должна быть принципиально цветная. Тело мадам имеет цвэт кофе со сливками. Правда, я не фанат кофе, молока, какао, шоколада. Меня волнует только цвэт кожи мадам Жакоб. "Их виль кайнэ шоколядэ" - существовал такой немецкий фокс. В исполнении немки по имени Эрика Рот. У Жюстин самый красивый рот, губы и улыбка - но её как раз ни в коем случае не следует подвергать пыткам и духовному унижению, в отличие от Раисы Грубой - отпетого урода. Под воздействием боли и ужаса личико мадам становится похожим на неправильно раскрытый, сломанный зонтик, сквозь него дует ветер и хлещет дождь, пиздобородые невидимки-пращуры рода Жакоб начинают выжимать на вас свои мокрые космы, и вы готовы умереть на месте, в комнате мадам, куда никогда не заглядывает солнце, а с балкона только за этот год уже сорвались и убились два кота, и это не выдумка... Единственное средство обуздать клубящийся кругом этой женщины хаос - заниматься с ней любовью каждые полчаса, или, хотя бы, через час.

Мадам Жакоб - роза Испанского Гарлема, я убежден в этом, так же, как я убежден в существовании секретных отверстий, прикрытых ковром, в стене у Азизяна в кабинете. Вечная эксплуатация музыки соул, в силу её неисчерпаемости вот уже четвертый десяток лет, породила, наконец, скороспелое увлечение ею и в среде здешних "последних людей", выпущенных на свет родителями, лишь бы только что-нибудь выпустить, основать, спасти от исчезновения то, что в действительности и не думает исчезать, послать открытку в Кривой Рог. Эти зачатые в очередях профаны уверены, что множество вещей изобрели совсем недавно, по случаю их пришествия в подгнивший, готовый их принять мир. В недавнем прошлом этих репатриантов отсутствует Дионн Уорвик и Вильсон Пиккет, старость и износ подступают незаметно, когда глаза залеплены влажной ладонью матери. Терроризируемые жаждой мести и мечтой о росте благосостояния они не ведали иной музыки, кроме похоронных маршей и пиликанья свадебных оркестров, что тоже, в общем-то, неплохо. Мадам Жакоб - Роза Испанского Гарлема и агент трех разведок, как ни странно все это частично сознавала, частично предугадывала, несмотря на туповатое равнодушие и мелочное недоверие ко всему органически прекрасному, царившее в диссидентских кругах, куда привели меня в конце семидесятых поиски альбома группы Троггс "Троглодинамит" и Розы Испанского Гарлема. Соул там не слушали.

Там, на хате козырной чертежницы правозащитники любовались, задрав головки в очках, коллекцией её самоваров. Темные от времени нелепого вида устройства стояли на крыше буфета, такого же почернелого, дореволюционного. Словно гербарии с подсветочкой висели в подобающем углу образа. Я тоже один раз подвесил иконку - оказалось не туда. Хозяйка дома с темною, старательно выращенной косой, длинной, как ночь в вытрезвителе, в черной юбке до пят, сама напоминала самовар или баллон. Она разговаривала низким певучим голосом, видимо так было надо, поскольку в диссидентском freak-show она олицетворяла, надо думать, Матушку-Русь. Судя по фасону.

Евреи, как ни странно, в тот зимний вечер вообще были представлены партикулярно, в виде половины крови осанистой, страдающей тиком блондинки, супруги одного узника совести, вожака парней в свитерах. Блондинка сама рассказывала, что является внучкой норвежского барона-еврея Соренсена, или что-то вроде, боюсь перепутать. Чета эта прославится курьезным образом уже в 90-е годы, когда от их адоптированного сына Матвея по прозвищу Курт, забеременев, одна московская девица разродится тремя кило лягушачьей икры, которой, помнится, был случай, наебали штангиста Притупайло, продав ему её как паюсную!

Там были еще одни правозащитники - супруги Ревякины, косоглазый бородач Виктор и его жена страшненькая женщина-азиат. Они тоже были "честные ученые" и собирались эмигрировать. Приглашение им пришло из Израиля, и поэтому друзья в шутку называли их теперь не Ревякины, а Ривкины. С ними приплелась дальняя родственница женщины-азиата (её подлинное имя выговорить никто не мог, поэтому называли коротко - "Соня") брюнетка с нечистым лицом и пальцами, утолщенными в районе ногтей, придурковатое существо, отзывавшееся на имя Гуля. Несмотря на то, что в ту пору нарколыгой она еще не была, одного взгляда на нее хватило, чтобы понять, что Гуля обязательно ею станет. Покамест же Гуля успела только креститься, и, получив в результате новое имя - Анфиса, сделалась тезкой моего с Нападающим классного руководителя, водянистой учительницы с проколотой шеей. Причем крестил Гулю кто-то непростой, какой-то знаменитый поп.

По началу рассуждали о переживаемом Союзом кризисе, сравнивали внешний вид Брежнева и Рейгана, когда подтянулись ревякинские дети - студенты Тимур и Юлий, оба уже с бородками. Заговорили о разложении советской молодежи, загуляла пущенная по рукам карточка лысого старика, немного похожего на Мартинсона в сталинской версии "Золотого ключика", где он играл Дуремара.

Я уже знал от Гули, что Дуремар на фото - это академик А. Д. Сахаров, и поэтому бережно помацав портрет с серьезной миной возвратил его хозяйке дома. Её стоячие, недобрые, преступные глаза - глаза аморальной российской глубинки задержались на мне, и трудно было определить, какие выводы складываются в голове, куда они были посажены, чтобы передавать изображение в мозг.

Кстати, глагол "матюкаться" она произносила через "Г" - "молодые парни, а так матюгаются!" И снова непонятно было: одобряет или осуждает она этих "молодых парней". Или её вообще возбуждают их матерящиеся рты. Опасная тетенька коллекционировала самовары. Возможно, она заподозрила во мне ревизора, подосланного еще более опасными, чтобы проверить, насколько она сама придерживается пути левой руки.

Появилась чистая скатерть, закуски. Водки не было. Женщины и дети антисоветчиков пили чай из солидных чашечек. Передо мной стояла бутылка "Рислинга". "Виктор, не желаете", - обратился я к Ревякину. Косоглазый посмотрел на меня с нескрываемой неприязнью. Он гордился своим умением выращивать и продавать клюкву, и намеревался с помощью клюквы сделаться на Западе миллионером.

"Витя не любит много выпивать", - блаженным шепотом пояснила Гуля. Её запястья украшали какие-то ископаемые на вид, будто с покойницы снятые браслеты, выпуклые ногти были черны. Одна только норвежская баронесса вполне дружелюбно согласилась засосать со мной сухаря, мне даже показалось, она мне заговорщицки подмигнула, хотя возможно, это был её нервный тик. Как только мы распили одну бутылку, тотчас появилась и вторая. Полилась и музыка. "...С семитами, с селедкой и халвой", - пел свое "Эмигрантское танго" Алёша Димитревич. Сам не знаю почему, но я снова посмотрел на Ревякина-самца. Великий экономист (он помимо клюквы еще и этих дел был мастер, публиковал в "Русской мысли" эссе, в которых были и такие слова: "вскакиваю, как был, в трусах", "Советский Союз - самое расистское государство в мире", т. е. разноплановый хлопец) хмуро смоктал болгарскую сигарету "Интер", а фрау-чурка в чем-то убеждало его на ухо, как обезьянка шарманщика. Сыпала именами: "...Альбрехт...Пинхос...Бжезинский". Видно было, что она в некотором роде Йоко Оно у этого косоглазого идиота. Несмотря на пессимизм, связанный с напрасными поисками "Троглодинамита", я наслаждался втихомолку, потешаясь над парочкой антисоветски настроенных скоморохов. И вот, что примечательно: ни кандидатская степень, ни членство в партии не выучили "Соню" выговаривать сразу несколько гласных звуков, поэтому вместо "академик Сахаров" у нее выходило "ыкдымк Сыхрыв". Чуткий к недостаткам гениальный пьяница Стоунз тоже называл кинотеатр "Победа" "кинотыр Побыд". Одним словом, выходило, что каждый из гостей того вечера, включая и хозяйку с её "матюгами", коверкал какую-нибудь букву, даже я из любви к Аркадию Северному предпочитал при случае произносить "Э" там, где надо было "Е".

"Клевый Алёша, а, Виктор, вы не находите?" - спросил я, слегка обнаглев от сухого вина. Ревякин еще раз собрал губы обросшего волосами рта в хоботок и скорчил гримасу ненависти. Видимо, иностранные "коры" не баловали Ревякина, редко брали интервью, где бы он мог подробно разоблачать "маразм советской демократии", поэтому он и не приветствовал бесполезные контакты с теми, кто явно не относился к контрэлите. И опять меня поддержала норвежская баронесса: "Цто вы, Гаик, Алёша цюдесный царицёк". Мы распили с ней под Димитревича и вторую бутылку рислинга. Зимою нелегко захмелеть от такого слабого напитка.

Люди собрались башлевитые, исключая меня, супруги Ревякины, кореша академиков и членов Союза писателей, со связями повсюду, хозяйка квартиры Елена Виверова тоже где-то умудрилась вымутить весь этот антиквариат. Чувствовалось, что в Москве у них как бы свое государство, нация, причем женщины этой нации все уродины. Сравнительно обездоленной смотрелась внучка барона Соренсена, ведь её массовик-затейник и организатор диспутов сидел в колонии - хуй знает кого ловят наши гебисты! Будучи в состоянии воспроизвести логику их бессмысленной деятельности, я четко вижу, как коллекционеры Джона Колтрейна и Майлса Девиса хапают и сажают жалких любителей самодеятельной песни, делая их героями несуществующего сопротивления в бараньих глазах обывателя. Итак, затейник находился в лагере, где занимался плетением сеточек для картошки. Баронесса боролась за его освобождение и нигде не работала. Тем не менее, придурок Гуля доложила мне, что в шифоньере её сиятельства уже висит три шубы из натурального меха - вот для кого губят красивых и беззащитных животных! Скажите мне, какая жена человека, промышляющего плетением сеточек, наживет за три года три дохи и наверняка еще кое-что, о чем не положено знать таким, как слабоумная Гуля. Мысли... Наблюдения...Выводы...

Одинаковые, словно лошадки и утки на карусели, инакомыслящие начинали мне надоедать. Поменяй их местами с провинциальными вольнодумцами в сапогах-луноходах, и никто ничего не заметит. Легко было представить, кто мог находиться на несвежих флангах этого серенького центра, совсем какие-нибудь хиппи, блядуны-сердцееды, готовые занюхивать собственное ничтожество театральными подолами до гробовой доски. Даже пресловутых "Сионских мудрецов" (текст этой фальшивки привел меня в восторг буквально с первых тактов, как "Пегги Су вышла замуж" Бадди Холли) нигде не было видно. Более - менее радовали двое-трое полусумасшедших шарлатанов. К последнему сорту принадлежал автор-исполнитель Иван Ильич Дуров по прозвищу Ринго. Богатырского сложения великан с румянцем на лысине и метафизическим мерцанием в наглом взгляде.

Когда он на домашнем концерте у натурщицы Оли Браун едва уебал по клавишам, и я, таки, услышал, что это такое, я тотчас опустил голову и, придерживая челюсть, просидел до конца. На время Иван Ильич со своими делириумными песнями оттеснил и Яноша Кооша, и Костю Беляева, и других эксцентричных гениев. Мне дьявольски импонировал этот хитрый монстр и шарлатан. Правда, вместо гавайской гитарки "юкулеле" он иногда подыгрывал себе на детских размеров цитре, распевая стихи Цветаевой на фоне коллажа "Цветаева из цветов в чине ангела". Это был прирожденный "Weirdo", скорее всего не подозревавший о своем апокалиптическом сходстве с двумя трубадурами с того света United Stinks - Чарли Мэнсоном и Тайни Тимом. Сливающий сопли в чужой платок, протянутый ему якобы для удаления пота со лба, повелевающий своей фрау, указав на кошку: "Зейнаб, убери её","Ринго" Дуров был звезда на своей орбите безумия. Дрессированные Ринго знатные диссиденты, словно лягушки в майском пруду хором варовили текст Ивани Ильича:

"Видишь, какой ты храбрый

- сел и не обосрался,

значит, ты много молился,

значит, ты много нуждался!"

На одной из записей, сделанных где-то в лесах, во время особых собраний инакомыслящих, когда в костер летели брошюры "Осторожно, сионизм", Иван Ильия приказывает: "А сейчас Лера (Валерия Соренсен) изобразит нам девочку, которая ночью одна гуляет по городу". Бу-у.

Дуров любил распевать песни на слова мертвых узников совести. Так однажды в доме вдовы одного критика режима, капризной малолетки по прозвищу Свинья, Ринго неожиданно спросил у меня, попадаются ли сейчас диски Поля Анки? Сколько угодно, - ответил я, - и довольно дешево: пятнашка, двадцатник, от силы четвертак. Ринго боднул воздух своим сфероидным лбом: "Нет! Поль Анка не может стоить 20 рублей..." - и, подумав, добавил, - "гораздо дороже".

Аутентичный freak, натуральный оригинал среди патологической посредственности, Иван Ильич Дуров тоже полностью недооценен и забыт. Те, кто принимал его чудачества всерьез, и предали своего гуру, как водится, в первую очередь. Больно наблюдать, что знакомые, некогда прекрасные черты скрывают уже испорченный мозг, точно шикарный лифчик дряхлые сиськи красавицы, выкормившей ими доченьку-урну и сынка-писсуара. Конечный пункт - оккупированные территории.

Жена массовика-затейника, который тоже "сел и не обосрался", предложила полюбоваться работами Виверовой. Нам показали нарисованные черной тушью портреты Набокова, Булгакова, Платонова, конечно и Цветаевой. Я осмелился посоветовать Елене, чтобы она изобразила в такой же манере портрет Алёши Димитревича, почему бы и нет? Все, кроме баронессы, сразу же посмотрели на меня с осуждением, как на ебнутого, как на гниду. Даже Гуля-придурок сориентировалась и быстренько состроила на своем нечистом лице укоризну. Я давно привык к мысли, что многим внушаю отвращение и недоверие. Ну, я и не бог, чтобы в меня верили целые районы.

Какое-то время я кушал все, что находилось на столе. Одиночество обостряет голод. Чувство голода притупляет ненависть. Поэтому я не сразу понял, чем занимаются, взгромоздясь на диван, супруги Ревякины и Гуля-идиотик.

А они, тем временем, долистывали толстенький, как Библия, том цветного каталога продуктов, барахла и мебели. Художница Виверова с баронессой уединились на кухне. Видимо, между ними происходил секретный диалог, во время которых, как я успел заметить, заядлые диссиденты пишут друг другу вопросы и ответы на клочках бумаги, чтобы не подслушали чекисты.

Такие каталоги можно было встретить, глянув на полку, в жилищах вполне лояльных советских граждан с достатком. Эпилептик Импульс, зачем далеко ходить, обожал зачитывать вслух цены на предметы роскоши своему отцу-отставнику, директору крупного кабака в сумеречном прошлом. Не брезговал каталогами недосягаемых вещей и непостижимый Азизян, в нем эта страстишка спокойно соседствовала с одобрением всех без исключения шагов советской власти, походкой маразматика, гоп-гоп! - приближавшейся к яме с говном. "Черножопые товарищи каталоги даром не раздают", - сентенциозно замечал Азизян, намекая на педерастию Андрея Пригожина, певца и мима, своего человека в местных общежитиях для цветных.

Но все это были хобби провинциальных социопатов, а тут в центре сытой, нашпигованной культовым материалом Москвы уморительные противники Маркса и Дзержинского, возбужденные не меньше, чем geek Азизян, щелкали языками и глухо ухали, любуясь западным ширпотребом. Сыновья жмакали свои молодые козлиные бородки, дурочка Гуля сосала большой палец с утолщением в районе ногтя. Наверняка юноша с профилем остробородого Феликса на лацкане и комплектом колготок в секретере, поэт секса и хаоса А.А. без усилий нашел бы с ними общий язык. Может быть, они даже постояли бы рядом на подоконнике с вываленными приправами в поддержку мокриц из "Солидарности", которым культурные люди, еще не просохнув от поминок по Высоцкоммму, готовы были лизать их католическое дупло.

Ведь также как Азик поддерживал решения Политбюро, Ревякины балдели от решений, принимаемых Конгрессом Соединенных Смрадов. Сам видел как однажды, едва только диктор "Голоса Америки" сообщил об отрицательной реакции Кремля на какой-то законопроект Рейгана, страшненькая "Соня" с мрачнейшим видом процедила: "А Советы вообще хотя бы раз были довольны решениями Белого Дома?" Как заправская американка из фильма времен холодной войны. При этом она тяжело, хотя и бесшумно навоняла так, что я оказался вынужден вылезти из палатки. Фу. "Соня" произнесла свои слова так, будто диктор "Голосняка" мог её услышать и похвалить, в уме.

Я прикинул на миг, как будет смотреться восточная жена диссидента Ревякина, брюхоногая "Соня"-гастропод в отчаянном бельеце из каталога - лиловом, пурпурном, диафаническом, и поднес ко рту ладонь: я уже выпил достаточно вина, чтобы обрыгать им всю русскую старину в светелке г-жи Виверовой. Не мешало бы наградить комплектом такого белья честную групповщицу Ольгу Фетиш с её единственным буфером и дипломом библиографа, который ей выдали в Бердянске, городе ветров и копченых рыбок. Дама с одной грудью, если она у нее чем-нибудь прикрыта, похожа на пирата с повязкой на глазу. Женщины умирают от рака груди. Линда Маккартни дома? - Дома. Но венки уже вынесли.

"Ну как?" - певучий сопрано Виверовой звучал даже кокетливо. Они с баронессой, видимо, уже закончили свои тайные переговоры и вернулись в комнату. Баронесса сильно сутулилась, её развезло от сухаря. Теперь к её тику добавилась еще и икотка. Она ходила вокруг купеческого стола, содрогаемая тем и другим, будто испорченный биоробот. Увы, я ничем не мог ей помочь.

"Как тебе западная продукция, западная жизнь?" - повторила вопрос Виверова лично мне, и я еще раз отметил что-то распутное и двусмысленное в нотках её голоса. Похоже, она была серьезно убеждена, что у себя в провинции я таких изданий видеть не мог.

"Та! Труба!" - воскликнул я по-колхозному, не желая выводить тетеньку из заблуждения. - "В особенности аппаратура..." Тут я изобразил на роже что-то вроде гримасы гоголевского Янкеля.

"То-то", - мой насмешливый восторг был явно принят за чистую монету. Горделиво покачивая оплывшими боками сорокалетняя Виверова утащила каталог в другую комнату, где, надо понимать, находилось у нее хранилище ценностей. Вскоре она вплыла обратно, прижимая к оплывшему (ей, таки, было уже четыре с лишним) бюсту, всунутый для сохранности в целлофановый пакет номер журнала "Пари-Матч". Наверняка "коры" подарили, осенила меня догадка, но я воздержался от вопроса.

Все снова расселись на диване, устраиваясь так, чтобы каждому было видно. Гуля пролезла с ногами в самый угол, к покрытой дорогим ковром стене, там она раздвинула ноги в давно не стиранных бежевых штанах из микровельвета, заправленных в шерстяные гуцульские носки с узорами. "Соня" тоже поджала под себя и без того короткие ноги, и сразу стала похожа на калеку-"утюга". "Пари-Матч" она положила себе на коленки, как малюсенького чучмека в юрте, "Соня" знала французский. Я тоже. Но "Соня" этого не знала. Говоря словами Чендлера.

Её муж Витя обнял её за плечи, словно собирался позировать для газеты "Русская мысль". Портфолио с диссидентскими парочками надлежит распространять в казармах, чтобы солдаты не приставали друг к другу с эрекциями. Обняв "Соню" за плечи, Ревякин все также хмуро уставился в одну точку перед собой, непонятно было, куда он смотрит, ведь он был косой. Сыновья Дрочиглаза и таксы "Сони" стояли у стены, словно жертвы, которых никто на самом деле не собирался расстреливать. А несчастная баронесса, тем временем, растянувшись на дальнем стуле, продолжала икать и дергаться.

Основная сенсация в журнале касалась неофициальной выставки работ фотографа Сычева. Как обычно на квартире в одном из московских переулков живет Йог-Сотхот. Бакалубака Нуар. Барон Самди. Давид Григорьевич Шандорович. Кое-как схваченные фигуры милиционеров - не добрых и не злых, естественных, как отечественная косметика; у сотрудников милиции, "копов", вообще гораздо больше в облике и манерах человеческого, чем у тех, кого они, якобы, удушают... Пьяницы-ветераны с наградами, фигуристая русская продавщица в белом халате, действительно похожая если не на Джейн Мейсфильд, то на Диану Дорс. Лучше пусть тебя разглядывают, чем проглядят. Мэй Вест. Лагерное кладбище, где похоронен вольнодумец Галансков, умерший от язвы, подобно множеству других двуногих ("Я не хочу лысеть" - вспомнилась мне строка из его "человеческого манифеста", и я с удовольствием потрогал свои густые с блеском кудри); грязь, мусор, смерть - словом, все то, чего навалом в любой точке земного шара, зараженного чрезмерным количеством людей.

Далее шел черно-белый разворот - за столом, уставленным посудой и цветами в вазонах, сидели, позируя, мужчины и женщины. Кто-то приветствовал читателей "Пари-Матч" возможно давно истлевшей ручонкой, кто-то покуривал, улыбаясь серым ртом в объектив. Мне не было видно, что там про них написано, но я немедленно догадался, что предо мною представители истинного антисоветского и нонконформистского течений.

- Этот слева - Зиновьев, - принялась оглашать имена знайка "Соня".

- Зи-нов-ев, - словно эхо вымолвил я с благоговением.

- А это, - продолжала знайка, - Георгий Николаевич Волосянкин со своей Наташей (снимок был сделан так, чтобы не показать огромное пигментное пятно на лице автора антисоветского пасквиля "Три капли собачьей мочи для Булата"), в кресле - Веня Ерофеев...

- А это кто? - поинтересовался один из сыновей о человеке в белой рубашке и узком галстуке.

Мне приглянулись его тщательно уложенные волосы. Судя по возрасту, он носил прическу этого фасона, не изменяя ему, года, наверное, с 66-го. И Битлз, и Стоунз, и Скотт Уокер носили такие стрижки, а еще совсем забытый сегодня голосистый певец Пи Джей Проби...

- А это - Слава Лён, - отозвалась с дальнего стула баронесса, получалось, она этот журнал уже раньше видела, и, статься, может не раз.

- Кто он, Слава Лён? - спросил я баронессу, приблизившись. Я не мог решить, какую сигарету закурю - её "Пегас" или "Интер" павианистого Ревякина.

- Слава Лён знаменитый богемный поэт, - ответила Валерия Соренсен, кивая головой в ритм словам.

- Хороший?

- Нитиво, - она убрала с носа простенькие очки и начала массировать двумя пальцами переносицу, в точности, как мой приятель Клыкадзе. Поблагодарив её икательство кивком, я направился к дивану, где, шевеля пальцами в носках, если и стираемых, то явно в одном дагестанском тазу, наслаждался печатью Запада диссидентский кланчик Ревякиных.

Репортаж об авантюре с выставкой Сычева они уже освоили. Персоны, обыкновенно мелькающие на страницах рубрики "Gens" - "Людишки", всевозможные клоды франсуа, холлидеи, шейлы и бельмондо их не интересовали, отчасти потому, что для сереньких интеллигентов шоу-бизнес кончался на Визборе, отчасти, и это, пожалуй, главное, потому что их самих там не было. Как говорил картавый и некорректный Акцент: "Неграм по хуй какая музыка, им лишь бы на обложке была черная харя". К такому выводу Акцент пришел изучая английский в Харькове, решетчатом фильтре, хотя он частично не позволял белому отребью просачиваться в столичные ВУЗы, в растленный и отсталый Ленинград. Mama look a-boo-boo, Акцент!

Теперь вниманием любителей Дуремара завладели натуралистичные снимки, запечатлевшие событие совершенно иного рода. Их было достаточно много, этих фотокадров, сделанных зимой в горах, вполне возможно неподалеку от мест, где происходили съемки комедии "Ангел в тюбетейке"; репортер-француз хладнокровно и подробно остановил на них последние мгновения человеческой жизни - взятие в плен и расстрел русского солдата афганскими басмачами.

Мое детство и отрочество протекали в индустриальном городе, где все районы были более или менее неблагополучными, и тот, в котором проживал я, не составлял исключения. Поэтому к 17-ти годам я успел повидать достаточно насильственных смертей. Больше пяти, если быть точным. Некоторых убивали у меня на глазах. Я знаю, как бросают под поезд, как вешают, как привязывают к покрышке и, облив бензином, поджигают... Виньетки отличников суицида, медалистов самоумерщвления, сизых обладателей пропитанных собственной кровью красных дипломов. Я видел больше, чем "мочалочник" с пластиночной балки альбомов "Супертрэмп". Я живу в реальном мире, где насильственная смерть едва ли не единственный признак его противоестественного благоденствия, так что испуганное лицо паренька в шинели, косматые силуэты душманов, вид оружия не вызвали у меня шок. Или - "Шёкк".

Что изменило бы мое слюнявое негодование в уже опечатанной доле этой очередной жертвы противоборства Камаринского и Семь Сорок, двух, якобы, антагонистических систем, сверх-в рот поцеловать-держав, пользующихся, однако, услугами одних и тех же хореографов?!

Зато Ревякины возбудились, как родственники в районном суде, родичи школьницы, которую незнакомый мужчина сначала побаловал в очко, потом испугался и задушил, а потом его нашли и поймали. Казалось, от них исходит гудение, подобие радиоглушения - этой дивной формы нашего здорового "индастриэл", как всегда, намного опередившего появление заграницей "шумовых террористов". Гудели яйца мужа и отца, жужжала "хроника текущих" матери и супруги. Словно шакалы, слизывающие дымящуюся кровь с асфальта в Каире - так они всасывали этот "snuff". "Вон...вон...вот он...вот он...", - азартно тыкала пальцем шимпанзе брюхоногая "Соня", рискуя проколоть фирменный лист насквозь. Она как будто подсказывала чуркам с американскими карабинами нашего бойца. "А вот его повели... Да-а... Сволочь такую", - это голосом болельщика бормотал, ломая спички, Ревякин, отец двух приматов, не подлежащих призыву. Мощнее всех выступала все-таки Гуля, немигающими глазами, выпучив их больше обычного, она поедала мужиков-басмачей, свой козырной мастурбаторский идеал, инкубус её, и, позабыв про образа, с которых за ней подсекало божество закоулков и НИИ, яростно терла пальцем у себя между ног сквозь бежевый микровельвет. Она кончала неподвижно, этот пустоголовый труп, безмозглое насекомое в трансе.

"Витянчик", - я третий раз уже бэспокоил Ревякина за нынешний вечер, - "а почему, собственно, "сволочь"?" - спросил я, сколько мог спокойно.

"Вскочил в трусах" в третий раз криво выгнул шею и, не удостоив ответом, посмотрел на меня со злобою. Он ничего не сказал, но вместо него ответила баронесса - вопросом на вопрос: "А вы что, Гарик, будете рады, если афганских детей начнут заставлять учить русский язык?" Видимо, это был её заветный, неотразимый аргумент, последний козырь баронессы Соренсен. У нее пропал акцент! Я понял, что и она тоже терпит меня с трудом. Суду всэ ясно.

... ... ... ... ... ... ... ... ...

Я сказал Виверовой, что мне пора. Она понимающе кивнула и уже в который раз пристально посмотрелась мне в глаза. "Скажи одну только вещь - ходят за тобой или не ходят?" - спросила Виверова.

- Кто ходит? - удивился я.

- Сам знаешь "кто" ходит, - ответила она как-то залихватски, и вдруг рассмеялась, подбоченясь.

Никто, разумеется, за мной не ходил. И черная "волга" за мною не ездила. Был, правда, у меня приятель-чекист, парализованный, как Юлиус Эвола, но он отказывался говорить со мной о чем-либо, кроме Френка Синатры. Углубился я в "правозащитные круги" по малопонятной причине, когда отчаялся отыскать альбом группы Троггс "Троглодинамит" где-либо в других местах и решился, в конце концов, почему бы и нет, пошуровать наугад у инакомыслящих на полках. С таким же успехом я мог поискать и Гитлера в оазисе под толщей антарктического льда. Легче угадать дохлую собаку под гипсом в лошади одного из трех богатырей. Ompheda. Bahlasti. Окуджавы, камбуровы, бах, ева дымарчик, разный трэш со смычками и дудками и ни следа "Троглодитов" в костюмах в широкую полосу среди ставшего притчей срача диссидентских жилищ. Словно целое поколение "шестидесятников", просидев в плену у пришельцев на летающих тарелках, усвоило их узкие вкусы. Одна классика и барды. Больше ни хуя не знают. Plan 9 from outer Space.

Но я искал слова! Мне надо было узнать слова песни "Meet Jaqueline" (Жаклин - Жюстин), потому что на пленке у Коршуна, брата Азизяна, разобрать их мы не могли. Тем не менее, наше комбо - Ящерица, Утка, Смакабумба и я исполняло "Meet Jaqueline", и каждая попытка была подобна соитию с Лилит.

Meet Jaqueline - the dancing machine

Fastest movin\' animal the world has ever seen

She\'s gonna co-co-co - she\'s movin\'

She\'s gonna co-co-co - she\'s grovin\'

Co-co-co-co-co-co-co-co

Meet Jaqueline - the dancing machine

Look out, Buddy, step aside, Jackie\'s hit the scene.

She\'s gonna...

Fancy buttons on her side

Watch her dance the midnight ride.

Музыка для танцев на нездешних вечерах. Когда вся Россия будет наша... Генрих!? - Необходимо дать следующее объявление (учитывая обнищание масс, оно сработает): "Фирма "Вiн спыть" покупает у населения копченые клитора, заспиртованные в "гомирке" (это такой спирт) в собственной посуде. Платим вашу цену". Люди помчатся ампутировать, а потом, потом мы подмешаем этих кальмаров им же в салаты, накормим той самой дрянью, которую теребила Гуля, глядя на расстрел душманами советского военнопленного без оружия.

Покидая салон Виверовой, я успел подхватить вечернюю новость - умер похожий на У. Берроуза гомосексуальный старик в очках, член Политбюро Михаил Суслов. Extra. Extra.

Стоило мне войти в вагон подземного поезда, и не поверил я своим глазам - на сиденье сидел легендарный Владимир Гершуни. Закинув обутые в сапоги ноги одна на одну, в тесной каракулевой шапочке он выглядел достойно своего дяди - отчаянного террориста и каторжанина. Мы обменялись приветствиями. Два таких разных public enemy, чутко улавливающие субверсивные вибрации сквозь рокот фабрик и нойз глушилок. Этот героический человек, проведший в "hallways of always" почти столько же, сколько и Чарльз Мэнсон, всегда был одинок среди слюнявых, цокающих языком ханжей с лыжами и богом. Слишком честный. Слишком сильный.

- Слыхал? - спросил Гершуни сквозь стук колес.

- Та слыхал, - ответил я, дьявольски радуясь нашей встрече, - "ни тебе аванса, ни тебе пивной".

Человек, которого никто, даже какие-то ничтожные кришнаиты, не называли по отчеству, точно как и Элвиса никто не называл мистер Пресли, разразился дьявольским хохотом глубоко под землей столицы государства, все еще остающегося для правых тупиц на западе цитаделью "Красного безбожия". Мы сознательно копировали чертей. Старый чорт поехал дальше, чорт молодой зачем-то выбрался на поверхность.

Вскоре его снова отправили в дурдом. Мы все, извините за банальность, арестанты дурдома, пока нам успешно препятствуют осуществлять наши действительные планы. Nazy Dreamguest of Troglodynamite? Судьба мешает, обдающие холодом и зубной гнилью воронки времени и секс-паранойя, и молодящиеся предки. Кто-то не хочет лысеть, кому-то кажется, что за счет выбритого лобка и его лобик станет выше и благороднее. Пора уже их омолодить, блядь, окончательно - нет, не до младенческого градуса, даже и не до зародышей...а до головастиков, до сперматозоидов, отец! Turn! Turn! Turn!

Страны культурной Прибалтики в одной мутной сопле. Jakeloo. Католическая паства размером в 10сс. Сионистское образование, которым Ольга Фетиш даже не поперхнется. Millenium. Из книги отзывов:

"Ваша микровыставка имеет макроуспех". Мечта советского Визарда Сядристого и сон в летнюю ночь об окончательном решении побеждают и в Америке, и в Японии, и "в любой другой жопе".

Запоминая-забывая "нездешний вечер" у Виверовой теперь я брел к ближайшей станции метро. Было часов десять, не больше. Все в порядке, я успевал на ночлег, я только жалел, что не сходил у Виверовой в туалет, прежде чем уйти.

Погода стояла вполне украинская. Про такую Нападающий говорит: "Заебала эта сырость". У него, как у Вивальди, есть песня про любое из времен года: "Заебали эти холода", "Заебала эта жара", "Заебали эти дожди", "Заебали эти ветра" и т.д. Сквозь булыжник и асфальт проступала влага. Казалось, это Статуя Свободы, стоя в Гудзоне, мочится там под себя, и её американские сцаки, стекая по слоновьим ногам из цемента, просачиваются сквозь земной шар на нашу поверхность и несут в себе микробов уныния, бессилия, капитуляции.

Нащупав в кармане куртки на искусственном меху привычный пятак, я направился к эскалатору. Пользуясь одиночеством, запел во время спуска песенку Азизяна "Про Ванюху-дурака":

Это песня про Ванюху-дурака-а

А-ха, у-ха,

Э-эх, вышел Ванюха раз посцать,

На базаре оторвали ему яйца!

Он берет сосать!

Мне определенно не хватало в Москве общества моих помощников. И перед сном хотелось бы послушать что-нибудь привычное, целую сторону Отиса Реддинга или...ладно, я бы выбрал что, но в комнате, где мне предстояло проваляться в темноте до зари, не было вообще ничего достойного упоминания, разве что фотопортрет Григоренко Петра, генерала. Зато в уборной был унитаз, в него я и вылил превратившийся в мочу диссидентский "рислинг".

Жюстин лежала на спине, подложив руки под голову. Очень красивая, готовая к новым пакостям, словно египетская статуеточка-блядь. Она думала что-то свое. Принимала в уме решение - делать ей это или не делать. Серёжки-кубики в её пускай и прижатых, но обезьяньих ушах едва заметно трепетали. Минуло больше получаса, и близилась пора усмирения хаоса.

Я подошел к книжному шкафу и положил пальцы рук на корешки книг. В одном из пыльных стекол, захватанных пальцами нервных визитеров этого мортального для кошек дома, отражалась фигура мадам. Zoom. Она действительно походила на поверженное изваяние языческой богини, вынужденной принять соблазнительную позу, чтобы, околдовав своих осквернителей, заставить их по-гиперборейски водрузить её обратно на пьедестал.

Читали порнороман "Ногти отчима"? Однажды на уроке русского языка учительница объясняла нам, что такое "аннотация". Я бы не запомнил этот урок, если б не записка, которая под самый его конец пришла ко мне от ученика по фамилии Гелун. У его отчима были длинные ногти на мизинцах. На вопрос пасынка "для чего" отчим отвечал: "Чтобы удалять говно с очка у пидораса, когда тот уже встал раком". Daddy cool.

Я не верю ни в "дурное", ни в "хорошее" влияние. Известно, например, что зарезанный в ночь с 8-г на 9-е августа 1969 года в фешенебельном районе Беверли-Хиллз польский интеллигент и спекулянт наркотиками Войтык Фрыковский был одно время мужем польской поэтессы Агнешки Осецкой, знал через неё советских бардов, в том числе и тех, кто осенью 93-его требовал крови краснокоричневых повстанцев, соревнуясь с елдоносым поп-певцом, и по сей день исполняющим хуевенькие жалостные подражания Смоки и Рикардо Фольи. Эта тварь в телевизоре просто из верхней плоти выпрыгивала, требуя от Z.O.G. того же. Memories are made of this.

Часовым любви полагается смена - трусы пять звездочек, носки три звездочки. Записочка от Гелуна, который, кстати, стал впоследствии ювелиром и повесился, наделав карточных долгов, состояла из одного стихотворения под названием ... "Аннотация":

Пошел кот в публичный дом

И купил себе гандон.

Только стал он одевать,

Смотрит, сверху смотрит блядь.

А она молчит-молчит,

А потом как закричит:

"Ах ты сука, ах ты блядь,

Ты опять пришел ебать!"

Недурно для тринадцатилетнего толстячка. Отчим с ногтями воспитал поэта. Иногда familiar spirit демон-искуситель вполне успешно заменяет юноше музу. В особенности, если "Муза" - это уличное прозвище того, с кем без длинных ногтей отчим пива не сварит.

Нечто подобное, думается мне, можно прочитать и на стенах египетских гробниц. Стенах. Пропитанных выделениями упырей и дымом трубочки графа Зверева. Заклинание богини Жакоб.

Посмотрев в сторону, я вижу прикнопленный к двери в спальню церковный календарь. За дверью что-то пробежало, невидимое и родственное мадам, оттого я туда и посмотрел. На календаре батюшка поп-модель, загорелый под солнцем Галилеи, как крымский хиппи. Под батюшкой даты появления на свет тоже из чьих-то маток знаменитых и не слишком сапунов, эпилептиков, поморников и мазохистов, ни в чем себе, как правило, не отказывавших. Отворачиваюсь.

Задетые моим подбородком падают две брошюры. Подхватываю и листаю. Первая без картинок и называется "Некомфортабельные вопросы комфортному еврею" пылкого раввина Каханэ. В случае с Жюстин Рувимовной необходимо тоже самое, но чтобы еще и "...комфортному кубанскому казаку". По матери. Которая, должно быть, и колобродит где-то там - beyond. С нагайкой? Я видел в ванной её челюсть и очки. У доктора Мабузе такие же.

Второй буклетик посвящен театрам Москвы. Illustratissimo. Усатенькие, пьяненькие, в сирийских свитерах и приталенных рубашках с собачьими ушами вместо воротников, смотрят с картинок мужичонки 70-х годов, кумиры круга м-ме Жакоб. Зануды, рожденные "трахаться", "зацикливаться", "интуичить", "подавать документы". Лишние люди, грязные полотенца, ногти ног, царапающие линолеум. Но если их дети вытирали руки об макси-юбку м-ме Жакоб, то сами они вытирали свои прокуренные фингера у м-ме Жакоб за пазухой!

И вертели её соски, как будто думали "словить Голду Меир". А её ореховые глаза излучали сов и летучих мышей размером с изюмину, как на именинах Раисы Грубой, когда я впервые увидел затылок м-ме в вороте китайской сорочки и, на самом деле, "meet Jaqueline", точнее Жюстин, вместо песни и предал тогда свои dreamquest?

Сон улетучился, как говорит Сермяга. Живое прошлое Розы Испанского Гарлема застигло меня врасплох. Я чувствовал себя "некомфортабельно", как подопытный негр в "Серебристой пыли" великого Абрама Роома.

Живое прошлое египетской богини Баст подкралось незаметно и, выпустив ледяные когти, вцепилось ими в яйца. Instant karma. Его морозные узоры начали вырисовываться словно паутинчатые кольца sanqua menstruale на хуе, загнаном Эросом в пизду невовремя. И навстречу ему из растрепанной реальности стали доноситься таинственные звуки с того света. Они возникали совсем рядом, у меня за спиной. Отдай мне мою феску, ангел. И напоминали сухой стук метронома в белорусской избушке или звон колокола в телефонной трубке. Да, но там нет и не может быть никакого колокола!

На самом деле эти звуки исходили от тупых портняжных ножниц в руке мадам Жакоб. Я обернулся по-троекуровски. Так и есть. Перекинув ногу через ногу и поддерживая левой рукой одну ступню Жюстин, не зажигая свет, с увлечением занималась стрижкой ногтей. Под беспомощной и аляповатой подделкой под абстрактное барокко раннего Михнова-Войтенко, чьи картины, как известно, забрала тетка, она с усердием кромсала роговой нарост на большом пальце, которым будто выкормила дочь. Делала она это тупыми ритуальными ножницами, вполне подходящими для обрезания ушей гимназистам в одесской 2К Бэ.

Класс - это легко растворяющаяся в алкоголе вещь. Секс легко покрывает краска нового цвэта, если погода не слишком сырая (как там говорит Нападающий?) для её распрыскивания. Немного пульверизатора, и ты не узнаешь свою Kustom Kar, Kommando!

Поверх секс-морщин с орхидейным влагалищем, источающим, говоря словами Ветхого Завета, мед и газолин, уже начали выступать строгие, точно силуэты таллинских башен, воспетые Жорой Уем, очертания местечковой "Хайки", неряшливой дурочки и психопатки из бердянского общежития, где многие из вас не бывали.

- Дорогая, зачем ты это делаешь при мне? - спросил я с закрытыми глазами.

- Не твое дело. Я сама буду заметать этот ковер, - ответили мне механическим голосом. А обрезки ногтей падали на загрязненный хроносом и лапами погибших котов ковер, будто снежинки в грустной песне Адамо из сальноволосого периода жизни этой женщины.

Мадам Жакоб, любовь моя, спасет ли тебя метаболизм арийских генов?

ОРУЖИЕ ВОЗМЕЗДИЯ

Посвящаю Гарри Глиттеру

"Знаете ли вы, что такое упырь, вурдалак, мцырь?"

Сухово-Кобылин.

У Гарри Глиттера в его группе "Глиттер бэнд" было два барабанщика, Песиголовец узнал об этом, когда увидел над "Юпитером" в доме Яши Фауста центральный разворот из немецкого журнала "BRAVO". Песиголовец предложил Фаусту чирикман, тот согласился и лезвием своего отца - известного в городе дамского портного Нойберга обрэзал скотч. Через неделю на том же месте появился разворот не таких сексуальных, но и не таких примитивных "Чикаго", более близких по музыке Якову, игравшему на бас-гитаре, и похожему, когда зарастает, на басиста "Урия Гипп". А через три года Песиголовец выяснит, что Фауст-басист покупал "BRAVO" и "Popfoto" у Васи Картавого, на которого вышел через кого бы вы думали? - Лелюка. Через 23 года все они, кроме Песиголовца, либо поумирают, либо пропадут из поля зрения.

Липский со Слободки перефотал мини-постер и быстренько напечатал черно-белые копии. Песиголовец продал полпачки, причем достаточно дорого - по полтиннику через Белоскаленко, Лифаря и уже выступавшего под этой кликухой Дядю Калангу. Сегодня на истории он послал одну фоточку Неровному, тот разозлился, что это не порнография, и подрисовал карандашом облачко, вытекающее и Гарри Глиттера изо рта, внутри которого написал, как будто в комиксах, "Блять".

У Гарри Глиттера в группе барабанили двое парней, отсюда такой густой, гитлеровский звук. Саунд, по-английски. Вот почему какающие при луном свете на положенную плашмя спинку стула Разъегор и Пошли отольем напоминают ему ударников "Глиттер Бэнд", тем более оба как раз пытаются стучать на этом инструменте.

Песиголовец по-собачьи вытягивает бледную шею и пристально смотрит на холодный диск Гекаты в клочьях рваных облаков. Если бы это было в его силах, Песиголовец нарисовал бы на лунном лике свастику, такую же, как на лбу у бритоголовых девушек Мэнсона. Но худенький юноша в черной куртке из кожезаменителя явно не способен на такую провокацию; видно только как шевелятся на его бледном от возбуждения и ветра лице вампирически пухлые губы в лунном свете.

Покуда его сообщники дуются на холоде, будто две больные птички, Песиголовец надменно хулит (это выражение он вычитал в "Иностранной литературе", в статье про Антонена Арто, и оно ему запомнилось - "надменно хулил театры бульваров") новую румынскую картину "Капкан", где карикатурно, по его мнению, изображены легионеры "Железной Гвардии" Капитана Кодряну, которого он боготворит, а методы террора всецело одобряет.

"Все прогнило насквозь", - с горечью провозглашает Упырь, точно в конце того анекдота, над которым никто не смеется, а только настороженно помалкивает. Тем не менее он инстинктивно чувствует, что Пошли Отольем с этим полностью согласен. Пошли Отольем, или как произносит надменный Азизян "Пишлы Видисцымо" - на более украинский манер, всегда обвиняет во всех своих бедах окружающее его общество и даже силы природы - даже похмелье. Предки Пошли Отольем базарят как правило на "мове", например: Сашка можно? - Вiн спыть.

"Воны сплять", - саркастически повторяет Азизян и вешает трубку, как щенка. Вот откуда это "Пiшлы Вiдiсцимо".

Наконец, когда Марченко и сын барабанщика Нагорного, блеснув сизыми задницами, поднимаются с корточек, и тотчас их тени возникают на кирпичном заборе, Упырь, придирчиво осмотрев две горки, выросшие на доске, медленно и задумчиво произносит, не отводя глаз от лунного лика, на который, в отличие от солнечного, можно смотреть не мигая сколько угодно, как на пустые туфельки Филайн: "Сегодня - день нашего ответа. Сегодня мы применим против нашего врага шо-то новое, то, шо не успели в прошлый раз - Оружие Возмездия!"

Под бледными скулами Упыря в люциферической ухмылке оголяются голубоватые зубы. Мальчик уже бреется, но не часто. Вторичные половые признаки вообще крайне слабо проявляются на его теле, в отличие от покрытого волосом до самой шеи, что делает её похожей на хуй, похотливого Марченко. "Так хто жэ з вас двоих вурдалака?" - плывущим голосом будет восторгаться питурик Иванов с усиками "а ля Литтл Ричард", любуясь косматым "Пiшлы Вiдiсцимо" во время гомоэротической оргии на квартире у Гойдабуры.

После краткой речи главаря об "оружии возмездия" сообщники Песиголовца поднимают с земли доску и бережно, чтобы, не дай Бог, не опрокинуть кучки, направляются с ней вдоль забора к окнам кабинета директора школы N 93.

Какой-то "рог" написал на заборе, где прячутся, чтобы покурить, нервные и пиздопротивные старшеклассники, нелепый девиз "Свободу курцам!" вместо "свободу зэкам". На устах у подростков тьма поговорок о никотине:

- Заверни мой хуй в газету

И кури, как сигарету.

- Был один папирос и тот к яйцам прирос.

Ну и, наконец: - Курец без спичек,

Как хуй без яичек.

Это все лажа. В прошлом году и на партах и на стенах домов замелькало нечто таинственно-уродливое - "дрысля". Мода на "дрыслю" продержалась недолго, и вскоре загадочное слово исчезло и позабылось. Так никто, собственно, и не выяснил толком, что такое "дрысля".

Руки вурдалака засунуты в горизонтальные карманы зеленых вельветовых брюк с довольно большим "бэллзом". Вельвет он привез из Москвы, а, заказывая в "Доме быта" портному по фамилии Девятко фасон, попросил того сделать все, как и "Хиппов" на обложке неудачного дисочка "WonderWorld". С узеньким и низким поясом, и теснотою в пахах, будто яйца и хуй прижаты ладонью Филайн, что работает на абонементе библиотеки для Юношества. И, как уверяет Марченко, "о запахе мочи не может быть и речи". Правда, сами "Урия Гипп" с их помпезностью и едва ли не оперным вокальным воем, Упырь разлюбил.

Словно Вервольф он то и дело, впрочем, это вы уже слышали, поднимает голову к луне, выгибая свою бледную, покрытую холодным потом, шею семиклассника.

Окна кабинета защищены решетками, потому что там у шефа стоит цветной телик и драгоценные кубки - целая галерея. Из фарфора, перламутра, расписные - они своим имперским видом только подчеркивают убогость остальной обстановки. Ведь все прочее там изготовлено из пластмассы и капрона - фальшивое убранство фальшивенького руководителя. Мошко! Его фамилия - Мошко. Азизян рифмует это со словом "очко". За полторы четверти учебного года Песиголовец уже не раз слышал от Азика его однообразный, как у индейцев, боевой клич: "В очко! Курва - блядь, в очко!!!"

Кабинет слабо освещается тем светом, что проникает в него через верхние стекла дверей из коридора. Между прочим, там же, в этом его конце находится "Уголок атеиста". Он состоит из наклеенных на стенд агитплакатиков. Некоторые из них - это богохульные комиксы садоэротического нарпавления. Поклоник Элвина Стардаста, Сузи Кватро и Гарри Глиттера, Упыренок находит их пикантными.

"Папаша сыну-пионеру ремнем свою внушает веру;

Ну а когда предпримут меры, орет он о свободе веры".

"Каждый из них был выпить рад

За всех покойничков подряд..."

"Это - ЗАГС" - "Это - храм".

Однако атеизм Песиголовца не похож на обязательное отношение суеверных туповатых рогатых советских граждан. Ведь он, за неимением более удачного слова, сатанист.

На мгновение он воображает директора, сидящего за столом и ковыряющего в своих плохих зубах желтою ветхой спичкой. Все ребята убеждены, что "дёрик" "засцыкается" (на Украине вместо "с" произносят "ц"), то есть пьет "мицняк" прямо у себя в кабинете. Марченко видел и слышал, как директор "под банкой" распевал на остановке Высоцкого. Кажется, "пойдем в кабак, зальем желание". Не хуевую, кстати, песню. Изо рта у него на самом деле воняет отвратительно, еще хуже, чем от украинки Пихно, или у Окуня - физика, про которого говорят, будто он облученный, и получает за это у государства полтора ящика водяры в месяц. "Тухлый духан советского образования" так окрестил Марченко дурной запах, исходящий из гнилых учительских ротиков. Азизян написал стихи: "Как воняет изо рта

У грузинского (!?) скота?

Как у дохлого кота!"

От швейного техникума поворачивает трамвай и, позвякивая, начинает двигаться вниз к кинотеатру "Звезда". "Весьма кстати", - думает Упырь, доставая из кожаного кармана руку в лаковой дамской перчатке. Затем он хладнокровно ударяет внешней стороной кулака по каждому в отдельности из трех стекол в окне директорского кабинета, успевая отметить, что перчатка цвета кожи Филайн, молодой дамы из библиотеки, которая его дьявольски волнует, - цвета кофе с молоком. Она уверяла Вервольфа, что ненавидит загорать, и все-таки на руках и на подъеме её восхитительных ног кожа цвэта кофе с молоком, а ногти на пальчиках покрыты одинаковым темно-малиновым лаком. Непреодолимая волна жары охватывает Упыря ниже пояса, словно голова и грудь, где сердце, заморозила смерть, а под языком выделяются кислые, кислые слюни.

Glam - Ding - A - Ling, - осыпаются осколки. Трамвай удаляется. Все затихает, но ненадолго. По осеннему небу пролетают три реактивных истребителя.

Рев их моторов заглушает звуки преступления. Коротким обрезком арматуры, подобранной им на свалке металлолома, где так потешно матюкался в прошлый вторник завхоз Осадчий, Песиголовец разбивает и второй ряд стекол.

Кубки перед его мысленным взором наполняются нечистотами и взрываются... На ликвидацию препятствий в виде осколков уходит не более сорока секунд. И вот, наконец, Марченко и Нагорный с небольшого разбега ударяют доскою плашмя об решетку так, что какашки летят в сумеречный кабинет директора, оскверняя каждый предмет на своем пути.

От спинки стула, по всей видимости из актового зала, мальчики избавляются за трансформаторной будкой, после чего, проникнув через отверстие в заборе на улицу Комарова, закуривают и слушают, как Упырь с заминкой разъясняет им смысл и необходимость только что осуществленного хулиганства: "Возможно, кому-то и покажется, что замысел с говном - это уже слишком, но мы - мы так не считаем. Сегодня мы с вами убедились, что на самом деле способны на все, или, блядь, почти совсем на все!" Разъегор и Марченко не возражают, хотя по их невозмутимому виду и можно заметить, что им случалось делать пакости и посерьезнее, чем метание кала директору на стол, но все-таки идейные мотивы Упыря, пока они находятся под его гипнозом, им явно по душе.

Докурив, трое друзей отправляются на автовокзал и покупают в буфете бутылку "Солнца в бокале" - "Солнце в левой вазе", как называет почему-то этот сорт вина опустившийся лабух Нос. Вспомнив про Носа, Упырь впервые за целый вечер смеется и широко улыбается; теперь в его лице заметно что-то ангелическое. Он любит Носа, несмотря на невыносимое поведение последнего в пьяном, как грязь, состоянии, и вообще, Нос - провокатор, вымогатель и вор, но он вдохновенно играет на рояле немецкие песенки типа "Венн ди зольдатен" или свою комбинированную околесицу, где есть слова "дойчлянд юбер аллес унд фашизмус хайль", и легко соглашается с самыми возмутительными теориями Упыря, типа Лунной.

Выпив вина, мальчики расслабляются и говорят уже в основном только о поп-музыке. Они, вообще-то, считают себя группой, но подлый директор не разрешает им репетировать в актовом зале, потому что он и так ненавидит каждого из них в отдельности, а уж втроем... Зато там репетируют тупые десятиклассники. Дрочат советский репертуар с неприятным народным двухголосием. Лабают на вечерах, стоя как ослы, жопами к морковного цвета Ленину.

Прежде чем еще раз приложиться к бутылке, Упырь, чтобы появился повод выпить, сообщает новость: "По "Голосу" Тамара Домбровская назвала Тину Тернер "американский Мик Джаггер", а последний её хит называется \'Sexy Ida\'". Песиголовец и его люди гордятся тем, что знают Тину, в ту пору еще абсолютно неизвестную жителям Украины.

"Хуй на рыло у нас разрешат так назвать вещь", - с горечью вставляет Марченко. Он тоже влюблен в бронзовенькую леди-соул, в её мокрые коротенькие платьица и лимонного цвета трусики. Да, Пошли Отольем пролил немало тинэйдж-спермы в свою низко привинченную раковину, мечтая о Тине. В его хате все предметы низкие из-за низких потолков - особенность хрущевских флетариков.

Между прочим, совсем недавно в "Крокодиле" напечатали отменного качества немаленький и цветной портрет Мика Джаггера. Под видом обсирания массовой культуры Запада делают "Роллингам" рекламу. Упырь к таким вещам относится с пониманием - везде есть наши люди. Он жалеет, что сразу не купил номеров 50, чтобы изготовить из вырезок один большой коллаж.

- Из одинаковых?! - недоумевает Марченко.

- А шо! - поддерживает Разъегор. - Такой стиль называется поп-арт!

Слышать такие подробности от Разъегора не удивительно, ведь его пахан - известный в городе барабанщик, освоивший школу Бадди Рича, еврей джентельменского вида в черных очках, человек остроумный и бывалый. Цену советской культуре он, конечно, знает, но Упыренка считает опасным экстремистом.

Песиголовца вновь подстерегает жгучее томление. Ему хочется поговорить про то, как он "занимался бы любовью" (еще одно выражение, подхваченное им в "ИЛ") с Тиной Тернер, но он не решается, опасается при болтливом дурносмехе Нагорном, сыне знаменитого Дон-Жуана Льва Нагорного. Еще он думает, ни Филайн, ни Нэнси Плант на Тину Тернер ни капли не похожи. В первую Упырь влюблен по самые свои саблеухие уши, а со второй ходит в кино - смотрит "Погоню" и "Только погибший ответит", а то и по кабакам, если Нэнси не гужбанит со взрослыми типами. Плаката тины у Вервольфа нема, однако есть один листок из немецкого "BRAVO", опять же, где Тина орет в микрофон, заламывая стойку-журавлик, похожую на беззащитный и приговоренный член, и одета в мокрый шелк на голое тело. Еще есть несколько вырезок из польской "Панорамы" - ч/б. "Панораму" по наводке Упыря покупает в "Интуристе" жирный Лифарь. Он дрочит в готическом окне туалета, давая силуэт Хичкока на матовом стекле. Все, на что хоть как-то можно подрочить, Лифарь вырезает себе в папку, а все рок-н-ролльное отдает Упыренку - такой у них договор.

Ни строгая и порочная Филайн, слегка сутулая и вымытая, ни длинноногая шумная Нэнси, залитая духами "Сигнатюр", от того, что ей некогда мыться между забухами и танцами, на тину Тернер не похожи. Если кто-то и похож на Тину, так это вульгарные, азиатского вида барышни на дешевых платформах, вроде уборщицы Зои, что один раз заорала "Вот, блядь, насрали, суки!" на весь коридор, но к ним Упыря не тянет.

Лучистое тепло "Солнца в левой вазе" делает мальчиков добрее, они совсем не возражают друг другу и не говорят Упырю, что его постоянное, назойливое стремление придавать их выходкам политический вид, его загадочная любовь к свастике и Мэнсону, к которому Марченко ревнует Упыря, им дико не нравится.

"Что они поймут", - думает любитель Гарри Глиттера с презрением, которому он вынужден мучительно сопротивляться, опасаясь остаться совсем один: "эти детеныши мещан и плебеев, если он расскажет им о своих сомнениях в правильном пути Америки, как, якобы, главного заступника жертв советской власти. Музыка там - да, трубовая. Но глядя на тупого президента Форда, Вервольф не может не отметить сходства того с Огуречиком, таким же тупицей, директором 25-ой школы, где учится Понос. Наш Леня смотрится куда обаятельней и естественнее этого "янки". Упыренок смутно догадывается, что начинает понимать какие-то более глубокие чем "Зиг Хайль!" вещи, которые, крепнет в его голове подозрение, сокрыты от понимания даже таких неглупых людей, как Нос или Лев Нагорный. Те же рожи! В лысого Форда, сменившего на президентском посту утконоса Никсона, недавно стреляла Линетт Элис Фромм по прозвищу "Сквики" - одна из верных Мэнсону девчат. Промахнулась. Подробности Упырь узнал из "ЛГ", её выписывает Лиана, мама Азизяна. Какое-то время, как всегда, он испытывал воодушевление, но затем, после того, как увидел неудачный снимок "Сквики" в "Панораме" - разочаровался. Девица на фото сильно напоминала культурных провинциальных чувих с претензиями, типа Лили Гудковой, подруги длинноногой Плант, что училась на музпеде. У Лили - салатные рейтузы. Упырь открыл это, когда пригласил Нэнси послушать первый в своей жизни западный диск - "Крик Любви" Джимми Хендрикса. Вместе с Нэнси приперлась и Лиля. Она много курила "Орбиту" и хвалила "до всерачки" группу "Чикаго" с её дудками, крякающими как гуси на хасидской ферме. Но этот визит Нэнси и Лили тема для отдельной новеллы. Джимми Упырю сделал Нойберг. "За четвертак в рассрочку" - как выражались тогда.

У неё страдальческое остренькое рыльце и салатные зимние трусы, как у Цветаевой. Цветаеву надо ненавидеть. Любить надо Запад - за порнографию, глэм-рок и черных сосок в белых афропариках и коротких коттоновых шортах типа "HotPants", на платформах с буханку нашего дешевого хлеба...

Около десяти вечера Упырь прощается со своими камерадами и направляется домой мимо стадика "Буревестник", потом мимо тюрьмы, напевая "Midnight rambler" Роллингов.

Пиу - Виу,

Виу - ту - ду, - со злостью мяучит "боттл-нэк".

Особенно хорошо у него получается подражать голосом губной гармошке. Ну и мимо пиздохранилища, куда бегают подсекать за бабами Лифарь, Елышевич и Кулдон, и где под видом дружинника свирепствует Жора-пидорас.

Утром Упырь идет в школу, как будто вчера вечером ничего не было. За ночь похолодало, и косматый дым из кирпичной трубы, похожей на дымоход лагерного крематория, стелится плотно и низко.

За знакомым читателю забором стоит Марченко и курит. Вид у него как следует продрочившейся, но не выспавшейся молодой особы.

"Труба начинает дыметь", - высказывает он свое обычное неглубокое замечание. Упырь морщится - люди попроще здесь вечно говорят неправильно. "Дыметь" вместо "дымить", "вопеть" вместо "вопить". Правильная речь Филайн, её какая-то развратная чопорность делают эту бледную леди стеллажей мучительно желанной. Поднимаясь по ступенькам и пересекая вестибюль с бюстом Ленина, Вервольф воображает Филайн без грима, без лака на пальцах рук и ног, и себя, покрывающего пиявочными поцелуями каждый квадратик её бледного и кофейного тела. Он чувствует, как "приказание кончить" и оргазм сливаются в его груди в одно: Филайн повелевает прогнуться и, сладострастно выгнув шею, испытать оргазм. В этот миг Филайн - это Песиголовец. И юноша исчезает из тусклой утробы школьного дома. Как и Шарль Бодлер, Упырь находил худобу более сексуальной, нежели чем пышность форм.

Во время большой перемены их вызывают к "дёрику", вернее Песиголовца и Марченко, потому что Нагорного вообще покамест в школе что-то не видно. Ребята догадываются, что причиной этому их злодеяние, но уверены в своей неуязвимости до такой степени, что ни о чем не договариваются, прежде чем переступить порог оскверненного ими же помещения.

Сильно несвежий после воскресного дня Николай Леонтьевич встречает их стоя. Значит, будет наступать на ноги - делает заключение Упырь. Обыкновенно, директор заносит руку будто бы для затрещины, но сам при этом норовит больно наступить на ногу своей жертве - провинившемуся ученику. Неприятный тип. Говорят, что он - бывший мент. Все мальчишки примерно после третьего класса называют милиционеров не иначе, как "менты". "Це - мент" - "это - милиционер", - будет по-украински, припоминает упырь шутку Носа и выбитые передние зубы этого пьяницы.

Как только этот Мошко появился в школе, сменив тучного Баранова по кличке Буржуй, того самого, что послевоенные старшеклассники раздели (ведь старшеклассникам было лет по тридцать) и заперли голого в телефонной будке, так с первых дней и начал выебываться. "Подними бумажечку" - "Так я ж не бросал!" - "А шо, я бросал?!"

Выбитое окно прикрыто синею шторой и плакатным щитом по гражданской обороне. Следов говна пока что не заметно. Видимо, здесь уже поработала негр - уборщица Зоя, та, что похожа на Тину Тернер, несчастная. "Вот, блядь, насрали суки!"

Надо сказать, что Николай Леонтьевич всегда если нервничает или злится, то становится необычайно подвижен. В прошлую зиму, например, когда совсем неожиданно для наших мест выпал обильный снег, Упырь и Пошли Отольем, тогда еще без Нагорного, додумались вытоптать на заднем дворе, так, чтобы это можно было прочитать с высоты второго этажа, гигантскими буквами: "Хуй соси, шеф!"

На другой день, утром, когда рассвело, все школьники толпились у окон и не верили своим глазам, вслух читая невиданной наглости лозунг "Хуй соси, шеф!".

Шеф - это одно из немногочисленных словечек, связанных с Западом, известное рогатым. По кинокомедии "Бриллиантовая рука". Или еще - "босс". "В 12 часов придет босс". ГДР-овский детектив. Ну и "Бей первым, Фредди!", разумеется, где все напоминают героев датского порно. О Западе знают немного. Он какой-то негероический в подаче "Голосняка", небалдежный. "Голос Америки" вот уже три года как перестали глушить. Такая же хуйня, как и журнал "Америка".

Много говорят о еврейской эмиграции как о чем-то эпохальном, и это только бесит. Секси Аня Малкина и нежная Алла Минц, Упырь уверен, никуда отсюда не уедут. Марченко любит Аню. А Аллу Вервольф встречал у кабаков. Она переросток.

Упырь знает больше других. Азизян утверждает, что Упырь читал Бакунина и Ницше. Фамилия Бакунин нравится Азизяну. Но что известно Николаю Леонтьевичу Мошко?

В тот окаянный для "дирёпы" день, когда граффити "Хуй соси, шеф!" было у всех на устах, прозвенел звонок на урок, но никто и не подумал отойти от окон. И вот, вдруг, откуда ни возьмись, в своем черном пиджачке, обильно посыпанном перхотью, во двор выскакивает "шеф" и, не обращая внимания на хохочущих за окнами детей, принимается в одинарик затаптывать трехметровые буквы. Выражение лица его в этот момент было как никогда зверским. Похоже было, что "шеф" танцует один из быстрых танцев середины 60-х. Похоже было, что на снегу вышивает негр. Джеймс Браун.

Увидев Брауна на видео Упырь тотчас припомнит и телодвижения разъяренного мужчины на снегу.

"Ты когда, гад такой, сделаешь подстрижку?" - глухо цедит, оскаливая прокуренные тютюном зубы, шеф и, скорыми шажками приблизившись к мальчикам, начинает наступать им на ноги.

"Ой-ой-ой", - нарочито громко взвизгивает Марченко и кривится. Песиголовец только подергивает подбородком и шарит глазами по стенам, где развешены разные вымпелы и грамоты.

"Кончает он от этого, что ли, седой идиот", - думает он об истерике с поплавком на лацкане.

Неожиданно его взгляд натыкается на то, о чем он как-то совсем забыл. Он надувает щеки и пихает: "Пошли. Отольем", - локтем под ребро, однако тот все еще ничего не замечает.

Директор шипит, подплясывает, и, видимо, памятуя милицейскую выучку, больно тычет носком лаковой туфли в голень. Николай Леонтьевич не подозревает, что за его спиной, на одном из кубков Упыренок успел разглядеть то, что просмотрела уборщица Зоя - присохший кусок какашки.

III.93 - I.99

Приключение пляжное и любовное

(Из записок Германа Львовича Черепнина).

В медлительном наступлении сумер...

В той медлительности, с какою тянутся сумерки в августе, с какою начинает чернеть поверхность реки и обозначается на ней мерцание от оживающих источников света, есть нечто магическое, сродни тому, что заставляет меня при виде будильника слышать его тиканье, несмотря на неподвижность стрелок.

Я продрог, переходя через мост, и едва не свалился в реку, напуганный дрезиною, промчавшейся как будто по прилавку в магазине игрушек.

Задумчивость постепенно сделалась моим неизменным состоянием, и томительное превращение дня в ночь очень способствовало моим меланхолическим мечтаниям... С приходом весны меня завораживала каждая почка, на кленовую ветвь, покрывшуюся листочками в окне я мог глядеть часами неотстанно, покуда не вспыхивал фонарь на перекрестке, и тогда я вытягивался на подоконнике и закрывал глаза...

Вечернее безлюдье на пляже радовало меня, и я вздохнул с облегчением спускаясь к берегу, чья пустынная полоска и поросшие травою подножия скал виднелись невдалеке.

Наступит пора, и цвет листвы изменится, небо станет пасмурным - да, да, эти банальные мысли постепенно овладели мною, и сладелая мечтательная тоска так нежно окутывала меня здесь - на песке; подле картинно изогнутых корней тополя, чье семя проросло, похоже, еще в годы оккупации.

Наступит сентябрь, и листва этого дерева станет опадать - мои годы тают, как, впрочем, и неожиданное наследство, так и не употребленное на путешествие в Италию. Колени и локти тяжелеют, веко обезображено синею веною, и я уже видел во сне, как Нэнси Синатра - покойница с гневом и недоумением смотрит на мой разинутый во сне рот и зажатую в руке железную челюсть. Сон - обезьяна смерти.

Мелкие камешки, осыпавшиеся по недолгой, но крутой и извилистой тропинке между скал, свалились в воду затоки - речные камешки не волнуют душу в отличие от морских - почти звонкий всплеск заставил меня взглянуть на вершину скалы...Морские голыши похожи на итальянские речения на устах кокеток, знавших лучшие времена: О, ао, а о е. Темный силуэт, темное лицо - свет заката очерчивал её фигуру со спины - она, казалось, была на каблуках - так она была стройна...Мне не под силу было отгадать черты её лица, но мне дьявольски хотелось, чтобы она спустилась ко мне... И тогда, точно услышав мое немое приглашение. Дама на гребне скалы ступила на каменную ступень, взмахнув оголенную рукой с разжатыми пальцами.

Нас разделяло озерцо - шлюзы на плотине отворили... Я вдруг почувствовал, что совсем еще светло, только зной исчез. Она перепрыгивала с камня на камень, и я подал ей руку, желая походить на Фрэда Астэра.

"Благодарю Вас", - несколько нарочито произнесла она, едва опираясь ладонью на мою ладонь, и, не сходя с камня, отбросила в песок башмачок, после чего оступилась в воду, и я увидел в воде небывало правильной формы пальцы её ноги, с ухоженными ногтями овальными. Они завораживали своей магической правильностью, они не обладали тем пиявочным безобразием, что заставляет потупив взор изучать вязкий асфальт. Я вспомнил об округленных боках медных брусочков - лото в тире, много лет назад - счастливый выстрел, и скользит по тросу сундучок, мошенничество хозяина только обостряло желание получить жалкий приз - кукольное сомбреро.

"Благодарю Вас", - нечто загадочное было в самих звуках её голоса, выразительных и, в тоже время, призрачных, подобно титрам в черно-белых психодрамах... Хэмфри Богарт посылает меня за второй бутылкой.

"Натали", - произнесла она, вторично пожав мою руку. "Натали", - повторил я. "Но не может быть, чтобы Вас звали Натали", - пробормотала Натали, опускаясь на колени и, стаскивая оранжевую майку с девизом какого-то темного клуба - хлопчатая ткань на мгновение закрыла ей лицо.

- Верно. Меня зовут Герман. Я не видел вас в прошлые дни.

- Здешний пляж - мое чистилище. У меня, увы, нет выбора. А про море - забудь, Натали, - грустно добавила она.

Её кожа была лишена той лезущей в глаза складчатости, что заставляет нас морщиться и вспоминать портреты динозавров, Элвис умел скрадывать полноту своими комбинезонами.

- Вы сейчас заплачете - вам слезы были бы спящему к лицу... Мне кажется, Вам жаль будет расставаться со мною? А я еще гадала - спускаться мне вниз или нет - Вы показались мне скорее брошенным похоронным цветком или карточной фигурой... Вам, наверно, здорово попало, когда вы маленький и одолеваемый вопросом, отчего стекло разлетается вдребезги, развеяли по воздуху пепел гадательной колоды вашей сестрицы.

- Я задумывался над этим, но в доме у нас не было ни карт, ни сестер. Вы не воображаете, какой я сентиментальный человек - мне нравится "при матовом свете Луны" смачивать лицо одеколоном и закуривать при этом сигарету; я перекладываю её в пластиковый пакетик из-под старых "Филип-Морис" - соединение двух ароматов дает мне драгоценную иллюзию "ночной жизни" года эдак 63-го... Если угодно, "миднайт ту сикс мэн" - это я. Тогдашние увеселительные места выглядят особенно трогательно, когда слушаешь ночь напролет Сэма Кука и Рики Нэльсона. Не очень здоровое занятие, но оно столь же необходимо мне, как и Ваши непостижимые упражнения - вы такая красивая... И по утрам, когда тени особенно бросаются в глаза и круги под глазами говорят об одиночестве, а не о поздних пиршествах.

- Поверьте мне, я рискую, выбрав такую личину, беседуя с Вами - все равно, что подвергнуть лицо пластической операции в связи с переходом в басурманскую веру. Вера - вот что важно, доверьтесь мне, и я расскажу Вам, где я был в этот день много лет назад - в день, когда умер Элвис!

- Завтра. На этом же месте.

Было уже совсем темно. Мы вышли на шоссе. Редкие дешевые авто проносились мимо - тяжкий запах деревенской снеди в их кабинах заставил меня содрогнуться. Наконец Натали остановила черный лимузин, чьи бока поблескивали точно зеркала, отразившие бархатное дно (брильянты исчезли) футляра.

Сначала её пальцы выскользнули, потом захлопнулась дверца, машина скользнула прочь, но мне не хотелось отпускать её. Она точно вампирьи клыки, каблуки её туфелек оказывались в моих пылающих ладонях, точно две рукоятки перколятора...

"Зачем я не позвал её в это кафе", - думал я, опрокидывая четвертую рюмку. "Твой кофе", - напомнил из-за стойки буфетчик, похожий на арабского инструктора.

"И вовсе не потому мне только казалось, что она на каблуках, так она стройна - высокие скулы, высокий подъем, и глаза той чудесной конфигурации, когда все кажется, что они глядят на тебя немного снизу вверх".

Воротясь домой, я принял ванну и, поглядев в окно, лег спать. Мне привиделась во сне моя новая знакомая.

... ... ...

Идея плавников связана с дневными призраками за занавескою.

"А Вы совсем никогда не плаваете - боитесь воды - точно вампиры зеркал. Я замечала, в движениях пловца есть что-то от жеста Дракулы, отмахнувшегося от зеркала... Мы с подружкою жили в Сен-Тропезе, рядом с отелем "Библос", море там скверное..." - "Ну не скверней воды, которой полощет рот вон та красотка." - "Ты уверен - она вообще чистит зубы? Я жду обещанного рассказа"... - с этими словами Натали бросилась в воду.

В то лето, памятное своими проливными дождями, мне редко случалось звонить себе же домой из автомата. Уезжая на море, я согласился приютить у себя в квартире знакомую художницу с подругою из Барановичей. Двух молодых разводок связывала особая дружба, что не ускользнуло бы от глаз "идейных" родителей художницы. Мне же было все равно. Из записки, оставленной в двери, я узнал, что "ключики" мои гости оставили у соседки сверху. Звали соседку Далила Аркадьевна. Коварство тогдашних китайских руководителей сделало бессмысленным её познания о театре теней, и вдова доставала себе хлеб кинокритикой. Далила Аркадьевна в отличие от нас, Натали, была убежденной гелиофобкой. Дряхлеющая рука в веснушках протянула мне ключи, два пальца в кричащем маникюре оправили рукав кимоно. Затем голос из мрачной прихожей сообщил: "Герман Львович... Геринька, я вам должна рассказать... Вы не знаете до сих пор (всхлип) - помните как лорд Гарри является утешать Дориана... Вчера умер Элвис Пресли... Ваш любимец".

Долгое пыльное стекло на площадке покрылось каплями дождя, а я стоял, пошатываясь, и накручивая на палец челку, будто намереваясь соорудить плачевный кок.

В спальне меня ожидали несколько заклеклых букетов, да обивка китайского шелка на кресле была проколота как будто ногтями, с полки исчезли "Розы Пиэрии", дезодоратор с шаром в горлышке валялся на ковре. Я откинул плед - розоватая простыня и наволочка были испачканы тушью для ресниц.

Лучезарная улыбка короля рок-н-ролла застыла на плакате, я провел пальцем по обложке пластинки - краезлатый пиджак заблестел ярче, но на пальце лишь осталась обыкновенная пыль. Дождь не утихал.

Тиканье часов за стеною я стал различать на третью ночь, однако позднее обнаружилось, что они ходят в тумбочке. Среди ночи я поглядел на циферблат - стрелки показывали без четверти два, и я поверил, на другой день они были на том же месте, хотя механизм издавал тиканье. Я говорю об этом не потому, что на Ваших часах тоже время, но к тому, что если кому-то вздумается написать обо мне роман (а в него, похоже, вошла героиня), то пусть эти часы в нем будут остановлены...

У нее были необыкновенно крепкие запястья - у этой пляжной помещицы, а на золоченых часиках отсутствовали цифры - циферблат представлял собою оголенный овал розоватого оттенка, аллегорически неопределенный, отстегивая их она приподнялась на локтях с такою негой, что мне послышался томный скрып пружин под парчевою драпировкой дивана, и пружинам этим тоже назначено отсчитывать мгновения - исполненные блаженного смысла, какой вливает в них любовь... "Итак сердце Элвиса перестало биться..." - "Увы и Вам - придется прервать свой рассказ - я хочу окунуться."

Сперва она испуганно отдернула ножку от горячего песка, но тот час же, нахмурившись, долгими шагами направилась к воде, взволнованной весьма кстати комендантским катером - с флагом. "От тяжелого металла до тяжелого песка - один шаг", - проговорил я, сдвигая на лоб невидимое канотье и взмахивая глазами на кабину для переодеваний, покрытую надписями вроде "Железная вдова", "Зи-Зи-Топ", "Ли Арон"... Громоздкая шутка оказалась погребенной под каскадом брызг, не вызвав хохота... Однажды, когда сон, наконец, снизошел на мою грешную голову, мне привиделось, что Элвис в свою очередь снизошел с плаката и движением руки послал медлительный парящий в свете прожектора малиновый шарф на плечи девушки, с которой я сидел в первом ряду - это было в Лас-Вегасе и лицо у нее было твое...

- У Вас сгорают плечи, - заметил я. Натали стояла спиною ко мне, широко расставив ноги, так широко, что был виден проплывающий мяч, и самозабвенно встряхивала волосы после купания, остриженные недавно, судя по белизне затылка (пагубной для рассудка своей двусмысленностью).

- Вы хотите, чтобы я легла? Какой Вы сострадательный. У молодого барина чуткое сердце.

- Я хочу, чтобы Вы дослушали - Ваше внимание внушает мне мысли о подвигах, делает меня героем - реакционному романтизму так их не хватает...

- Я и не думала Вас смутить настолько. А у Вас вправду много портретов Пресли? Подарите мне один?

- С удовольствием, если Вы не будете давить на нем абрикосы, как на обложке с вот этим польским судоремонтником.

- Как? Я не такая кретинка, чтобы не догадаться, что подобных подарков не дарят первой встречной. Вы мне понравились, и я буду, глядя на Короля рок-н-ролла отыскивать в его облике Ваши черты!

- А мне вот совсем не хочется видеть в Вашем образе ничьих черт, кроме Ваших.

- Когда Вы мне дорасскажете, и если история Ваша мне понравится, то я поцелую Вас. Или нет - лучше Вы поцелуете меня... Куда? Выберете сами. Между прочим я Вам не верю, когда Вы уверяете, что не видите во мне никого кроме меня самой, разве не пленял Ваше воображение образ некой универсальной дивы - Марлен Дитрих... С Вашей фантазией - а я уж и сама не знаю, не её ли плод я сама, это должно быть что-то небывало эротическое, - при этих словах она шлепнула ладонью по глянцевитой обложке, так, что абрикосовый сироп брызнул мне в глаза.

Я задернул штору и, помедлив мгновение в полумраке, направился к телефону.

По счастию вокруг наших ковриков не было не души. Неподалеку в гроте, заросшем кустарником с твердыми черными ягодами, проистекал родничок. Именно туда и направлялся, судя по измятой пластиковой бутылке, коренастый господин в белых парусиновых шортах. Все его туловище, особенно спина, было покрыто желтоватой растительностью, точно газон перед консульством чванливого княжества - впрочем, нет ни газона, ни консульства, ни княжества - откуда у таких возьмутся князья. В походе за водой его сопровождали две простоволосые первокурсницы в одинаково отвисших козырьках, с одинаковыми звездочками на шее - из темного дешевого металла, в единого фасона кошенилевых юбках, от нечастых стирок сохранивших свою гадючью синеву - т. е. индиго - но кошениль звучит злее - имею право.

Они приближались, косолапо и серьезно загребая песок, шевеля плоскими лопатками - полуевропейского вида существа, доступные для обозрения на всяком русском пляже. Чем они меня так раздражают - Натали тем временем выходила из воды - оранжевая в брызгах, в черном от влаги и солнца бикини... Трое заслонили её, а рыжий крепыш при виде Натали повернул голову, по-бараньи боднув воздух и, вздувая подзобок, отчего-то взвыл - коротко и утробно.

Натали подошла ко мне и встала так, точно я был её тенью, несколько капель воды упали мне на колени, но не на губы, как мне того хотелось...

- Среда уродов - ничтожнее выглядят только калеки, - Натали надув щеки изумленно выпучила глаза и тотчас расхохоталась, беспощадно и безбожно, как будто мы расстреляли целый прицеп заложников.

Я выпустил из рук края штор и отошел от окна. Взгляд мой упал на телефон. Смехотворное ничтожество моих приятелей - о, им не трудно будет внушить горечь утраты - заставило меня поежиться - нет, меня передернуло - так говорят? Я остановился на Слезе и Азизяне. Протерев трубку салфеткой, я принялся набирать номер.

В винную лавку вели деревянные ступеньки, пьющие люди вытоптали их настолько, что своею поверхностью они напоминали более хозяйственное мыло, пену из которого добывают щеткой.

Покуда хозяйка очищала бутылки от опилок куском влажной форменки, я пристально всматривался в нишу соседнего дома. Строение было обречено - выбитые стекла, истошное зияние крыльца. В нише, ныне пустой, стоял некогда любимец моего детства гипсовый казак с пузатым пистолетом и короткими шпорами на невысоких сапогах. Перейдя через дорогу, мы скрылись в развалинах, я мельком заглянул в нишу, где нутро, защищенное от измороси, сохранило белезну, и разглядел на дне среди папирос и клочьев нехорошей ваты две проволочки - все, что осталось от запорожца.

У Вас не бывает чувства, когда Вам возвращают похищенную вещь оскверненной, испорченной, что перед Вами двойник-уродец, злая копия, и что все вокруг - и похитители, и сыщики - звенья тотального заговора?

Какое-то время я молча расхаживал из угла в угол по полу из крепкой древесины, не издававшей скрипа, наконец, Слеза почтительно вручил мне откупоренное вино, я отошел к окну и, словно откинув жестом руки небывалую занавеску, нарушил молчание следующими словами: "Сердце Элвиса перестало биться. Король мертв. И найдутся наверняка сугубо злые среди меерхольдовых арапчат, которые вознамерятся явить свету и другого ложного мертвеца - искусство Элвиса, его дар, богатство и высоту его духа. Посмеют ли они умертвить без спросу и нашу любовь к усопшему - это уже зависит от нас с вами, господа... Не позволим стервятникам зоблить богатырское тело", - при этих словах я опрокинул себе в рот "Оксамит Украины", едва не выбив о горлышко зубы...

Натали, начавшая безудержно хохотать на "меерхольдовых арапчатах", внезапно смолкла и пристально поглядела мне в глаза, приподняв дымчатые очки в тонкой оправе. Я смущенно наблюдал, как она катает мизинцем ноги выкатившееся из сумки яблоко, и вот - утопила в песке. "Ответьте мне, Натали, а вот вчерашнего дня Вы искупались и, одолевая воду, выходили на берег, а мимо шествовали, ну те, зверьки - переселенцы и пушистый, зобастый в шортах - мне показалось, он Вас узнал и испугался. Вы не знакомы?

- Знакомы? Как будто нет, хотя я где-то его видела - у Тарковского или у Очкаленко, что, впрочем, одно и тоже.

Идея акульих плавников неразрывно связана с понятием (появлением) дневных призраков за занавеской.

- Я не акула, мой дорогой, и плаваю не в поисках пропитания, а ради удовольствия, какое нахожу в привычной стройности, и слушаю Вас из удовольствия, так что бросьте свои неповоротливые сравнения и рассказывайте про Элвиса и его гунявых антиподов - мне нравится Ваша свирепость.

- Мне тоже, - в неблагонадежных глазках Азизяна холодное чванство нацмена и подспудное злорадство сменило мечтательную подслеповатость рукоблудия, но в глазах Слезы стояли искренние слезы - вещество для меня редкое, ибо подлинные скорби обучают нас сдержанности.

Принимая из моих рук вино, откровенный Слеза прежде осушил бутылку до дна, после чего сказал: "Верно! Пускай окаянная немочь с немытыми волосами навязывает белому человеку свой пинкфлойд, пускай фриппы и заппы - эти свидригайловские писаришки мостачат свой убогий авангард, мы, т. е. ты, Герман, и я Эдвиса не забудем и не променяем ни за что на свете. Станица за станицей идут на нас они, приляжем за бойницы, раздуем фитили".

Тоска съедает душу не потому только, что ушел из мира еще молодой певец, всегда стемившийся быть хорошим примером - трезвенник смолоду, отчизнолюбец каких поискать - тоскливо от того, что унылый дух не отступает и гудит - во время, во время.

Громоздкие романисты чуют конец света, но они похожи на вымерающих ящеров... Однако разве ящер и любая иная Божия тварь, исчезающая с лица земли, менее достойна сочувствия из-за своих костяных наростов и размеров.

Когда в дребезжащем салоне автобуса из чьего-нибудь рта вырывается вздох и через обоняние отзывается в Вашей памяти - чем? Постылым букетцем из пищи, духов, табачок, что Вам мешает взбеситься? То, что в нездоровом воздухе, изошедшем изо рта некрасивой пассажирки, тот же уровень тепла, что согревало Вас в обстоятельствах самых романтических... Но у Вас, Натали, дыхание необычайно легкое и благоуханное, то самое дыхание, что должно быть у дриад и привидений!

- "Дриада" - всего лишь дэзик в наше время, - немного сонно произнесла Натали, и я понял, что сегодняшнее наше свидание скоро закончится, - "а выходцы с того света", - тут она запнулась и, чудно откинув голову, подалась всем телом назад, почти касаясь лопатками песка - и замерла в такой позе даже бездыханно.

Далеко заполночь брэнди и ананасовый сок помогли сну одолеть меня, и я заснул с чувством благодарности и именем "Натали" на губах.

День выдался теплый, но облачный. От того обычные купальщики предпочитали играть в мяч, судя по фасонам купальников и по схожести выговора, это были две супружеские пары и друг детства. Вода отступила, и по возникшей полоске мокрого песка, оставляя неглубокие следы, неторопко прошел уборщик с кожаной кисою - совсем еще крепкий старик - бритый, с седым густым волосом, похожий и на малоросса и на грека. Ему на встречу двигался темный силуэт, так получилось, что мяч шлепнулся в песок прямо у ног фигуры - выбросив ноги, точно баядера в волшебном фонаре, она (я узнал Натали) послала резиновый снаряд точно в руки благодарного игрока.

Я уже привык к тому, что черты её лица обозначались не сразу - её невозможно было узнать издалека иначе, как по безупречно очерченной фигуре.

- В раннем отрочестве, Натали, я считал наипостыднейшим событием нашего века Нюрнбергский процесс (я знал, что от такого признания Ваши глаза вспыхнут еще ярче, чем пылали они, когда светили мессершмитами и юнкерсами улетавшим в оскверненную испарениями неполноценных ночь).

- Побойтесь Бога - в искусственном цыганском теноре едва ли не больше мужества и самобытности, чем во всей "люфтваффе".

- Когда я пытаюсь сказать Вам что-нибудь лестное, язык мой начинает вести себя капризно, очень капризно - это, правда, но ведь и Поль Анка, признаваясь в любви к Дайане, сперва от избытка неясности сумел издать свои восемь "О!" Их так и печатали потом в советских фельетонах.

В задумчивости и жеманно поджав губы, Натали написала на песке магическое кольцо:

- И что же, Анка нашел в дальнейшем что-то лучшее?

- Ну да! Позднее он пел: "Я так...я так люблю тебя" и число гласных "О" сократилось до пяти.

- Гениально! Мы как будто изучаем последнюю реплику утопающего.

- Знаете, меня ужасает мысль об ужине (со мной учился переросток Бужин, он являлся на занятия с папкой, промасленной как блин от жирной выпечки, позднее он стал моряком). Но я знаю, как угнетающе действует на собеседника голод. Моя привязанность к коньяку из приобретений новейших, я приписываю это одиночеству. Вам, наверно, случалось отмечать, что в коллективах предпочитают напитки дешевых видов?

- Что ты говоришь, неужели коллективы так безнравственны? Уведи меня куда-нибудь...

Я чувствовал, как голова моя идет кругом, когда она надевала выгоревшую на солнце полосатую сорочку с трогательными выточками и пуговками на воротнике, точно я перехожу по камням горный поток - "НАЙЭГРА", прочел я на флажке, приподнятом соском.

В баре при национальном парке было пусто и прохладно, отсутствовали пицца и воздушные пирожки, по радио играл румынский оркестр.

- Я равнодушна знаете к чему - ко спасению окружающей среды, - заявила Натали, указывая соломинкою на "иссиня-бордовое" облако фабричного дыма, нависшее на другом берегу. - Дамы, беспощадные к собственной коже, не могут искренне любить живую природу.

Безупречная голубизна сегодняшнего неба превращала нас в персонажей из мелодрамы, отснятой, видимо, в Испании Франко - надежнейшей из диктатур.

Но точно сгусток крови в аквариуме облако смога рассасывалось, опускаясь все ниже и ниже, и вот уже тень окутала скамью под двумя акациями, на которой я часто сижу в сентябре и слушаю дробное постукивание темных семян в стручках при порывах еще теплого ветра. Их особенно много на верхушках, и если их, разломив медного цвета стручок, высыпать на ладонь, они блестят. "Всякому случалось быть влюбленным в кого-то, и что-то подсказывает моему сердцу, что мой "некто" - это Вы...". Я почти шепотом напевал эти слова, глядя на легкий румянец, покрывавший её щеки...

Мелодрама в моей памяти ожила, не вытеснив воспоминания о дне смерти Элвиса, но просвечивая точно палимпсест. Немое зрелище, ибо ценилась в кино только музыка - никто не запоминал диалогов, также сквозил анилиновый декорум сквозь Элвиса - я отчетливо различал огромную радиолу в плотницкой квартире Слезы и пение, пение, как просвечивает сквозь холстинковое полотно тело Натали.

- Добрый день, это я, Бланка, - напомнила Натали. - Вы о чем задумались? Забыли свои приключения 16-го августа?

Я вышел на тонкий, как будто из картона, балкон с рюмкою перцовой в руке. На мгновение взгляд замешкался на лице, отразившемся в стекле балконной двери - раскрасневшемся, с испуганно-недовольными глазами. Дождь, едва накрапывавший днем, превратился в подлинный ливень. Гремел гром, и частые молнии своими вспышками озаряли причудливое шествие на проспекте, свидетелем которого оказался я. Цирковые кони ступали шагом, сверкая мокрыми боками. На наездниках были надеты дождевики. Фургоны, покрытые яркими фамилиями и плоскими фигурами арлекинов, тяжело поворачивали колеса, катили по блестящему асфальту. Мне вдруг почудилось, что я все еще в телефонной будке, и единственным правдивым событием этого дня является дождь. Словом, я протрезвел.

- Моя бабушка уморительно могла пересказывать разные нэповские анекдоты про котят в цилиндре. Я охотно жертвовала вечеринками старшеклассников ради её историй.

Я стоял на балконе, точно как на свернутом ковре у окна, и тщетно пытаешься глядя на асфальт, нанести на него узор ковра... Молния осветила и мою перцовую - на площади было пусто. Я повернул голову и увидел на шкапе с потускневшею полировкою и похожими на коконы пыльными фужерами стакан для салфеток, а оттуда выглядывал циркуль, надетый на карандаш. Мои руки были обнажены - рубашка осталась в соседней комнате, я вообразил как розовеет она, наброшенная на абажур, как розовым цветом наливается, готовая скатиться, капля пота на лбу верного Слезы... Кровь сочилась даже не из всех букв, то место, где я прокалывал точку над "i" вспухло. Как мне хотелось, чтобы ливень обернулся "ведьминой кровью" - женская фигура без лица, съезжающая по перилам, точно мчащаяся на помеле, и догадка во взоре при словах "кровь", и песок из фильмографии Руди Валентино.

Мы выбрались из такси в тот безрадостный час, когда рестораны покидало хмельное общество, хорошие господа ловили машины. Можно было видеть луну в клочьях облаков, стремительно разгоняемых ветром.

В девице, поставившей голенастую ногу на гранитный осколок с фамилией какого-то хирурга, чтобы застегнуть хитрый ремешок туфельки, я признал знакомую Нину Нитце. Смелыми шагами я приблизился к ней и трагическим шепотом сообщил ей о смерти... Потом показал ей свое траурное увечье. Девица Нитце не поняла в чем дело и долго щелкала то и дело гаснувшим на ветру "ронсоном", похоже, заржавленным. Наконец ей удалось разглядеть надпись на моей изуродованной руке: "Девицу тебе следует завести, Гершон, девицу, Гари, и танцевать с нею боп, тексас-хоп, эль-атусси, или как ты мне пел: филли дог, бэби, ду зе филли дог - у тебя получается, не бзди..." (Милый юноша, я вынуждена прервать Вас! Какая досада - похоже, я забыла на пляже свои часы, те самые - с пустым циферблатом, надо бежать)... Я огляделся вокруг, как будто "девица" скрывается где-то рядом, но увидел лишь удаляющиеся гусиным шагом - брызги во все стороны, Слезу и Азизяна. Они маршировали мимо безразличных бражников, время от времени разрезая влажный воздух ночи гитлеровским салютом. Я поднес к губам рюмку, но она оказалась пустой --опустело и плетеное кресло напротив. Моя очаровательная слушательница исчезла. И - Боже! Я словно очнулся от гипнотического сна, и смысл слов о забытых часах ошеломил меня. Едва избежав неразборчивого бампера продуктовой машины, я, что есть мочи, пустился бежать к пляжу...

. . . . . . . . .

- Вы не встречали здесь молодую женщину в полотняных брючках, с короткою стрижкою, очень грациозно умевшую перешагивать с камня на камень? С огромными гелиотропными очесами? - я нес Бог знает что, выбалтывая приметы своей спутницы седовласому старику-уборщику.

- Несчастный парень, - произнес старик, как будто представляя меня далеким игрокам в мяч (наверное, тот самый, что проплывал мимо нас, когда Натали, покачивая бедрами, отряхивала влагу...). - Он, должно быть, крепко влюблен в ту злосчастную красотку - инструктора с приборостроительной базы, что оскользнулась вон на той скале четвертого дня и разбилась насмерть - она за плетешок, было, ухватилась, бедняжка, да плетешок не выдержал - она его в руке зажала, вон оттуда, - и он проткнул воздух своим заостреным жезлом для сбора бумажек, - Да вы не туда смотрите, хлопче!

Но мне уже безразлично было, куда смотреть - в потускневшее небо без боли в глазах или на уже черную поверхность озерца и камни, по которым Натали шагнула мне навстречу без отражения в воде.

CIRCA \'83-85

ЗАПИСКИ БЕЛОГО ОТРЕБЬЯ

Как в украинских инкубаторах сволочей, где отсасывает само у себя надкостный гной поколение, которому вечно за 50, постоянно отстающее лет на 30, и которому никогда не было меньше 38-и, когда нация "читается как яйца", и они чувствуют ответственность, когда 6 миллиардов срак почти синхронно отсераются в ямки, дыры и углы планеты. Шесть миллиардов жоп.

Расти Дэй получил свою порцию свинца уже в 80-е. Но о нем не поют, как о спортсменах в синих шапочках в Мюнхене. Trouble boys расстреляли и сына. Расти Дэй честно торговал наркотиками. "Gave just those who needed" - как он сам пел в 71-м году в некорректной пьесе о наркоистерии и либеральном терроре: "Похоже, единственный, кто в этом мире ничего не видит - это Любовь". Очередной drug-burn унес жизнь дьявольски мощного певца и нехорошего человека. Из тех, о ком переспрашивают: "Шо?"

Мировое сообщество серет в унисон. Как будто фальцеты "Бич Бойз" звучат замедленно в десятки раз. Караоке корректного отсерания становится нужной вещью в хибарах, где журчит и падает из хороших людей. Отец уже постарел, дочь стремительно стареет. Дедушка "пошел кормить червей". "Жиды неплохие люди". Костя Беляев - Петроний, Арбитр Некорректного. Яхта без экипажа дрейфует в Кривой Бухте, по радио доносится голос Беляева: Да, но этой пиратской станции не существует уже 30 лет. "I don`t know what it is, but it makes the dead stand up & walk". И сам хозяин, радио-хулиган, давно умер - он часто выпивал, стоя на причале-поплавке, к которому со времен гибели в автокатастрофе Соледад Миранды не приставал ни один катер. "Соледад Миранда", яхта без экипажа, дрейфует в масленистой воде Кривой Бухты.

Подлее хохлов нема. За сосками еще можно иногда наблюдать - в них есть подлость, стремление объебать, изменить внешность, но фраера не представляют интереса. Что может рассказать мне козел-осеменитель, оплачивающий брызгалки против вони мочи, шпаклевку от угрей, спецсало для гнойников. Тени и тушь, чтобы ее чичи, похожие на прозрачные бадейки с носками, как на иконах, казались больше, чем есть на самом деле: Как яйца дохлого хорвата?!

Тяжелый духан мотающих по ослиному головами малороссов, банты на макушках, похожий на блесну "холокауст сурвайвер", лупающий глазами, черномазые овцеебы - всех этих тварей объединяет одно: они ничего не знают, кто такой Костя Беляев, Игорь Эренбург, Александр Шеваловский, Владимир ("Я и мой сосед Хаим") Шандриков. GHOST RIDERS IN THE SKY, ПОД ТВЕРДЬЮ ИМПЕРИИ ЗЛА, ТРУБАДУРЫ АББАТСТВА ЗЕМНЫХ РАДОСТЕЙ.

Тайфуны с женскими именами выламывают не те кресты, не те деревья. Стихийные бедствия тоже начинают темнить, как будто получают инструкции от забивающих вонь духами антропозоонов из Флориды. Скоро, кто-то знает, катастрофы и Валькирии начнут изучать дорожные знаки, эти иконы безрогих сынишек в ползунках - значит собираются сдавать на права. Машина нужна ветру, как настоящему колдуну компьютер. Сову видать по полету.

Скорбно прогуливаясь среди поваленных деревьев в дымке июльского утра, я с восторгом оказался свидетелем поимки Совою зазевавшейся Белки. Хищник беззвучно погрузил в зверка свои когти и шевеля крыльями скрылся в дремучем лесу. Птеродактиль утащил азербайджанца в Мелитополе. В сторону Лимана полетел.

Чтобы стихии вели себя, как следует, наверно необходимо, чтобы повесился на веревке от колокола какой-нибудь дьякон или пресвитер. На кладбище повесился, как отец Томас в картине "Зомби, повешенный за яйца".

И тогда зашевелится ил. Угольная поземка, точно пепел по столу, метнется по бетонным пустырям автостоянок, а из-под дубовой листвы выглянут головы непереваренных рыбами утопленников, и запоют "живые песняры": "Врата Ада отворены". Нет такого скальпа, который не сняла бы пятерня Зомби.

"He touched me", - поет Элвис, и мы верим ему.

"He touched me" - "он меня потрогал": Бу-у:

Нет, отец, не в богадельню, а в Кирилловку! В сумасшедший дом, ты меня знаешь, отец!

Кирилловка, которой Дружников пугает Андрея Файта существует. Это край света, царство скорлуп на берегу Азовского моря. В этих водах катаболизм мочи содействует образованию мочи неведомых рас, а на пляже, как носки на линолиуме, валяются рабочие. Украинский акцент швыряет бычков на крючки, старики с удочками сморкаются глистами в соленую воду, где их тут же глотает рыба. Холерный вибрион не оставляет ведра без поноса. И если туберкулез уложил в могилу вашего Валентина, вам не хуй делать повстречать в Кирилловке нового Олежку, и капли пота с его лба, внушающего отвращение курсанту СС, и доверие инструктору НАТО, будут падать в озера пота, скопившегося в ваших ключицах, когда ваша бабушка долго, точно вонючий хиппи свои стихи, будет рассказывать про "ночные расстрелы евреев", которые ей пришлось наблюдать из окна экспресса, через Одессу увозившего ее с подругами на работу в Райх. Должников отвозят в лес, содомизируют, привязывают к скатам и облив бензином зажигают Олимпийский Огонь (и в этом огне едва не сгорел Сермяга).

Я находился в Кирилловке однажды летом: оказался в Кирилловке по дешевке, но с законной беременной тварью. Целыми днями, невзирая на жарищу, понос и отсутствие тени, думал, как бы ее забить до смерти, суку, Саласпилс ебаный на третьем месяце. Но потом четко осознал, что это, несмотря на вдовство и бездетность, пять, а то и больше лет в Кирилловке, плюс уколы и кормление, типа "Я вас умоляю". Не пойдет.

Сосед-рабочий с казачьим профилем просил веник - "погонять пауков". Сам похожий на двуногого паука, турецкий мутант с усами и губой, припухшей от пиздогрызанья (а может и от вафлеглотанья, qien sabe?), как кухонный ежик от хозяйственного мыла. Честный рабочий-богомол с одной импортной пластинкой "Румынское танго". Кирилловка - тупиковый пляж, где лето напролет журчат короткие фонтаны поноса, бьющие вглубь. Страх перед решетками и санитарами победил мое желание забить до смерти тонконогую мышь с отрастающим на дрожжах моих соплей животом. Страх подарил мне свободу. Понос, глумясь над кровообразованием наполняет вены труб, а рабочие какают.

KIDDY FUCK

Эрекцию можно убить как похмелье. Я с интересом, как третьеклассник, которому объясняют зачем следует избегать дядей, говорящих: "Та шо тебе - жопы жалко?" - прослушивал "Survival of the Fitties", забытую пластинку Amboy Dukes, подарок Алекса Керви, когда зазвонил телефон: На проводе Жидляндия. "Ершалаим, Ершалаим: Езжай к своим: И пой им". Говорит Soror Pannihis. Мы обсудили наркоистерию - почему бы не употреблять синтетические наркотики отродью тех, кого они собственноручно мордой в сковороду на огне натыкать не могут. Если папи и мами нюхали ушами пиздоротых актеров из Ленинграда, то те, кого они навалили, тоже должны быть опьянены. Я видел даже фотку, где Дуремар Сахаров держит стопку. Курчатов, его доминатор, мазался прямо в бороду. В моей жизни нет взрослого родственника, которому я не успел наплевать в лицо. Кроме папы Саладдина, албанского подданого, потому что я его так и не увидел. Поэтому я не нарколыга.

Истерия вокруг детского порно. Руки прочь от Гарри Глиттера! - ревут оборотни и вервольфы. Dream Police хочет отнять у несовершеннолетних право и власть околдовывать старших, повелевать старшими, губить старших без возврата. И все это ради благополучия их сорокалетних крылатых яиц. По закону только старая взрослая манда может щелкать своим сизым кошельком и закатывать свои beady eyes. Однако науке известны целые человеческие касты, где KIDDY FUCK соседствует с молитвами и юдофилией - это украинцы и прикованные к инвалидным коляскам несчастные. Эти всегда готовы ебать и надкусывать. "Женщина и Дьявол - это пол мира", - говорил Сер Пеладан. "THANK HEAVEN FOR LITTLE GIRLS" - пел Морис Шевалье. "У нас в песочнице лазила голенькая девочка", - так начинался первый анекдот, услышанный мною из преступных уст Азизяна.

####

In the heat of the night. Летний кабак, июльская ночь. One way ticket. Семь сорок. Позови меня с собой. Let it be (!!! Это, блядь, это-то бабушкино повидло из сизой грелки кому понадобилось?!): Потом какая-то, как всегда неприлично ущербная кавказская поебень, какой-то овечий галоп, потом one way ticket. Никто из Белого Отребья, из тех, чьи дети корчатся и не могут заснуть на потных простынях. Никто из тех, чьи дочери будут отсасывать у заказчиков овечьего галопа: к их глоткам и кишкам прилипнет турецкая резина, как кожа американских астронавтов к потолку их капсулы. Никто из Белого Отребья не "польет керосином и не сожжет эту сволочь". Не огорчит их родителей с ужимками пингвинов и сусликов.

Есть города, презренной фауне которых, похоже, всегда по 60: Они отстают лет на 25, и им никогда не было меньше сорока - политкорректное моральное большинство. Как будто их носили в животе лет по 15. Прятали, опасаясь избиения младенцев, но не забывали дарить зародышам золото.

Вот почему мне в отрочестве и детстве было глубоко безразлично 6 или 6000000 евреев ликвидировали немцы, и 10 или 10 000 000 малороссов вымерло в результате "искусственного голода", и в самом ли деле гестапо расстреляло футбольную команду в Киеве, и сколько драгоценных польских офицеров было убрано в Катыни. Жаль, что не все.

Первая запись Майкла Мойнихана носила название "USE HUMANS INSTEAD".

#####

Никто не хочет умирать для церкви, когда на дачу уже провели отопление. Все хотят оставаться постоянно хорошими, как профессиональные юноши в поп-музыке. И только иногда, очень плохо, фальшиво, как женский оргазм, играть плохих.

#####

- Чтобы выучить глагол - надо лбом ударить в пол.

- Ефим Чеповецкий. "Крылатая Звезда".

#####

- Отчего скажи, сестрица,

У тебя пизда искрится.

- Тарковский.

Никто не говорит Дьяволу спасибо. Они долго еще будут разлагаться и капризничать. И молиться.

С такой последовательностью этим лицемерам только и остается, шевеля растительностью, выдумывать, закатывая BEADY RED EYES: Этот ус мне наклеил сам Леон Дегрель, а Дегрелю его лично наклеил сам Адольф.

Так что неважно, кто, кого и сколько ликвидировал. А то плохо, что не всех. Все здесь.

Поэтому питать гордые иллюзии насчет нац. Принадлежности так же глупо, как гордиться собственными детьми (он - неплохой парнишка, она - смышленная девчонка), или - родителями. Неизвестно, что со стороны похабнее смотрится. С левой стороны кладбища на скалах, мимо которых катит свои воды Днепр. Река Фараонов, Кости Беляева и Яноша Кооша.

Голос Беляева попал в меня как бомба в склад боеприпасов, и я взорвался на Walpurgis Nacht `70. Я сам был бомбой и ящиками со снарядами. Нечто похожее описано в "Дневнике наркомана - злого духа" у Краули. Костя Беляев, в инфернальном паспорте у которого в графе подданство стоит "Тhelema".

Богатство Костиных интонаций, кружащий голову символизм его оговорок ("да уж, это точно"), словно пароль, бросаемый ветераном оккультной войны новым поколениям "Артистического Анэнэрбэ": "Exceed!"

#####

Судьбу затравленных масс будут решать Бабуин Бабуинов, Макак Макаков, при участии Гамадрила Гамадрилова и Обезьяны Обезьянов. Причем все в каракулевых перчатках. Герб мирового сообщества кормовых пород - потное пятно от задницы на сидении западного авто.

#####

В конце XX-го века новая инквизиция (по возрасту это те, у кого из дохлой кишки побежала не одна моча где-то в эпоху "Пинк Флойд") вводит уголовное наказание за геометрические фигуры. Они оказывается, обладают колдовской силой. Дурно влияют на рассудок и сны.

Как насчет преследования Лох-Несского монстра? Вдруг он вылезет и накакает на ковер Голгофы Евсеевны, столько натерпевшейся от геометрических фигур? Или на ковер незаменимого Гамадрила Гамадрилова, но это уже в горах; или поест черненьких братиков и сестричек, которых наши мертвые белые дети якобы любят, причем до слез:

Что тут можно сказать? Поздравляем вас с очередной победой над фашистской сволочью, товарищи. Какую-либо другую сволочь вам не победить, судя по вашему внешнему виду беременной выдры уже никогда. Кишка тонка. Но - "широка кишка моя родная".

#####

Все подорожает, если Аллах не возражает. Мухамедов - человек Березы, но он также и человек Аллаха. Но может и Береза человек Аллаха? Или - Аллах человек Березы?!

#####

Русская идея, ее цена остается прежней - 7`40. Нет, "гаражный рок" никогда не был моей (cup of:abomination) чашей мерзостей земных. Это вихрастых вебсерферов, пылких НБ, клыкастых телемитов, пытливых ситуационистов с челюстью отвисшей, как люк мусоропровода, и глазами цвета и выпуклости яиц добермана, легко вывести из равновесия звуками. Стертую личность легче всего загримировать под крепкого человека.

#####

Следите за мыслями.

Особенно, когда поете.

И особенно, когда объявляете.

Ну и когда берете, тоже.

И когда пьете:

Особенно, допиваете:

Конечно, за всем не уследишь.

Но стремиться к этому - надо!

#####

ПОЙДУ, ПЕРЕМОТАЮ.

П О Д С Т Е Р Е Г А Т Е Л Ь

"Две неподвижные идеи не могут

существовать в нравственной природе,

также как два тела в физическом мире

не могут занимать одно и тоже место".

Пиковая дама

Уважаемый издатель!

Помня о некогда связывавших нас приятельских отношениях, я решился послать Вам эту рукопись, которая, как мне кажется, проливает свет на некоторые из потаеннейших закоулков души современного человека. Уповаю на Ваше терпеливое и благосклонное любопытство - благо манускрипт невелик. Обстоятельства мое таковы, что я не сумел нанять машинистку и вынужден был переписывать сочинение от руки. Полагаю, что Вы не забыли мой почерк.

Здесь, думаю, следует вкратце рассказать о том, каким путем рукопись попала ко мне. Это случилось в августе минувшего года, когда я путешествовал по Украине, сперва при археологах, помогая им в раскопках скифских курганов, а после и самостоятельно, благодаря заработанным деньгам.

Непогода вынудила меня остаться на ночлег в поселке Черемншина. Поужинав трескою горячего копчения, я не ожидал, что проснусь от тяжелейшего приступа аллергии. Схожий припадок уже привел меня на больничную койку, сразу же после окончания школы. Если Вы помните, именно он и помешал отметить нам Ваше зачисление на филологический факультет столичного университета. Итак, мне суждено было по меньшей мере неделю глотать хлористый кальций и проч. : в районной лечебнице. Библиотечка этого жалкого заведения состояла из старомодного шкафа с выбитыми стеклами, хранившего шашечные доски без шашек, подшивку "Спутника кинозрителя", испещренные торопливой руганью кроссворды. Вдруг мне бросилась в глаза потрепанная тетрадь, похожая на дневник педнаблюдений директора нашей с Вами школы Мещанинова Энгельса Викторовича. Мало-помалу я оказался всецело поглощен чтением страниц, испещренных переменчивым почерком.

Мне не легко было уяснить сначала, что же за фантазия разворачивается передо мной - то ли это дневник, а может быть проба пера неизвестного сочинителя, тем более что текст был покрыт исправлениями, целые абзацы были вымараны, а от нескольких листов остались одни зубчатые края.

Неделю позже, выходя за ворота больницы, я уносил в чемоданчике бережно упакованную тетрадь. Путешествую я по старинки, с саквояжем, не люблю всякие подвесные сумки или эдакие шотландские мочеприемники. Надеюсь, и Вы в Вашем органе не жалуете это чужебесие. Расспросы медсестры о возможном владельце или авторе закончились обещанием миловидной девушки позвонить, как только она снарядится в город к портнихе.

По возвращении на квартиру я сразу же принялся "репейник вычищать" на манускрипте. Насколько мне это удалось, судите, господин редактор, сами.

Надеюсь все же, что необычное это повествование покажется Вам интересным и достойным помещения в издаваемом Вами журнале.

Автобус качнулся и, раздавив колесом солнечный диск в колхозной луже, покатил по зернистой грязи. Изношенные его внутренности - не дребезжать: Никого не огорчило мое желание идти пешком. Реквизитор. Существо, похоже зачатое в кривом зеркале, нарывало, нарывало покамест родичи не угладили бока.

Семейство Носферату угнездилось в кабине и Чашников, парторг труппы, отрывисто приказал шоферу: "Заводи, Абдулла, поехали!" Выездной спектакль работали без антрактов. Абдулла в узорчатом свитере напоминал Боба Дилана. Э, нет! Лучше я воздержусь от описаний и, попросту шагая по трассе, напомню сам себе о пережитом потрясении. Я себе гуляю. Вниз по матери:

Фамилия моей матери была Пужникова (воробьи слетаются клевать просыпавшиеся семечки; чем это он проколол себе карман - актер Кампов? Или урод реквизитор так остервенилась моим присутствием, что выбросила заодно с лушпайками и несъеденные?), она помешалась на величии и славе третьего рейха, отчего любила приписывать себе в родню покойных ныне Астангова, Околовича, Мосли. Матушкины симпатии едва не погубили меня: будучи шести лет отроду, я мелком нарисовал на ладони зловещего паука и, хлопая по спинам игроков в домино запечатлел на их спинах символ арийского господства. В четвертом классе мое предложение было зачитано на собрании: "Заказывайте изделия из кожи и костей - абажуры, ридикюли, парусники".

Они все - актеришки: Впрочем, "актеришек" оставили в гостинице попригляднее с запущенным бассейном во дворе. Случались ли вам заглядывать в жилище тех, кто добывает пропитание постановками - сколько гвоздей вколочено в стены, и что на них весит!

Они вынимали, точнее высовывали свои паспорта, как будто их выкупили из Аушвица заокеанские филантропы - так кокетливо называют фабрику смерти перемещенные лица. А и пусть - чудесная лужайка, скрипачи, которым, увы, суждено после концерта уйти с пустыми кошелками, а рядом уже повис в небе черный, черный липкий дым. "Обыкновенный фашизм" был моим любимым зрелищем в детские годы, а вовсе не капитан Тенкеш. Никаких скрипок - Рики Нельсон, Пэт Бун1, вот музычка для мещанского геноцида - обволакивающая ушеса стерильная патока, в то время как человеческие козенаки оклеивались бы смертной испариной, прежде чем уйти дымом в вечную пошлятину мученичества.

А вот мой новый знакомый произносит Нельзон (ударение на "О"). Бабушка у него проживает в Махнограде, и когда внук, бывало, слушал Фараонов, старенькой хохлушке чудилось "Гуляй-поле" вместо Вулли-Булли2.

Что до меня, то я потерял счет припадкам, представляя себя на месте Нестора Ивановича в экранизации "Сестер Берри". Как же лихо палит он из маузеров и близняток, восседая в козырбатском своем убранстве на ярмарочной карусели, да прикрикивая: "Швыдче, швыдче!"

Напиши мне, мама, в Египет3.

"Не удивительно, что чудаки. Тоскующие по прошлому, скверно обутые деревенщики ничего иного слышать не хотят, кроме чернокожих певцов фирмы "Атлантие", позднее отданной на откуп гадам вроде Лед Зеппелин, когда, по словам Дилана, "Пейсы гуляли с ветром"4. И то правда, те, кто любят и помнят молодого Джо Текса встают на пути не чаще (то есть никто), чем альбиносы, негры - негативы в закрытом городе, мастера стула и тому подобные диковинки. А вы им ветриоль в пиво. Ветриоль можно было бы и достать".

Из дневника Станислава Ружникова.

Вы о чем? - скептически поднимала лунообразные брови моя бабушка, одинаково презиравшая и Гуляй-поле, и Фараонов, и Пражские события, и последнего государя за малый, якобы, рост, когда случалось просить у нее ломтик ананаса: "Не жалко, а убывает". Именно, именно убывает пространство - желоб времени у меня как будто уже и нет, чтобы рассказать с чего это началось. Когда частью моей жизни стал поганый голос.

В детстве моей любимой и единственной игрою был "Полет на луну". Мамины воздыхатели охотно соглашались быть моими соперниками, такое это было тупое развлечение. Я не горевал по детскому бильярду, похожему на доску для разделывания неважной рыбицы. Каких только зверей не предлагалось убить при помощи серого ядрышка! Там были нарисованы и слепой крот, и кумушка-лиса, и бурый медведь, и даже зверь Линкс, тот что "по сказкам имеет столь острый взор, что несколько аршин землю прозирает". Губить животных, даже на картинках - еще ничего!

Полет на Луну представлял собою прямую расчисленную линию на картонке под цвет ночного неба. Играли при помощи двух фишек и кубика: цифра "сто" в черном квадрате была проштемпелевана на желтом кружке Гекаты. Меня никто не называет Эндимионом, видимо оттого, что всех латинистов все тот же немец поубивал: Полет на Луну - нет нужды представлять читателям полет на Луну. Вон она бледнеет и бледнеет в утреннем небе, готовая исчезнуть, как монетка на ладони фокусника.

"Часы и карта Октября" - таково название брошюры с картинками, ее подарила мне мама и ужасно стыдилась потом своего подарка - до такой степени, что через год поднесла мне "Кроткую", выпущенную отдельным изданием в Москве. Ну а меня поселить отдельно никак нельзя, это уж - заговейся. Придется делить ночлег с господами водителями, и не автобуса, а грузовиков. Они много разъезжают, и от того у них всегда имеется дефицитный одеколон в перчаточном отделении", - такие вычурные мысли одолевали меня. Когда я переступил порог номера в гостинице без названия. А рассказываю я об этом, чтобы не возникло недоразумения - кто же кроме меня самого может знать, о чем я думал? Разве что чернявый бутафор. Мой сосед по сидению в автобусе. Он ехал не снимая круглой шляпы, беспрерывно курил короткие сигаретки и, не выговаривая букву "з", бранил что-то, кажется Православие, противопоставляя истинной вере буддизм. Сощурив добрые глазки, он время от времени снимал очки и подолгу утюжил желтыми пальцами кожу на переносице.

Погода в нашей местности в такую пору всюду одинакова. Да я и не справлюсь с описанием природы - много ли ее довелось повидать мне за двадцать лет. На моих глазах исчезли летучие мыши, чертившие небо над дворовой агитплощадкой. Последнего ежа в своей жизни я видел мертвого на тропинки, ведущей к Днепру. Не то камнем его прибили, не то от каблука принял смерть несчастный зверек. На той же агитплощадке вывешивали подстреленных из рогатки воробьев. В книжке о событиях октябрьских была уйма вывесок со старой орфографией. Вот и я пожалел в душе, что не пощадила эпоха на ветхом особнячке, где мне предстояло жить, что-нибудь подобное. Пошастали и по его лестницам бутафоры, только вместо круглых шляп их грязные головы покрывали черные кожаные картузы, такие же и у ангелов ада в петушиной Калифорнии, но с красным пятиконечным клещом.

Один из шоферов, тот что брил усы и бороду, поразительно напоминал Акима Тамирова. Это имя я прочел у Сэлинджера - навязали пронырливые иллюминаты. Однажды на каникулах я задремал на пляже и мне приснился Альфавиль, другой, тот что моложе, носил черные усы и розовую майку, сложения при этом был атлетического, что не мешало ему издавать во сне жалобные стоны. Бодрствуя же, оба в моем присутствии большею частью помалкивали.

Вместо будильника на стенке был повешен репродуктор. Графин, плафон и гардероб - вот и все убранство, стоит ли тратить слова и время на их описание? Постройка, как я уже отмечал, была по виду дореволюционная, гражданской архитектуры, добавил бы я, если бы знал, что это такое.

Спектакли, предназначенные взрослому зрителю, шли во дворце культуры. Я же колесил по деревням в вертепами для малышей. Приступая ко дню, я умывался холодной водой, затем спускался в игрушечный вестибюль, где сбоку от прилавка портье находился "Буфет" - не больше того буфета, что стоит у меня на кухне. После пережитого она так далека, что пламя горелки на кухонной плите кажется мне ненастоящим, как огонек зажигалки, той, что подносит к ноздре Ролана Быкова агент ЦРУ Гребан в "Мертвом сезоне".

Неопрятная огорожа осталась за спиной, и я вышел за околицу. Настанет миг, я обернусь, и сельцо, осчастливленное сказкой какого-то Горнффельда, испепелится, разделив судьбу библейского Содома. Нет - Содом-то на колесах укатил, вот что. Не одного содомита увез!

Таких буфетов было три на весь Яшвиль (ударение на "я") - в скудные послевоенные годы. Один у судьи, другой у мэра, а третий достался моему деду. Итак, я без стука пролезал в шкаф и завтракал бутылкою пива. Стаканом сметаны и четвертью черного хлеба, а уж после выходил на крыльцо и дожидался автобуса.

Просыпался я от звуков гимна. Лежа в темноте и недвижности, я начинал различать сперва очертания мебели, потом мой взгляд останавливался на радиоточке: звучит гимн, и прилипают к стенам декольте и фраки в трепете оттого, что Лазарь поднял голову и медленно встает, прокалывая мертвенный воздух бледными пальцами, а одеяло сползает с холодной груди:

Вскоре шоферы обзавелись подругами и стали гнушаться казенным ночлегом. На четвертый день гастролей я проснулся и по особенной тишине понял, что нахожусь один. Выпростав ноги из-под одеяла я замер в ожидании - пускай грянут духовые, а тогда уже пойду к умывальникам и в буфет - гробницу святой Цецилии. Подозрительно долгое безмолвие вывело меня из терпения. Я поднялся и потрогал шнур питания, но тот же выпустил его и пошел в коридор.

Бирюза небесного купола радует меня - путника, достигшего вершины холма. Мне словно проложили к утомленным векам смоченный в студеной воде платок. Взбираясь на гору, я почувствовал, как что-то ужалило меня в бедро. Помянув не то Бога, не то черта, как это бывает с людьми крепкими телесно, но с измученной душою, я облокотился на "сам не видит, а дорогу указывает" и вынул из кармана штанов сапожный ножик. Ну конечно - я позаимствовал ножик у монтировщиков, чтобы заменить раздавленную ногой актрисы Банновой (ударение на первое "о") вилку. Лезвие поблескивало на солнце не хуже зеркала, но не отражало ничего в отличие от жемчужной поверхности пруда, вырытого у подножия холма. Скверный асфальт перехлестывал возвышенности подобно точильному ремню в парикмахерской на улице Ивана Франко (ударение на "о"), где в былые лета вас могли выбрить еще трофейной бритвой. Опять щетина отросла, как же я тут обнеряшился всего за три недели! А ведь при гостинице имеется цирюльня. Не за коим ходить в парикмахерскую, да и едва ли там будут рады такому клиенту. Вот, пожалуйста - ножик, шоссе и пруд. Погляди, как по-весеннему шумит камыш, зыблемый ветерком, а вскорости закишат в зеленой водице и циклопы, и дафнии. Одно тревожит - не сторожит этот водоем какой-нибудь писатель-сибиряк, и фауна его беззащитна, как и мой рассудок, культивирующий хаос.

Из дневника Станислава Ружникова:

Третьего дня я застал Софью в неожиданной позе, и в еще более неожиданном наряде - она лежала на кушетке навзничь, раскинув руки, распахнув складчатый халат, открывающий грудь, затянутую в хлопчатую майку с изображением мертвой головы.

- Я думала угодить тебе, только и всего.

- Чудесно! Только я не Лиза Муромская, чтобы "торчать" от масонских символов. Странно, многие виды бабочек имеют узор на крыльях, позволяющий им сливаться с корой деревьев. Но с какою поверхностью должна иметь сходство "Мертвая голова".

- А она к вам бывает: влетает?

- Да, в Приазовье один раз залетели две - очень страшно, во-первых, они большие:

Направляясь к раковине с китайской миской в руке, я едва не выронил ее от омерзения, но то, что я принял было за змейку, оказалось пустой веточкой смородины в лужице сока на дне. И тогда я заметил, что около дымохода сидят две мертвые головы.

Как они ненавидят меня! Как будто во мне соединились все наиболее противные им характеры: пьяненький мастеровой - пустосвят, извечный Аман в унтерофицерском мундире. В наши просвещенные времена венчание - редкость. Угробят они меня, так что и зеркало ко рту подносить не придется.

Асфальт быстро светлеет после короткого дождя, стволы деревьев черны от влаги. В клубах испарений шагает по тротуару мальчик. Обе его руки заполнены тортом, изготовленным по случаю: гряди же голубица - ненавистная картина.

Она говорит, что отъезд неизбежен: Более того, она уверяет, что не сможет задержаться здесь даже на неделю, на три дня. В понедельник пойду, пожалуй, предложу свои услуги театралам. Хотя, конечно же, это "лихачи второго сорта, наглые и беспощадные". Черт с ним, только бы забыть, уехать.

Моя мать без стеснения упивалась идеей враждебного окружения. Помню, я пил чай на балконе, когда раздался звук, будто бросили об пол жестянку. "Кто у тебя в комнате?" - истерически закричала мать. "Какая разница кто, я не маленький, мамаша", - ответил я, повышая голос. "У тебя что там, окно распялено, не смей туда ходить, не смей!" На следующий день выяснилось, что в чулане сорвало крышку с огурцов. Двумя пальцами я поднял ее с пола и прикрыл бутыль.

Я готов был взяться за ручку, но меня опередили. Дверь распахнулась, пропуская нездорового вида командировочного, который, придерживая шляпу и о чем-то причитая себе под нос, поплелся в направлении мне неведомом, и скрылся за углом. Тотчас же после его исчезновения мною овладел страх, кровь ударила мне в лицо. Я осознал тогда: кто-то такой же неприметный, чужой желает моей гибели.

В номере я разделся и лег под одеяло. Сегодня утром я проснулся затемно. В ожидании гимна я тщетно пытался увлечь себя какой-нибудь грезой. И вот в то самое мгновение, когда я убедился, что не засну больше, в комнате раздался голос. Он звучал неуверенно и глухо, как говорят непривычные к звукозаписи люди при включении магнитофона, но вместе с тем отчетливо: "Одеяло: чем-то воняет: не пойму чем, чем:"

Случалось ли вам задумываться над почерком, каким бывают написаны признания в отхожих местах, на стадионах или при летних кинотеатрах? Таков синтаксис и этой фразы, знакомой мне "не пойму чем". Имейте в виду, с этого дня я оказался лишен возможности слушать гимн.

Обеды я брал в молочной столовой на главной улице. Два дня спустя, уже в плену у заклинателя, я замешкался с тарелкой рисового супа, едва отойдя от кассы. Моих ушей достигли дребезжащие звуки, под монотонный бой по струнам носовой и совестливый голосок сетовал: "И в школе, и дома они тебя бьют, ненавидят, если ты умен, и презирают, если глуп". Ах, вот оно что! В эфире панихида по "рабочему парню из Ливерпуля". Должно быть, не на шутку удружил он своим плакальщикам, если так скорбит по нем нечистая сила. Иль забыли, что за битломан сидит в тюрьме Сент-Квентин? Мэнсону и "чужая головушка - полушка, да и своя шейка - копейка". Как известно, напевы проборчатого очкарика весьма вдохновляюще подействовали на мэнсоновских девиц и повлекли за собой памятную резню в квартале Беверли-Хиллз. Первейшая поклонница Мэнсона Мэри Браун служила, если память мне не изменяет, библиотекарем. Уж не в Бердянске ли выдали ей диплом? Стараниями Валентина Зорина одна из баллад Мэнсона прозвучала в сокращенном виде и по нашему телевидению. По облику Чарли - ярко выраженный полтинник-провинциал. Откуда же у него такая жажда крови? Всероссийская желтая пыль, не многовато ли ее скопилось в половиках театров-студий?

Прокурор Буглиози рассказывает следующую быль: "В бытность мою обвинителем на суде по делу об убийстве Шеррон Тейт как-то раз взглянул я на часы и увидел, что они стали. Тут же я поймал на себе ехидный и пристальный взгляд подсудимого Мэнсона".

Один из грязных подносов бесшумно скользнул вниз, увлекая за собой остальные. И в их грохоте потонул голос Джона Леннона.

"Бархатное подполье культивирует хаос".

В детстве меня мучили загадочные письма из подводной лодки, от подводника. О них часто рассказывала Екатерина Ростовцева, старшая сестра моего отца. "Здравствуйте, дорогие мой! - видите, он "й" здесь написал, - сливы ваши пропали, а груши так и сяк дошли, так что мы вооружились ложками:" Я недоумевал и от этого еще сильнее не любил и подводные лодки, и флотских офицеров, которые, выйдя в отставку, спиваются, меняют женщин и становятся невыносимыми скандалистами-приживальщиками.

Сам-то я светловолос. Мой папа якобы провел часы невиннейшего младенчества на черных галифе офицера СС, при этом умудрился оценить отменное качество сукна, о чем любил вспоминать, пропустив рюмочку в начале мая. Будучи зачат при этом уже после Победы. Тем не менее, при помощи этой вздорной выдумки он сумел покорить сердце Клавдии Егоровны Ружниковой, медалистки и мечтательницы.

Но вернемся в бархатное подполье. Долго ли я пролежал в недвижимости, запустив пальцы в простыню, не помню. Мои глаза были зажмурены в надежде, что, раскрыв их, я окажусь у себя в спальне, увижу желтый письменный стол с двумя яблочными огрызками на нем, и третье яблоко увижу, надкушенное с того боку, где розовое пятнышко.

В дверь номера постучали, и голос Комарика, подловатого малого из машинистов сцены, обратился ко мне: "Автобус стоит, ребята обижаются!" "Обождут", - со злобой разжались мои челюсти.

Кошмар можно было бы забыть без труда, кабы не въедливое химическим карандашом - вот как на посылочном ящике - вписанное содержание фразы, некогда вышедшее из моих собственных уст. Пароль в потустороннее: "Бархатное подполье культивирует хаос".

Внизу я обратил внимание на диван, явно знавший лучшие времена. Наверно его надежные пружины и помогли скоротать ночь тому командировочному ипохондрику, что столкнулся со мной третьего дня.

"А что если я заговорю со своим устрашителем?" - рассуждал я, сидя на тряском заднем сидении. Надо, надо его остепенить: "Вам недолго придется говорить загадками!" Как-то он будет мне отвечать. Однако, если такое не прекратится, я сбегу, пожалуй, в приемную на старый диван. Между прочим я осмотрел репродуктор - ящичек оказался пуст. Динамик, детали - все утащил невидимый оратор или его сообщники. Но кому выгодно запугивать осведомленностью какого-то осветителя без положения в обществе, без родственных связей? Минули десять дней гастрольной жизни, и я уверился, что всякие домогания лицезреть подлого диктатора напрасны. Вообразить его я не в состоянии, слишком близко бормочет эта вражья сила, она как будто часть моей души. Пузырчатый глист, поселившийся у меня под черепом. Временами сволочонок виделся мне кем-то вроде тех, кого долгие годы мы отличали только по выговору - комментатором иновещательного радио. В эфире народов много - всех не переслушаешь, быть может и пузырчатый паразит получил доступ к микрофону.

"Пацаны обижаются, понял?! Тягаем, тягаем ящики за тебя, а чтобы забухать с ребятами - ты жмешься", - упрекнул меня при погрузке Вадик Белкин, смазливый наглец, недавно из армии. "Забухать?" - передразнил я его, а про себя подумал: "Сочиняешь свои песенки, и сочиняй, крыса". Он сам признавался, что напевает на стометровой ленточке им самим придуманные произведения: любовь - вновь, нежность - безбрежность, промежность, а потом посылает записи по условленному адресу, где их оценивают такие же умоокраденные. "За-бу-хать", - повторил я, наблюдая, как тускнеют его оливковые глазки за неутомимым ожиданием похвалы. Увы, у начинающих сочинителей, лицедеев, мазилок органы зрения увлажняются именно так.

Тем не менее, вечером того же дня я купил бутылку дорогой водки и, не снимая пальто и шапки, заглянул к ним в номер.

Окно было отворено, но тотчас же с шумом захлопнулось сквозняком. Мне почудился удар гонга. Приметив на круглом столе латунный поднос с напитками, я степенно поставил туда и свою бутылку.

"О, Славик! Славик: О!" - одобрительно зашумел один из грузчиков, плешивый облом, связанный с разными лихими людишками в рыжих шапках, и тут же обратился к своему любимчику сочинителю: "Что, раскрутил пацанчика на забух (ударение на "а"), да?" "Та, что, я же без понтов: Стасик, братан, не бери в голову", - пристыженно забормотал тот.

Пожимая руки всему собранию поочередно, я встретил незнакомого мне гостя. Он поразил меня сходством с Джонни Холлидеем, несмотря на средний рост и редеющие волосы. На вид ему забралось уже под сорок вроде бы, но я замечал, что такие ребята, проведшие немало времени на пляже в шестидесятые годы и, будучи вдобавок откормлены транзисторным рогом изобилия в смысле твиста и мэдисона (уверяю вас, разница между двумя танцами им известна), способны подолгу сохранять иллюзорную молодцеватость.

Едва ли Алексей Смолий, главный звукооператор здешнего дворца, намекал на свою похожесть на Холлидея именно своим нынешним подружкам, но то, что годков эдак пятнадцать тому он об этом помнил неустанно, виднелось в самой его позе, в самой повадке вертеть в пальцах бокал с "Пивденнобугским". Уважаю таких орлов. Не изменив Родине, не оскорбляя разум самиздатом, они доказали, что Литтл Тони и Роберто Карлос не признают границ. Буду ли я выглядеть так же, как Смолий, если доживу до его лет? Вскоре монтировщики отправились разбирать декорации. И мы остались допивать втроем - я, мой новый знакомый и Валентин, опрятный пьяница-силач, в прошлом (сия повесть не лжива) охранявший наше посольство в Тегеране.

Захмелев в полпьяна, мы без усилий распознали друг в друге почитателей старого материала, и продолжили попойку уже с песнями. То обстоятельство, что сходство с французским идолом от меня не ускользнуло, окончательно расположило почтенного радиста в мою сторону. А мое признание в любви к Бич Бойз и Джан энд Дин даже повлекло за собою тост в честь "Станислава, который всему цену знает". Эх, приятно было вспомнить тех самых Джан энд Дин, наивных и жизнерадостных Джан энд Дин, воспевших с "береговыми ребятами" заодно простые радости Калифорнийского побережья: серфинг, романтические привязанности под рокот прибоя и бесконечное лето, еще не оскверненное ордою хиппующего хамья. Они, конечно, при помощи ЛСД сокрушили тьму предрассудков, но и добродетель не пощадили, своротили с корнем. Не говоря уже о несносной вони, сопровождающей повсеместно "детей-цветов". "Точно", - одобрительно подскакивал молодой сердцем Смолий (ударение на "и"), слушая мои наветы, из сокровенных, тех, что у публики именуются граничащими с мракобесием.

"О Джимми Хендрикс - этот "цыган без лошади" глумился с эстрады над "пляжной музыкой", а сам-то, сам, будучи не в силах одолеть шквал блевотины, захлебнулся на коврике, в отеле, посолиднее, Алексей, чем мы втроем здесь принимаем. Валентин Сидорович, налейте, не в обиду:"

"Неукротимая в тебе ораторская сила, и откуда, ее бы в народ", - удивлялся Валентин Сидорович, разливая остаток. Мне необходимо было "отвязаться", ведь впереди была ночь, и ее одиночество могло быть прервано только словами невидимого поганца: "Бархатное подполье культивирует хаос".

Перед сном я зашел в туалетную комнату, где, нагнув голову над раковиной, долго ополаскивал водою лицо. Когда я выпрямился и посмотрел в зеркало, там мне привиделась мастерская моего попутчика-бутафора. Он играл в шахматы с посетителем, сидя боком к фанерной перегородке, на которой висел портрет императорский семьи. Посетитель был так же, как и царь, бородат. Я провел ладонью по мокрой щеке, и видение растворилось в одноцветной клетчатости кафеля. Как это я умудрился оставить дома бритву, крем? Завтра же побреюсь в парикмахерской внизу.

--------------------------------------------------------------------------------

СОФЬЯ И ЗОНТИК

На Софье были надеты военного пошива сапоги с высокою шнуровкой (у ее родни в городе желтого дьявола недурной вкус), волосы она спрятала под тонкую вязаную шапочку черного цвета. Теперь ее покрывала мерцающая изморозь. На бульваре было темно, и фонари внизу на набережной освещали только ее длинные ноги. Пребывая в полумраке, лицо Софьи казалось хищным и непроницаемым, а бледность ее кожи скрывала биение потусторонней жизни. Мы, такие притихшие, стали спускаться к воде по каменной лестнице без украшений. Река уже начала покрываться льдом у берега. Отражения фонарей на противоположной стороне ложились на воду заостренными осколками. Софья выпустила мою руку, и в каком-то упоении принялась скалывать каблуком намерзшую ледяную кромку. Восхищенный ее яростью, я молча наблюдал, опершись на вкопанный криво пивной столик. По-прежнему не говоря ни слова, она подошла ко мне и, едва заметно отдав честь, опустилась на мое колено, затянутое в коричневую кожу. Я стал целовать ее губы, нос с горбинкою, холодные щеки, а она только нервно покачивала головой. Электрический свет на той стороне, казалось, удлинил свои отблески. Мои руки обнимали ее.

Внезапно странное волнение, незнакомое доселе, пронзительное ощущение бездны охватило меня - то мои пальцы сжались на костяной рукоятки софьиного зонтика, который она, трогая пальцами мои веки, держала у себя между ног.

Подросток ловким жестом опустил на воду воздушный матрац и тотчас же лег на него, взявшись руками за края - я узнал эти руки, они несли праздничный торт, обильно политый сливочным кремом. Но матрац не слушался своего мучителя и продолжал изгибаться, почти на двое переламываясь на волнах:

"Эй, Лу Рид! Лу! Гонолулу-лулу (оба слова - ударение на первое "у")!!!" - я выкрикнул, точно сперва записали на одной скорости, а проигрывают на другой, более медленной, причем прежняя запись слышна: "Бархат: культ: хаос:" Сквозь сон я догадался, что он уже здесь. Он здесь с тех пор, как похерен гимн в моем узилище. Как в моем номере перестал по трансляции в 6 утра звучать гимн СССР.

"Шостакович, выпрыгни из окна", - предлагали консерваторы на митинге в Алабаме. Что ж, когда-то и я рассуждал: "Давно настало время чинно и опрятно самоистребиться. Но мы разучились хоронить себя, не оставляя следов".

Когда прекратил свое существование "матильдин двор" - сад за дощатым забором, в котором я никогда не бывал? Как известно, судьбой сада распорядились Розенкрейцеры, выкупившие его у Матильды, выжившей из ума. Деревья срубили, но и ограду сломали тоже. До растений мне было мало нужды. Единственное, что вспоминаю, так это тополь у помойки. Когда его спилили, я взбесился и написал в Лигу защиты природы жалобу, закончив ее словами Лужина: "одной из главнейших обязанностей наших". Было мне тогда десять лет. Когда же любители розы и креста развоевали забор, открыв тем самым мне дорогу в таинственный двор Матильды, я был уже в том возрасте, когда мальчики донашивают красный галстук.

Архитектор из Литвы, приглашенный нарочно, появлялся на строительстве в пелерине с застежкой в виде эсеровских рук: Что-то посветило с улицы в окно, и я заметил, как мои руки поверх одеяла принимают невольно положение, сходное с тем, что было на застежке у зодчего. Я полюбил бродить по остову воздвигаемого здания, преодолевая свойственный мне страх высоты. Я взбирался по зияющим пролетам лестниц без перил и подолгу стоял в пустых проемах окон и дверей, с жадностью подставляя тело воздушным потокам, что выветривают мало-помалу, распыляют пастельный прах моих воспоминаний. Признаюсь - рассказ о Розенкрейцерах в дальнейшем избавил меня от тягот солдатчины. Вы понимаете, на что я намекаю. Доктора были поражены.

Итак, я не намерен выкидываться из окна, да и едва ли это мне поможет. Ведь меня поселили на втором этаже, а кто проживает на третьем, я не знаю и знать:

"Руженцов!" - дверь распахнулась, и меня стали с бранью торопить на выезд.

"Я отказываюсь от целебного воздействия ветров перемен и нахожу зловоние, несомое ими, нестерпимым. Мне куда больше по душе кабинетная вентиляция газовых камер. Она, по крайней мере, не таит угрозы воспоминаниям, выполненным пастелью, моим героическим мечтаниям на задворках попкультуры. Я отказываю вам в праве называться людьми и - отказываюсь тем самым от собственного будущего". Что еще можно возразить гадюке, выгнавшей меня из постели.

С недавних пор меня преследует подозрение, что я умерщвляю каждого, с кем поговорил по душам, ради возможности, вызнав взгляды собеседника, общаться с ним в дальнейшем без риска. Если даже это и есть "провинциальное развлечение", то очень нездоровое. Малоросский акцент делает всех на одно лицо, и это еще одно препятствие на пути воссоздания портрета того, чей голос будто, избежав чудесным образом посмертной немоты, призван напоминать мне мои же собственные высказывания, сделанные, несмотря на мою молодость, достаточно давно и при весьма немногочисленных свидетелях.

Провинциальные смерти вместе с "голосами мертвецов" вызывают у меня тошноту как аплодисменты в кинозале, также и забываются. Ведь я ни капли не украинофоб в отличие от родителей Софьи. Георгий Кониский, атаман Корж, Шевченко, наконец - любимы мною беззаветно и от души. А мой нынешний товарищ Алексей? Разве он не украинец?

Примечательно, что не только физиономия, стать, происхождение, но и половые приметы моего "глядя из Лондона" как будто не волнуют меня до сих пор. Кто оно такое? Воронья красавица с холмиком на трикотаже или некий мальчонка эдакий, с первого взгляда не угадаешь. Губатенький, стриженый бобрикам, - мужичок, грушевидная шейка. Ноги обуты в ботиночки на ватине со змейкою, вшитою посередке. Стоит подле крана, когда уборщик выплескивает ведро воды, на плиточном полу появляются водяные знаки, и опасливо поджимая ногу, чтобы не замочить, мальчик выдает себя. Прекратить маскарад.

Вот я предпочел корчам мимикрии прямой путь - по шоссе, погнушался тем кис-кис-кис, каким приманивает грешника костлявая жница. Вот он - "киевский шлях", каким идет убивать агронома Лещука агент Бережной: "Ты что так долго не открывал?" У тебя там кто-нибудь есть?

Как воин-завоеватель, как выносливый офицер, направив жизненные соки в нужное русло, я сумел мобилизовать на марш-бросок всю свою мощь, а, видимо, нелегко преобразовать судорогу в гусиный шаг. Гусиным шагом (переложив нож в боковой карман) я пролагаю безупречно прямую линию на карте Яшвильской (ударение на "я") области.

Пройдут годы, и посольство в киргизских шапках проедет мимо на своих выносливых малорослых лошадках, пораженное величием гранитного фрица, который будет стоять здесь, как было задумано, опираясь на меч!

В ансамбле, чье название преследует меня, более всего обращает внимание своим уродством Мо Такер, плоскогрудая недомерка, понуждаемая короткотелостью выбивать однообразный рисунок "стояка" (ударение на "а"), так у нас именуют положение тела в пространстве при поедании пирожков не сидя. Меланхоличный Лу Рид чеканно выговаривал свои банальнейшие стихи, а не в меру носатый для сына шахтера Джон Кейл тянул нищего на скрипище. Затем Лу и Стерлинг принимались смыкать свои гитары, культивируя хаос - и вот такой самодеятельностью я изволил упиваться, шокируя даже Софью, привычную к низкопоклонству.

Лу Рид - вот загадка, до чего же похож на актера Шалевича, а Стерлинг Моррисон (не путайте с кабаном из Дорз) - на Цветаеву, остриженную "под глэчик" (ударение на "э"). Впрочем, на нее многие похожие, слишком многие!

Такие Зюзюшки, как Морин Такер, имеют обыкновение появляться словно из-под земли, когда вы стоите за чашкой кофе в смердящей очереди. Приблизится такая возгря (ударение на "я") и просится вперед "пирожна (ударение на "о") купить", а вы, не глядя в глаза, где соседствуют тушь и закись, но цапнув зло ее грязные пальцы в штампованных пластиковых туфлях, пропускаете гадину.

И только лишь после примечаете, что на протяжении всего эпизода за вашим малодушием злорадно наблюдал какой-то андрогин, забравшийся на подоконник и выстукивающий пяткой по фанере рисунок, похожий на барабаны Вельвет Андеграунд.

Конец первой части

--------------------------------------------------------------------------------

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

"Западный мир в том виде, в каком он существует сегодня, не таит в себе ни тени соблазна для меня. Он понятен мне и близок только во снах наяву - это предсказуемая и стерильная область, нечто сродни гофмановским княжествам, процветающая благодаря самоограничению. Нынешний Запад, в особенности его американизированные части, мне отвратителен".

Из дневника Ружникова.

Погода стояла пасмурная, прорехи меж темно-синих туч сочились тусклым светом. Было два часа пополудни. Я вдыхал вместе с воздухом какую-то весеннюю тревогу, распыленную в его прозрачном для глаз веществе и оттого бесцветном. Всю ночь дул теплый ветер, он растопил пузырчатую корку на тротуаре, и вымощенная камнем дорога обнажилась. Камень показался мне чрезвычайно мелким, как будто я смотрю на мостовую с третьего этажа. С деревьев покрикивали малочисленные скворцы, прилетевшие расклевывать зиму. Они сидели на мокрых ветвях, черневших как что-то докучное. Я обратил внимание на колеблемый ветром чулок, наполненный песком, заброшенный кем-то на сук.

Поверхность трассы Сухозанет (ударение на "е") - Яшвиль, та, что сию минуту плывет у меня под ногами, покрыта, в отличие от гостиничного подъезда, "жидовской смолой", как именовали в прошлом веке асфальт. Далеко впереди по бугоркам и выбоинам везет автобус товарища Чашникова ("Пинкфлойд у меня в крови" - слыхали вы что-нибудь похожее, а он мне сам это говорил) и Баннову Оксану донашивать парчовый бешмень - предмет бабьего баснословия, память о сытой жизни в столице у супруга-мальчиколюбца, воспользовавшегося ее фамилией. Да нет - не собираю я сплетен от мебельщиков и костюмеров, обо всем этом мне рассказали Смолий и Сидорович (ударение на "и"), когда мы выпивали. Похоже, что Алексей - фигура для Банновой очень небезразличная. Что же, как будто она вовсе непригодан для любви? Губы у нее были припухлые, но рот при этом велик, голова всегда смотрит вперед и вверх, а протягновенный язык имеет на конце шишку, наводя на мысль о насилии, вынудившем голову молодой женщины занять такое положение. Но, должно быть, она обладает каким-то добросовестным сладострастием разводки, видимо, серьезная миловидность ее непонятна мне по малости лет. При этом она полнеет, и в этом ее увеличении обнаруживается что-то азиатское, жутковатое. Иным людям никак нельзя увеличиваться в размерах.

Вместе с ними едет реквизитор, нос у нее произрастает прямо из лобной кости, выемка отсутствует, брови срослись. Хто бобылица с большими руками, уши у нее проколоты, но и грязны выше всякой меры. Она неизменно влюблена в какого-нибудь милиционера и улыбается редкими зубами, поджимая подбородок на особо тряских местах мазохистской улыбкой, постепенно переходящей на все черты лица, чтобы пропасть до очередного толчка. С такою миной отщепенцы подлого сословия выслушивают по радио об успехах на чужбине предателей-аристократов. По радио? Слушают? И опять мне представился мой наушник, на этот раз в костюме Нового года, на его неузнаваемом лице цветет румянец, подсаженный к Чашникову, и указывающий путь.

А я вот испытываю ковбойские сапоги, подаренные Софьей к моему совершеннолетию, их подметки оставляют занятный отпечаток, но на асфальте не бывает следов, разве что летом. Или Чашников - он своими плешинами запросто ввел бы в заблуждение Фанни Каплан: Высматривает что-то поверх курчавой головы татарина-шофера, изредка перемаргивая глубоко сидящими глазами, наверно то, что я заметил перед ним на столике в кафе: два стакана хереса и полцыпленочка.

А что происходит у них на репетициях! Я примечаю какое-то томное зазнайство среди актеров-бездомовников. Судя по их ухмылкам, затевается постановка очередного утопленника. Любопытно, что мадам Чашников, не вынимающая ног из мешковатых джинсов (видимо, очень нехороши), нос имеет такой же толстый, что и Баннова Оксана, но оттянут он у нее книзу, вроде как у Ринго Старр. Театральный занавес все больше и больше напоминает звездно-полосатое знамя. А позвольте спросить, что породила ваша цивилизация в упрек здешней дикости - газовые камеры на одном берегу и заразную болезнь на другом. Тем не менее, дамочки ведут себя как на Мэнхэттэне, правда Мэн хеттен сего диаметра не превосходит люка, каким закрывают клоачный колодец. Несвистывают "Янки-дудль", а полотенец-то в умывальнике висит со Сретения Господня, уже и вонять перестал. Царица небесная! Собираются, клохчут наседками, подражают хрюканью свиньи, воют по-собачьи.

Коврик для вытирания ног заменял картон. Стараясь ступать тише обычного, я вошел в парикмахерскую. "Кофе? - два глотка", - звучали голоса женщин, скрытых от меня ширмою. В салоне было чисто подметено. Над кассой висел зеленоватый от времени Марлон Брандо. На нем был тот же наряд, что и на обложке "сержанта Пеппера", куда он попал вместе с Обри Бердслеем и Луиджи Кагановичем. Среди портретов, чья задача облегчить выбор прически мужчинам, поддерживающим моду, одно лица показалось мне знакомым и даже слишком - да ведь это же Леня-радист, правда заметно моложе, чем теперь. На столике с инструментом я обнаружил опрокинутую надписью вниз табличку. Перевернув ее, я прочел на обороте: "Вас обслуживает мастер Драгойчева И.Д." Мраморный столик был накрыт исцарапанным листом плексиглаза, под ним лежали подряд: сморщенный от пролитой жидкости календарик, итальянская певица с глазами Софьи, открытка из Болгарии: Точно узор на мокрой штукатурке, пропитанной отвратительной атмосферой гибнущего подземного уринала, с мертвой серой, почти газообразной газетной вырезки на меня наступило видение: набеленные щеки, лишайная поросль на черепе, похожая на полукружие, проведенное фломастером, две чернейшие точки в глазницах, голые подмышки, схожие с провалами щек, многорядный браслет "садо-мазо".

Мне стало дурно, и, теряя равновесие, я взялся рукой за холодный край раковины, на плоском и сухом дне которой валялась матовая зажигалка и пара перчаток. Я отодвинул их, но не обнаружил отверстия для стока воды. То, что я посчитал за раковину, оказалось шляпною коробкой. Я готов был присесть, но сию же минуту из-за ширмы мне навстречу шагнула мадам Драгойчева (ударение на "о"). Несомненно, то была она. "Мама, мама, в Божьем мире Божьи ангелы поют!" Ее голову покрывала невероятно широкая фетровая шляпа, такая же серая, как и у обожаемой Марики (ударение на "а") Рекк. Не дожидаясь приглашения, я опустился в кресло. Рот у нее от природы очерчен несколько капризно, и одна уже эта гримаска обыденной ненасытности сводила с ума, а то место, где губы мадам Драгойчевой становились тоньше, сливаясь со складкой на смуглых щеках, способно было лишить рассудка окончательно. На женщине, в пальцах которой через мгновение появится бритва, был надет аптекарский халат с вытачками, сквозь тонкую ткань просвечивал джинсовый сарафан.

Перчатки, вынутые из коробка, оказались гигиеническими, а зажигалка - без газа. Явно, явно не одну только шляпу примеривали эти красотки дневной смены, судя по распутному прищуру глаз помощницы, явившейся следом из-за ширмы также бесшумно.

"Ну, шо мы с вами будем делать", - с умыслом спросила красавица-болгарка, передавая зажженную сигарету своей сообщнице.

"Постричь, побрить", - прокаркал я голосом полковника Макенау2. Вскоре затем я добавил кое-какие приятные замечания в адрес дамского общества, после чего мне предложили рахат-лукум, золотистый кубик. Я медленно раздавил его языком, пропуская сквозь зубы, в то время как отраженные зеркалом губы Искры и Лидии (таково было имя другой) проделывали то же самое. "У меня то же самое", - как принято выражаться, когда лень показывать какую-нибудь вещь.

Выплеснув мне на голову два кувшина горячей воды, Искра удалилась в поисках шампуня. Лидия Волюптэ (ударение на "э") хлопотала возле невзрачного магнитофона. Красота дочери Балкан сотворила едва ли не чудо, я почувствовал - самую малость и забудется вмиг докучная галлюцинация, а с ней вместе и "падение ума и воли".

Подушечка с яичным шампунем была так миниатюрна, что вязкая пенистая жидкость вытекала, казалось, из самой ладони мадам. Я закрыл глаза.

Они не обязательно высокого роста, но выглядят дородными, рослыми из-за высоких каблуков и платформы, верность которым эти красавицы сохраняют и по сей день хотя бы в домашнем быту. Медленно оплывая, превращаясь постепенно в плоское пятно на экране, сочетающее в себе свойства снега и белкового крема, они несут в себе ощущение довольства, которое испытываешь, просмотрев благополучный триллер. Их увядание, картина для глаз нестерпимая.

Черные с медным отливом волосы Искры Драгойчевой (ударения соответственно на "и" и первое "о") завиты мелкими колечками, в точности как у исполнительниц пошлейшего на свете мюнхенского диско, вышедшего из моды и забытого с беспощадной стыдливостью, с какой забывают кумиров молодости только у нас в стране. Без насмешек, без ностальгии.

Лишь тем воспоминаниям, что содержит в себе свидригайловский уголек разврата, свойственно не меркнуть. Но такими не делятся.

Так Станислав Ружников провел в кресле очаровательной Искры и ее порочной ассистентки Лидии Волюптэ почти полный час. Обе хозяйки салона так хороши, что часы дорогой марки на их запястьях выглядят как подвязки. Вот Лидия убирает с лица Станислава, осторожно, чтобы не дай Бог не потревожить новую прическу, компресс, и мы видим сквозь зеркало слегка удлиненное лицо совсем еще молодого человека, юноши с упрямым подбородком, нежным ртом и римским носом, но единственно жестокий блеск его серых глаз оставляет тягостное впечатление. Не просохшие до конца волосы выглядят темнее оттого, что все еще мокры. Поэтому Ружников кажется самому себе проявляемой в зеркале фотографией.

Отзываясь на прикосновение смелых липких пальцев подоспевшей Искры, Станислав поводит плечами так, будто они у него обнажены: он забывает буквально обо всем, даже о надписи на коробке для магнитофонной ленты. Надпись сделана русскими буквами, цветным карандашом, поверх вытертой старой "Лу Рид. "Трансформер".

Груша пульверизатора, обтянутая сетчатым чулком, возникает и срабатывает в руке Лидии Волюптэ, косоглазой совоокой Лидии Волюптэ.

Распыляемый одеколон окутывает более чем двусмысленным ореолом плечи и голову молодого человека. Ему чудится томительное позвякивание издают волосы Искры, и вскоре за тем его тело, поощряемое волшебными звуками, пронизывает неизбежная судорога. Мы видим, каким соскальзывающим, каким изменившимся взором он провожает силуэт приживальщика, крадущийся за ширмой.

Мне приходилось исполнять свои обязанности под началом у художника по свету Шереметьевой Тамары. То была ловкая и гибкая женщина, немногословная, двадцати восьми лет. Волосы у нее были острижены едва ли не до лысины. Птичье личико оживляла пара глаз, смотревших из-под коротенькой челки взыскательно и печально. С непонятным мне фанатизмом она носилась по лестницам и софитам, проявляя обезьянью ловкость. Я никогда не задумывалась, отчего случайные прикосновения наших рук в регуляторной вызывает во мне подобие морской болезни.

"Сегодня, Славик, можешь гулять", - объявила мне Тамара, устало свесив через опущенный софит маленькие цепкие руки с короткими ноготками. "У нас сегодня сотый спектакль", - добавила она, сдержанно улыбаясь при виде моей новой стрижки. "Что же, схожу в кино, на вечерний сеанс", - с умыслом отвечал я, надевая в воображении ермолку с кисточкой на шереметьевскую голову. "Конечно, сходи, потом расскажешь". Через минуту она уже носилась где-то под потолком точно помешанный юнга, обреченный быть узником неподвижного трюма театральной сцены.

Из окошка в противоположном конце зала меня окрикнули по имени. По голосу я узнал Алексея и с радостью направился в его кабинет. Теперь Алексей Карпович показался мне значительно менее бравым, чем при первом нашем свидании. Кишащая окурками баночка из-под леденцов, рассыпавшийся кок, углубившиеся весьма заметно морщины, то есть все бесспорные признаки смятения и упадка лишний раз убеждали меня в зыбкости и недолговечности и бес знает в чем еще. Казалось, я навещаю усопшего при помощи магнетизма, удерживаемого между жизнью и тлением, но в любой мой готового разлиться зловонною жижей.

"Солидно выглядишь, с герлою познакомился?" - как-то виновато, но и грубо в то же время, задал вопрос Смолий. Паршивое слэнговое словцо рассердило меня сперва, но отвечал я беспечно: "Представь себе, да. На почте. Фройляйн - телеграфистка. У нее сегодня ночная смена, увы". "Конгратюлейшн", - угрюмо поздравил Алексей, незаметно начиная сильно картавить.

После некоторого молчания мы обменялись кивками головы и покинули помещение. Умерщвляемая со дня разлуки с Софьей привычка к жизни расточительной, смехотворный снобизм, но - что поделаешь, делало меня владельцем небольшого капитала. Вот я и вознамерился пропить некоторую часть его с Алексеем, тем более, что нервишки и серое вещество у нас обоих пребывали в состоянии одинаково плачевном.

"Правильно: Правильно - шо еще делать тут: А потом к Шульге за коньяком. Я ж забыл, ты не знаешь доктора Шульца. А потом у меня музыку послушаем. То я вижу, ты здесь сойдешь с ума: Божевильным зробыся", - бормотал Смолий, опечатывая дверь.

"А где ты живешь-то, Леня?" - спросил я зачем-то.

"Напротив нашей гостиницы, прямо через дорогу. Между прочим, зданием, где тебя поселили, в годы НЭПа владела фирма "Мухлянский, Спектор и Ко".

"Бутафор?! Верленчик? Незлой превосходнейший малый! И руки у чудака золотые, что и здесь не веришь? - на, оцени, как он мне пепельницу отреставрировал", - Алексей приподнял треугольную безделку, и в самом деле кропотливо собранную из осколков, для пущей прочности заполненную с исподу эпокситной смолой.

Я улыбался в ответ рассеянно и примирительно - ай да бутафор, Христос ему по пути!

Давно уже стемнело, мы выпивали в креслах. В изголовье холостяцкого дивана горел торшер. Обстановка жилища отзывалась шведскими буклетиками непристойного содержания, повлиявшими на вкусы целого поколения. Раскуривая до боли в губах недостаточно сухую сигарету, я дивился нежданной возможности забыть про подстерегающий меня слуховой ад. Уютно и весело было следить за скольжением толстой ленты в механизме "Днепра 11". Записи из-за множества склеенных мест обрывались на середине, обрушивались одна на другую, но все они были мне известны.

"Кто-то, быть может, грустит по Одессе, а я вспоминаю Ленинград, хмурый осенний Ленинград. Спектор-саунд долгое время отталкивал меня своей излишней полифоничностью: Не обращай внимания, Алексей, разве ты не помнишь, что написано на обложке у Сэма Кука: "Spectre haunts Europe - Spectre of Twist" Hugo & Luigi. "Я изучал немецкий", - холодно вымолвил Смолий. Видимо, моя извращенная осведомленность наскучила ему.

"Фил Спектор, гений звукорежиссуры, достойнейший из современников Брайана Уилсона, был глух, как Брайан, на одно ухо. Давай выпьем за Бич Бойз. Переросткам дозволено быть легкомысленными. А ведь немалого мужества требует подчас наш инфантилизм".

Я взялся откупоривать третью бутылку коньяку, покуда перевертывал катушки хозяин дома. Непостижимое свойство штор и скатертей менять свой цвет в зависимости от времени суток напоминало о том, что уже далеко заполночь.

"Желаю, чтобы все девушки стали калифорнийскими девушками", - высоким сиротским голосом запел Майк Лав, ни капли при этом не раздражая.

"Ну, пьем еще!" - мы чокнулись. К Алексею Карповичу не помедлило вернуться веселое расположение духа, и он снова заговорил со мною о женитьбе: "Так на какую рептилию, ты говоришь, похожа Оксана - на опоссума?" - "Не на рептилию, Баннова напоминает сумчатого дьявола, когда дерет голову ввысь. Знаешь, как она обычно рассказывает, якобы задыхаясь от волнения: Адамс - у меня был целый большой диск! Ну очень большой, замечательный! Чижевский мне его подарил, вернее, у кого-то стащил, а мне принес. У нашего Чижевского манера такая - что-нибудь украсть, потом подарить, взять обратно и снова пропить. Ах, он такой беспардонный:"

"Она мне об этом не говорила", - недружелюбно перебил меня Смолий.

"Она и не мне это рассказывала, а твоему любимому склеивателю пепельниц и еще какой-то усатой девке в шинели, простоволосой, с похабнейшим шнурком на лбу! "Не говорила" - дамочки умеют держать язык за зубами. Одна стихотворствует, другая всю свою месячину выливает в "любовный напиток №9" опять же тишком, заметьте, у третьей - родственники за границей: Пропадешь, Алексей Карпович! Постепенно забудешь, кого зовут Элвис Пресли, придется тебе ремонтировать своей Омфале "фэн" и электробритвы разным режиссерам".

"Вот снова ты заводишься, вероломство! Мне не хуже твоего известно их коварство и тупоумие. Но - что я хочу сказать, запомни: в мире, где мы с тобой живем, разнятся меж собою ну Луи Прима, ну Фрэнк Синатра, а простолюдинки - все на одно лицо".

"Марлен Дитрих тоже на одно лицо".

"Не знаю, я нигде ее не видел. Но у здешних и повадка, и физиономии в пятьдесят лет такие же, как и в пору игр в песочнике".

"О, верно, верно! Но, по крайней мере, у лиц мужеского пола происходит хотя бы ломка голоса".

"Разве что". Сладкоголосый Сэм Кук прервал свои заверения в вечной любви, а приклееный внахлестку кусок пленки с записью Джана и Дина уж снова приглашал нас взяться за рюмки. Выпив, я немедленно закурил и откинулся в кресле, отказываясь от сопротивления той зловещей бодрости, за которой чернеет бесхитростная мука грядущего дня.

С той минуты, когда кошмар в о ш е л в меня и через безъязыкий сокрытый от глаз о р и ф и с (ударение на второе "и") было произнесено имя Вельвет Андеграунд, чувство страха, проникнув внутрь меня, растворилось, оставив меня равнодушным, исполненным брезгливого смирения, без какового не мыслю себя подданным сегодняшней империи. Не страшнее слов, какими обычно повещали на выезд, казались мне призрачные фразы среди закусок в коньячной эйфории под песенку калифорнийского дуэта "Бэби ток".

На мужественном запястье моего товарища были видны массивные часы. Мне почудилось вдруг, что моему взору стало доступно наблюдать движение минутной стрелки, точно она уже не ползет на циферблату со сладострастною миною, а превратилась в указательный палец мечтающей Софьи:

- Что они такое, если только это в самом деле Джан энд Дин, - еще более холодно и скорбно проговорил Алексей, - расскажи, откуда они явились, куда подевались впоследствии, ты же все знаешь. - Его рука рядом с недопитой рюмкой походила на обрубок, я с трудом узнавал в отяжелевшей состарившейся на глазах фигуре недавнего весельчака.

- Не надо бояться. Джан энд Дин: Проживали в Калифорнии два блондина, большие были приятели. Оба паренька души не чаяли в гоночных машинах, водных лыжах и были любители позагорать.

Арье Гринберг, человек, близкий к шоу-бизнесу, пригласил их однажды в ночное заведение, где танцевала девица Джинни Ли, обозначенная в афише как обладательница самых крупных грудных плавников по всему западному побережью. Прелести Джинни Ли ударили молодым людям в голову с такой силой, что они посвятили ей одноименную песню. Запись сделали прямо в гараже. Неужели не слыхал?

- Как не слыхать, хотя, постой, может и не слышал. "Сузи Кью", "Лон Тон Сэлли". - Алексей даже стал загибать поочередно пальцы, - но ведь это не она, это д-другие.

- Да слышал ты Джинни Ли - не мог не слышать. В шестьдесят шестом голу Дин попал в катастрофу и остался надолго парализованным, полунемым вдобавок: Зачем приуныл? Видел я и вашу Джинни Ли, только вот скверно мне отчего-то, будто бес подсадил меня бриться в его чертово кресло. Опаснейшая это штука - образы, порожденные неотступными мечтами, когда они воплощаются внезапно много лет спустя, миную как бы длительное чередование бессонницы и сна без сновидений, перешагивая из удушливой яви отроческих томлений в опустошенность сегодняшнего дня.

- Значит, ты видел ее,- произнес Алексей утвердительно, - не мог сказать, я бы одолжил тебе очень хорошие лезвия.

- Она болгарка?

- Та болгарка.

Я выбрался из-за стола и подошел к полкам, где хранились пленки. Коробки древнейших из них были оклеены фотокарточками и вырезками из "Арены" и "Джюбокса"5. Имена исполнителей были приглядно прописаны еще чернильной ручкой. Рядом с раздавленными очками соседствовал бинокль, поставленный линзами вниз.

- Видны тебе два окна через дорогу? - Смолий махнул рукою в сторону зашторенного балкона, - там на третьем этаже номера приезжим не сдают. В них проживают местные, и среди них одно редкостное ничтожество. Так познакомьтесь - это возлюбленный Искры. Что можно найти в таком человеке: Фотограф якобы, краевед. Первооткрыватель пневматической почты в особняке братьев Мухлянских. Позор! Причем фотает эта собака всю мазуту - свадьбы, детские садики, не брезгует "жмурами". Помешанный на порнухе негодяй, он распихивает ее повсюду - спрашивал у меня подшивки "Радио", там забыл целую пачку, заметит стопу телеграфных бланков и туда насует, под обои тоже прячет. Такая женщина как Искра:

Я прислушивался, пожирая глазами бинокль, пока Алексей не умолк. Когда я снова взглянул на человека в кресле, то увидел, что рот его приоткрылся, словно выпуская дым. Алексей Карпович уснул.

Погодя я приподнял бинокль, две черные окружности на доске говорили о том, что к нему не прикасались. Как давно? Сто лет? "Сто часов" - как принято отвечать на вопрос, сколько времени.

Тихими стопами я приблизился к окну, отдернул занавеску и поднес бинокль к глазам. По ночам одиноких не бывает.

Низкий диван цвета фальшивых шоколадных плиток упирался в стену, которую украшал любовно исполненный фотопортрет Искры. Он был подвешен на капроновой жилке и заключен под стекло. Должно быть благодаря освещению, стекло не давало отблесков, в то время как по сквозным узорам на обоях переливалось золотистое мерцание.

Верхом на тумбочке капельку поджав ноги, обутые в черные туфли, на невероятной платформе с застежками вокруг щиколоток искра как будто замерла, усаживаясь с вопрошающе-бесстыдной ухмылкой. Волосы были зачесаны наверх и убраны в "рога". Одною рукой она трогала овальную сережку в ухе, раскосив при этом соски, хмельно темнеющие под марлею пляжного сарафана. Другая легла пятернею на бедро несколько нарочито.

Высвободив ладонь, я приложил ее к холодному стеклу. Мне померещилось, что я дотронулся, преодолев расстояние до стекла, за которым находится портрет Искры.

"Мне впору принимать таблетки, но сойдет и алкоголь, - подумал я, намереваясь налить и выпить, когда свет в комнате напротив погас. Вскоре затем он зажегся снова, правда не такой уж яркий. То включил лампу под муслиновым абажуром, розовым, но казавшимся лиловым, прозрачным точно пляжный сарафан Искры, мне даже почудилось, что сквозь ткань видны ее загорелые ноги, любовник фрау Драгойчевой. Я как раз наводил бинокль на его склоненную голову, на желтоволосое темя зрителя в темнеющем мало-помалу кинозале; вот уже изображение Искры на стене оживает, превращаясь в начальные кадры черно-белой мелодрамы: Острехонький сладкий перезвон достиг моих ушей, его и издавали кисти на абажуре, покачиваясь они расплывались и пухли, сливаясь воедино со влажными колечками искриных волос.

"Лишь розы увядают, амврозией дыша, в Элизий улетает их легкая душа".

Тьмучисленные розы, заполнившие сей островок безмятежного покоя настолько поражают своим обилием посетителя, что он, не в силах противиться воле цветов, ступает по гравию несколько шагов без мыслей, без зрения, опустив потяжелевшие веки, точно сомнамбул, чтобы раскрыть глаза и оказаться в новом сновидении "Ты со мной вечор сидела, милая, и песню пела: сад нам надо, сад, мой свет! Я хоть думал - денег нет, но любя как отказаться:"

Розовый дурман заставлял вас позабыть о цели вашего визита в сказочный домик с ореховым деревом у крыльца. Чудесным образом цветы заглушали даже щебетание птиц, отчего само место еще больше поражало тишиною и уединенностью невзирая на близость проспекта с его новомодными постройками, готовыми окончательно принять темно-серую окраску.

Домик являлся собственностью Ефрема Яковлевича Диаманта. Будучи рожден в Австро-Венгрии, Ефрем Яковлевич так и не выучился вразумительно изъясняться по-русски, что не мешало ему, однако, заведовать крупнейшей бакалеей в округе. Диаманта уважали за трезвость и умение вести дела. Как и многие из торгового сословия, бакалейщик не щадил средств в стремлении дать своим детям высочайшее из доступных у нас образование. Детей же он имел троих. Старшие, Анатолий и Эмма, посвятили себя медицине, только вот младший, Игорь, не радовал, прямо скажем, не радовал.

С ним-то я, можно сказать, и дружил. Бесконечно снисходительный к чужим грехам, щедрый и отзывчивый, Диамант-младший любил слушать мои довольно резкие для тогдашней провинции суждения о ходе государственных дел. Но еще выше он ценил мои музыкальные познания и голос. Частенько бывало, что в отсутствие грозного родителя комнатка молодого Диаманта превращалась в студию, где Игорь, конфузливо отмеривая отцовский виски, наслаждался иллюзией рок-шоу, не уставая пророчить мне блестящее будущее на поприще шоу-бизнеса. Он же был моим первым и единственным в жизни фотографом. Надобно признаться, что всего более меня радовало его непостижимое безразличие к одной из соучениц - длинноногой девочке с черными волосами до лопаток. Позднее это она будет скалывать ледок на вечернем пляже.

Так и в то июльское утро я зашел навестить Игоря в его комнатке с двумя полированными колонками, изготовленными на заказ, плакатом Гарри Глитера и вечно откинутым столиком секретера, где соседствовали подсвечник, икона, паяльник и пепельница с надписью "Мартини", чтобы взглянуть на пластинки, которые кто-то вздумал распродавать.

- Шо?! Он тебе нравится? Серьезно? - Игорь от недоумения обронил пепел на свой тогда уже заметный живот, - ну тогда я не знаю, шо ты в нем нашел: Лично я послушал, даже записывать не стал. Что-то по типу Элис Купер, но слабее намного. Лучше ты спой мне "Beware My Love", так как на выпускном, или без ревера не получится?

- Нет, Игорь. Лу Рид - это особенная стать. Он меня, не знаю как сказать, завораживает, магнетизирует.

- Но сороковник отдавать, согласись, Слава, за него много. Это диски Гарика, то ж такой паучара!

Протягивая руку за сигаретой, я зацепил шумный пакет с адресом магазина в Гонконге, и оттуда как-то медленно и развратно, словно мокрое полотенце, вывалился кремовый рукав с медною пуговкой на манжете.

- На тебя она будет короткая, - заметил Игорь, вытаскивая из пакета вельветовую курточку в мелкий рубчик.

- А дорогая она у него? - я машинально справился о цене, прикрывая томным и кудрявым Марком Боланом грудь Лу Рида, затянутую в мережную безрукавку из капрона.

- Шестьдесят.

- А Лу Рид - сорок? Здесь душно, хотя и прохладно в то же время, - бесцветно произнес я, отрекаясь от самостоятельности (а в голове, меж тем, целый ад - бирка в голове "Рок,н,Ролл Энимал", барыш).

- Хочешь, пойдем покажу новых рыбок, каких бате привезли.

- В доме отца твоего обителей много, - я суесловил, не придавая значения тому, что говорю, будучи весь охвачен неожиданным замыслом.

Вам, конечно, не известно, что у меня был еще один дружок, откуда вам про это знать. Порою я опасался, что он не что иное, как моя собственная тень, с таким усердием он подражал мне во всем, вплоть до эротических фантазмов, выпытав и про них. С невозмутимостью лунатика он следовал за мной повсюду. Какой же это был патологический тип, своенравный и вместе с тем легко поддающийся внушению. Нет, он не спаривался с собакой на футбольной площадке, не сажал младшего братика в рыболовный сачок - всем этим грешили его соседи по двору. Его отличала непомерная и ложная ненависть к собственному сословию, родственникам, обычаям. Квартал изверившейся бедноты, где ютились рабочие семейства (надеюсь, хоть кто-нибудь из этих людей в дальнейшем разбогател), был вполне подходящей территорией для его истерик, подогреваемых дешевым вином и радиоглушением.

Мне доподлинно было известно, что у Телющенко, так звали холуя, прикоплено ровно сто рублей на покупку ношенных джинс, либо куртки в том же роде - чего-нибудь одного. Выходило, что если мне удастся уговорить его приобрести тряпицу почему-то именуемую "Фигаро", за имеющуюся сотню, то и Лу Рид достанется мне задаром.

Диамант-папа до экзотических рыбок был хороший охотник. Красавец-аквариум, инкрустированный перламутром, занимал целую стену. С первого взгляда я узнал среди его холоднокровных обитателей стеклянного окуня. Будучи ребенком, я услышал от игроков лото следующую историю: на Арбате, знаете ли, в зоомагазине, прозрачная рыбешка живет. До чего же гадкая, словила у меня на глазах другую вдвое больше себя и тянет на дно жрать. С того дня стеклянный окунь надолго сделался неотвязным моим призраком, даже рыбкой, в которую тычет вилкою "доехавший осетра" Собакевич, мне представлялся стеклянный окунь.

Намерзший за ночь пар на стекле создавал ощущение, будто и сию минуту я гляжу в окно напротив через стеклянного окуня, выросшего соразмерно моему помешательству.

- Каково, на твой взгляд, Алексей Карпович, сие чудо природы? - спросил я, оглядываясь. Но Алексей Карпович по-прежнему спал, теперь уже похрапывая. А память между тем продолжала потчевать меня все более подробными картинами прошлого.

О, я знал, что делал! После того, как сделка состоялась, и мой прихвостень ушел, гордясь впопыхах своей обновкою, мы с Игорем вернулись в гостиную, где, угощая меня каким-то горячим бальзамом, он обронил полушутя: "Ловко ты обманул своего товарища, не ожидал". Я только развел руками: Невидимый саксофонист (Диамант-старший коллекционировал только оркестры и эммигрантов) старательно выдувал ноты бразильской мелодии. Она была мне знакома - "Бонита".

"Зачем мужчине быть красивым", словно задавал вопрос бронзовый вдвое меньше естественных своих размеров, вождик. Круглолобый, с растопыренными пальчиками без ногтей, он не одно уже десятилетие упирался ботинкой в пьедестал у входа во дворец культуры. Уменьшенный, он походил на домашнего гения и малыша: "Я не маленький, я - мальчик, мужчина, я большой!"

Тут же, как бы дерзко повторяя немой вопрос статуи, но иначе выставив ножку, прямо на газоне стоял Телющенко в куцей курточку, обладателем которой он являлся уже больше месяца.

Приблизившись, я отметил, что побрит и пахнет духами. Мне было известно, что он ворует духи у родителей.

- Паханы оставили меня одного, и я решил сегодня найти себе женщину.

- Известное дело, - поддержал я.

Неужели вы не догадались, что за существо сидит и мается злой бессонницей в окне напротив! Через спинку стула перекинуто мокрое полотенце. Оно убивает табачный дым, если верить календарю. Льняные волосы острижены в скобку (сколько радостей было у него во взоре после приобретения гребешка с бритвой, прикрепленной к зубьям), он удовлетворенно потирает желтые ладони, видимо посчитав, что я удавился, коль не отвечаю. Но я жив и слежу за ним, угадываю по движению губ постылые слова "Бархатное подполье культивирует хаос".

С той встречи в августе мы стали видеться все реже и реже, а после и совсем потеряли друг дружку из виду. Телющенко, кажется, уехал поступать в спортшколу. Ну а сейчас ему вздумалось разыгрывать меня при помощи НЭПовской почты духов. Э, нет, Телющенко Александр, со мною этак не шутят. Я опрокинул в рот коньяк и быстро вышел из квартиры.

:Когда калитка в диамантово царство захлопнулась за моей спиной, я как будто очнулся ото сна, чья вязкая фабула само зрение делало зависимым от некоего особого тяготения, какое испытываешь во сне, но земным его назвать не решаюсь. Предметы и существа уменьшаются во сне, когда им не находишь названия, и вот теперь, когда свинцовым ногам вновь возвращается невесомость и прыть, снова перед глазами у меня возникает освещенное внутренним светом плоское стекло аквариума, а за ним две стеклянные рыбешки, они растут и, наконец, достигнув естественной величины, обретают названия. Это две холеные скалярии. Они замирают одна против другой, образуя на мгновение опрокинутый щит Давида.

Вынужден признать, что гордыня и предрассудок оказались скверными светильником и посохом в моих странствиях. Узость провинциальной трассы - вот и вся награда за нежелание видеть в людях, ниспосылаемых судьбой для поддержки и сочувствия одни лишь "имиджи", которым испорченное воображение добавляет принадлежности, унижающие человека как венец творения. Жизнь расплачивается со мною асфальтом - невелика награда - за стольких монстров, выявленных моим усердием. По сути все недавние реплики моего соученика Телющенко прозвучали как напутствие, но не как осуждение.

Солнце, само по себе похожее на дорожный знак, светит прямо в глаза и этим начинает меня ужасно бесить. Дорога снова устремилась вниз. В сумеречной дали на горизонте явственно обозначились какие-то остроконечный вышки. В моем богобоязненном уме, а похоже, что там вечные сумерки, всякие силуэты вышек связаны с наглыми тушами декабристов, так же как цистерны с погруженными в нефть лицемерными их спасителями. Точнехонько в том месте, где пресекался спуск, и шоссе равномерной перпендикулярной линией упиралось в горизонт, привычно маячила будочка "ожидалки".

Как же я противился, шевелил ногами. Точно не мог нащупать педали, но все-таки, уступив соблазну легкого спуска, быстрым шагом направился к остановке. Треугольный знак "дорожные работы" показался мне перевернутым гербом одного из древнерусских городов, зачем-то я хлопнул ладонью по железному столбику, поддерживавшему его. И я не бранил себя за безрассудство, даже с некоторым щегольством надавливая при ходьбе на стоптанный каблук сапога. Приходилось ли вам замечать, что на иных снимках приоткрытый рот Лу Рида смотрит окном после пожара. Как я не хотел, но вынужден был признать, что перешагивая порог ожидалки, я будто бы проваливался в разинутый шахтерский рот Лу Рида.

Внутри было темно, и, казалось, никого нет внутри. Двое парашютистов в черных комбинезонах нежно поддерживали под руки парившую в небесах женщину, похожую на куклу. На ней было надето платье из ткани настолько тонкой, что носить его можно было бы только на голое тело. И вот уже это не парашютисты , а подводные ныряльщики с восковыми лицами : Неважно, неважно. Как раз облако отодвинулось, и широкий луч закатного света высветил дощатую скамью, пегий от табачных плевков цементный пол, а на нем пару женских сапог, какие называли, помнится, "румынками". Сапоги были иссиня малинового цвета, а гамаши совсем синие - темно-синие. На скамейке сидела поселянка. И внешность, и количество лет ее были мне мало любопытны - мужь, диты: Я демонстративно уселся подальше от нее.

Мысли Ружникова при виде Румынок: по-моему ношение обуви - это строжайшая привилегия мужского сословия. Сапоги уместны на ногах захватчика, истоптавшего несколько пар подметок, чтобы накричать, позируя, на мать партизана; в сапоги должны быть обуты ножки продрогшего рукоблудника на пороге бомбоубежища, разносчика телеграмм, уверенного в том, что настанет день, и распахнутся двери, сопровождаемые мелодичным звонком, а вслед за дверьми и полы халата прелестной хозяйки дома. Женщину можно представить лишь в бутсах, покоряющих дешевизною и величиной зерен. Она попирает босыми ступнями почву родной резервации, закогтив многосуставчатыми пальцами ее рыхлое вещество.

Ничто, ни единый предмет не поблескивал в полутемном склепике. Бывало, усаживаясь за письменный стол, я убирал с него всякую вещь, способную блестеть, и только потом уже зажигал светильник.

Отвратительный Телющенко снова овладел моими помыслами. Одной из первых книг, разочаровавших меня, были "Воспоминания о камне" академика Ферсмана. Двое геологов празднуют открытие в столичном ресторане, им еще не известно, что они являются оружием возмездия. Ученые сидят у раскрытого окна, занавешенного сиреневой портьерой. Они сидят на одинаковых вычурных белых стульях за круглым белым столом. Оба носят одинаковые шкиперские бородки, у обоих русые волосы, взбитые в хохолок, похожий на бурунчик в рожке с мороженым. Официант со сросшимися бровями и уходящим в шею при улыбке подбородком присаживает к ним за столик девушку. Она чудовищно мала ростом, и ее тоненькая шея, перевязанная фуляровым платком, готова надломится под тяжестью машкуры, скрывающей вместе с очками ее лицо. Эта девушка - Александр Телющенко, на нем надет обильно подбитый ватой кремплиновый брючный костюм и паричок, делающий его похожим на япошечку из женского оркестра. Телющенко привычно лжет истосковавшимся в тайге по дамскому обществу разведчикам недр. Он сочиняет им про известные женские неприятности тем же карминовым ротиком, что бормотал тразименскую камышинку почты духа. Незаметно для глаз все трое уже перенеслись в квартирку обманщика. Окошко в ней также раскрыто, но занавеска значительней уже той, что в ресторане. Однажды испытав блаженство, геологи жаждут ощутить его еще и еще раз. И вот один из них, ослепленный похотью, срывает "первук" с плешивой головы отчаянного травести. Осознав, что их обманом вовлекли в противоестественный разврат, молодые люди убивают Телющенко острым и тяжелым самородком, как и подобает геологам. Порок наказан. Оставшись наедине с трупом. Они вспоминают, что до сих пор не одеты (Телющенко уже успел переставить пуговицы сообразно женскому вкусу), и вот один из них, тот, что похож на парашютиста, поправляет рассыпавшийся кок, после чего натягивает малоразмерную вещицу на свой могучий и гладкий торс целомудренного убийцы. Ткань лопается зубчатыми клочьями, словно ее вымочили в серной кислоте, но мускулистая спина остается невредима и не выражает ничего. Верхушки деревьев за окном замерли в знойной ночи, они неподвижны и пострижены также как и карликовые деревца, что живут в кадках ресторана.

Закат разбивался огненною гроздью, дробясь в стеклышке, вставленном в мой глаз. Я снова стоял на возвышении и командовал зондер-командой! Виселицы, оформленные в виде конечностей красоток из "Фоли-Бержер" - Фюрер дарит вам только подвязки, я дарю вам непостыдную гибель от арийской руки. Маленький мальчик с испуганной улыбкой лакомки любовался вскинутыми перекладинами, веснушчатыми бедрами и победоносным вермахтом.

Опять у меня удушие - розы своим ароматом сводят с ума. Издалека стал доноситься рокот мотора. "Продается разбитое сердце", - мне случалось читать письма от девушек, раздосадованных краткостью этой фразы едва ли не больше, чем краткостью одноименной песенки Элвиса. Машина приближалась, гул нарастал, а с ним заодно и мое дионисийское озлобление.

Поселянка качнула головой, подняла за лебединые рукоятки свою ношу, затем встала на ноги. Мои пальцы легли на нож. Она стояла спиной ко мне в проеме - болоньевое фру-фру и духи. Фары скользнули по нашим сапогам - блеснула фольга на полу, должно быть от плавленного сырка. Должно быть, он у нее за губами - небольшая часть. И я понял, что точно также заблестит острие моего:

Проехал не автобус. И, высоко подняв руку, я опустил нож в то место. Где шея соприкасалась с плечом.

Есть небольшой квартал, я его часто вижу во сне, я оказываюсь в нем обычно в теплые сумерки. Там есть широкая площадь. Она поката и уходит под откос, где виднеется садик, более живописный, чем он есть на самом деле, еще более загадочный, чем виделся мне в пятом классе, когда решетчатая спортплощадка на его территории легко поддавалась заселению самыми фантастическими существами.

Здания на площади похоже на здания Львова и Киева разом - оба города остались в моей памяти все теми же снами наяву. Я знаю, что никогда снова не попаду в них, но я также горжусь тем, что я единственный, кому недоступно туда проникнуть, даже приблизиться.

Не двери одного из подъездов прибит указатель. Вот как выглядит перечень мнимых жильцов:

Луценко

Матвиенко

Музыка

Мухамедов

Камень, из которого построен особняк, превосходит величиной обычные строительные материалы. И здесь я не могу не вспомнить слова Эдгара По: "Есть моря, где тело корабля растет как человеческое".

Существуют и сны, в чьем воздухе камень мостовой растет подобно жемчужине в сумерке раковины.

МАЙСКАЯ НОЧЬ ЛЕМУРОВ

Азизян заплевывает все вокруг себя. Причем даже если его плевки плевки приземляются на привычный ко всему асфальт проспекта им.Ленина, оглядя стреляющий слюною ротик Азизяна с тонкими губами и руническим шрамом на левой, горящей неизменным румянцем щеке, вы решите, что Азизян уничтожает таким образом каких-то кишащих у него под ногами гадов. Повыползших из темных и сырых подвалов на теплое зловоние Азизяновых носок, ужасных насекомых.

В этой истории три главных героя: Азизян, Нападающий и я. Кроме нас в ней появляются еще две олдоватые для девятиклассников хуны, чьи личности не были установлены. Хуны ответили нам отказом - 9-го мая на полукруглой, как осколок магического кольца, скамейке возле "Интуриста". Хунам должно быть стыдно, демоны, подобные нам, появляются на блеск их кожи один раз в жизни, если вообще появляются - тем более мы хотели их склеить не для себя, а ради Азизяна. Теперь, когда обветшалые углы их фигур наверняка склеены скотчем, им должно быть стыдно вдвойне. А Азизян тогда сидел на заборе и плевался. О женитьбе он тогда еще не поговаривал, ограничивался просьбами "снять бабу", после чего принимался шумно фантазировать, ссылаясь на порнографию, постоянно находившуюся у него в разбитом портфеле, рядом с дубинкой на случай незапланированной встречей с Хурдой.

Зато год спустя он, приметив одну лаборантку, станет поторапливать свата Нападающего фразой, ставшей классической: "Ну шо - когда мы Капитонову будем ебать?" Как-будто бы не так давно Нападающий повстречал невесту Франкенштейна у окошка дурдомовской регистратуры и процитировал слова влюбленного Азизяна, поднеся к языку давно севшую батарейку - "крону". Если это, как говорится, не пиздеш.

А весной 78-го года мы с Нападающим заканчивали десятый класс. Я уже догадывался, что сдавать экзамены мне, самому плохому ученику 51-ой школы, не придется, и предвкушал начало рискованной, за пределами закона и морали, жизни. Подавать пример, дурной настолько, что никто не решался тебе подражать - такая позиция даровала некоторую здоровую изоляцию, недоступную менее сильным характерам в 17 лет. Нападающий уже тогда отдавал предпочтение бутылочке, если случалось выбирать между Водкой, девочками и мальчиками. Что же касается товарища Косыгина (Стоунз называл Азизяна и так тоже), он вот уж год как работал на номерном заводе. Школу он двинул в середине девятого класса.

На выходные дни наш класс вывезли автобусом к морю. Место, где мы высадились, оказалось необыкновенно тихим и безлюдным, каким и следует быть пионерскому лагерю до начала каникул. Послевоенное здание с колоннами окружал сосновый бор. В моей сумке лежали две бутылки шампанского. К пляжу вела дощатая лестница с перилами (если молния ее не уничтожила, воображаю, что за существа трогают их сейчас влажными ладонями, какая речь звучит), и пройдя с полсотни ступенек вы попадали в уютную беседку из сталинских фильмов (я отметил эту точку, соображая, где мы вечером будем выпивать).

В отличии от старой школы, среди моих товарищей по классу практически не было сволочей. Меня не раздражали эти люди, не было желания заменить их механическими компаньонами, но и предчувствие неизбежного конца их так и не успевшей начаться советской жизни было слишком остро, чтобы воспринимать их всерьез. "Не все вы умрете, но все изменитесь", - мог бы я им сказать, но они бы мне все равно не поверили. Самые проницательные из числа моих одноклассников, то есть те, с кем я продолжал контактировать и после уроков - беловолосый садист Краут и Хижа, силач с улыбкой Фернанделя, как мне кажется, прекрасно понимали близость трагикомических видоизменений. "По дороге ледяной проскакал мужик больной", - произносил Хижа, и я, точно Маг слова газообразной сущности, спешил записать его откровения. Краут был плохой ученик номер два, первый был я - 13 двоек и единственная пятерка по английскому.

Фамилии некоторых девочек в нашем классе были связаны с животным миром - Лена Дрофа, Света Ибис: очень быстро успевала загореть. На выпускном вечере она выглядела вполне "афро-американ". Между 77-ым и 79-ым годами девушкам негросемитского типа было легко выглядеть привлекательно. Рестораны, пляжи и учреждения кишели Доннами и Мирей, три соски из Бони Эм тоже образовали целую дивизию двойников с каракулевой растительностью здесь и там. "Все они там одним мирром мазаны", - сентенциозно цедил Азизян, но, как-будто опомнившись, сразу же признавался, что "любит молодых жидовок с короткой стрижкой".

- Ну так ты же родился в один день с государством Израиль, - напомнил я ему как-то раз.

- Не может быть, папа, - встревожился Азизян, - не гони.

Ребята хлопотали на лужайке, собираясь завтракать среди весенних цветов. Соленый бриз напоминал о близости моря. Часы на широком запястье Хижы показывали одиннадцать. День начинался замечательно. "Он и закончится, - подумал я, - чудесно". Где-то в отрастающей траве затренькали струны. Появились какие-то чужие мальчики. Вероятно внешкольные знакомые наших одноклассниц. Пацаны отнеслись к их появлению вполне спокойно. У нас в классе никто не блатовал, хотя много было сильных.

"Интересно, шо они нам сейчас заспивают", - спросил я у Хижы. Хижа осклабился и пожал могучими плечами. Дело в том, что к тому времени повального увлечения диско, еще не составился в рогатых кругах незыблемый репертуар из Розенбаума и Макаревича, их попросту никто не знал на периферии. Поэтому от человека, взявшего в руки гитару, если только его не спугнуть, вполне можно было услышать что-нибудь неожиданное. Так и получилось на этот раз.

Юноша с телячьим профилем возвысился над травой и, сдвинув брови, серьезно начал: "Мы - хиппи, не путайте с "хэппи":" Мелодия, как всегда, была очень мутная; обычно под русский текст брали что-нибудь зарубежное, но передавая песню на слух, искажали оригинал до такой степени, что уже невозможно было распознать, как он звучал в начале операции. Шокинг Блу, Кристи, Криденс - кого только не использовали в роли недобровольных доноров!

":Ничьи мы, как пыль на дороге, нас греют девченки-дотроги (!), покорные будто гитары". Удивительно, но мне было известно, чьи это стихи. Роберта Рождественского. В свое время большеголовый, похожий на Спида Хакера (персонаж "Invocation of My Demon Brother" Кеннета Энгера), Миша Нудник где-то их надыбал, и прочитал на утреннике, стоя задом к огромной голове Ленина. Пожалуй, я был единственным, кто оценил этот глумливый бурлеск, которым Нудник по праву гордился.

Юноша с телячьим профилем заканчивал песню не один. Снизу из зарослей травы ему подвывали девичьи голоса. Значит, они общаются в городе, дряни такие. Шлюссаккорд, неприятно чвякнув в лесном воздухе, положил конец копролалии бородавчатого Роберта (на самом деле - одного из оригинальнейших поэтов "приплясывающего общества" 60-х, намного более яркого, чем тот же Аллен Гинзберг). Хижа с деланным восторгом поаплодировал "телячьим губам".

Какие могли быть в 78-ом году "Хиппи", и какое отношение имели к ним вполне цивильные комсомольцы, и что хорошего они видели во всегда скучных, дурнопахнущих, а иногда и опасных детенышах московского професорья, присвоивших калифорнийское название? - it beats me.

Первым подростком в СССР, додумавшимся писать слово "хуй" через свастику, был я. На уроке украинской литературы, покамест учительница с покрытым волчанкой лицом рассказывала чужим детям своими фиолетовыми губами о "тубэркульозе кiсток" Лэси Украинки (тубэкульоз кiсток не мешал ей дотягиваться до копченостей Ольги Кобылянской, тем не менее), я впервые изобрел и изобразил этот словообраз неповиновения общежитию салата оливье и хозяйственного мыла - ХУЙ! (Вместо Х - свастика, прим ред.). Позднее Азизян назовет его "блесна ненависти".

Панк-рок меня не удивил, но сперва обнадежил. Я наткнулся на фото "Секс Пистолз" впервые на страницах журнала Болгарской Культуры ЛИК. Литература, Искусство, Кино, кажется оно расшифровывалось так. Пластинки панк-рокеров, тем более плакаты, не стоили на балке ничего или максимум "Чирикман", ну от силы "пятнарик".

Рогатые холопы с усами и чванливые евреи из музбакланства гнушались вида блюющих сопляков с булавками. Тогда еще образу рок-стар соответствовал христообразный козел с бородкой и животиком, желательно с флейтой у рта, или чтобы на животе висела гитара-урод с двумя грифами. Одного им мало было.

Так что, когда залетные юноши (в двух шагах от горячих рельс в Афганистан) блеяли заученный текст про хиппачков, под стенкой у меня в спальне уже стояли свежие Buzzcocks, Wayne County (туалетная любовь, yeah-oh-yeah), первый "Пистолз", который где-то, скорее всего еще на Западе, уже успели запилить. Мне приносил Синила (тот, что даст против Азизяна показания) и первый Clash, но я не принял, быстро распознав в них хитрожопую коммерческую группу. Вообщем-то конец семидесятых прошел для меня весело и забойно. Я провел эти годы потешаясь и рискуя, в кругу проверенных мракобесов. Потом панк умер и его, выражаясь фигурально, кадавр, как обычно, принялись мастурбировать младшие братья флейтистов и гитаро-уродов. Как всегда, обосрали последние, и без того нечеткие, привлекательные черты. Поздно усераются наши бунтари. Так престарелые советские мещане вдруг собираются на "историческую родину".

Без тени зазнайства вижу себя с черными колючками волос и подведенными глазами, стоя дающим в рот зав.отделом искусств одной (Азизян знает) библиотеки. Длинноногой блондинке в плохих очках, с волосами цвета мочи. Я вафлил ее под "Belsen Was Agas" и "сттюардесса" в ее руке с обручальным кольцом на обезьяньем пальце обжигала одно мое бедро. Как говорится "была у Мухаммедова и другая музыка - по фамилии Музыка". (ударение на второй слог - прим.ред.). Она походила на тогдашнюю любовницу Рода Стюарта, шведскую модель Бритт Эклунд. В день своего тридцатилетия - 9-го сентября 1979 года. Сорок лет спустя с того дня, когда прозвучали слова Гитлера: "Отныне мы будем отвечать на каждый снаряд снарядом, и на каждую бомбу бомбой". Завотделом явно не доставало простреленной каске на голове. Английский кретин Джонни Роттен мешал мне сосредоточиться, фальшиво варавя про "лагерь смерти" Бельзен, и, когда бухая Лили Марлен (она начала пить еще в библиотеке) откинулась на трофейную немецкую подушку, я поставил Тину Чарльз.

Тогда же, вскоре приехал из Харькова Акцент. Он там поступил. В Харькове оседали многие, недоскакавшие до Москвы, молодые головастики, поднятые со взбаламученного дна дьявольских заливов и кривых бухт Днепра, иллюзией карьеры, эмансипации: В тот раз Акцент привез в своем портфеле уникальную вещь - журнал западных панков. Номер полностью состоял из перепечаток на разных языках. Свежеиспеченный харьковский студент морщил угреватый нос и никак не мог понять, зачем он мне нужен. Синила брал у меня потом это издание и таскал показывать своему тренеру, тот якобы должен был его купить, если понравится, но я то знал, что тренер педоватого Синилы, мастер спорта Згадов, служит в КГБ и журналом интересуется по долгу службы.

Акцент! Кличку придумал, конечно, я, потому что Акцент картавил. Азизян наверняка знал об Акценте что-нибудь компрометирующее. Акцент похоже знал что-то аналогичное про своего соученика. "У него имеется одна мечта", - говорил Азизян, делая вид, что сморкается.

- Какая?

- Засадить бабе, - с ударением пояснял Азизян и сплевывал.

До вечера оставалось почти сто часов. Трезвые девочки разбрелись по своим тропинкам. Какое-то время после завтрака я сидел на одеяле и пел под гитару частью блатняк, частью Элвиса. Без алкоголя мне это быстро наскучило, и пробежав пальцами по струнам, я отложил инструмент. Похожий на артиста Жакова, садист Краут куда-то исчез. Видимо уже истязает в кустах какую-нибудь зверушку ("Я его чиночкой по залупе", - Краут про кота, которому не повезло), или курит где-то, две-три сигареты подряд, пуская дым из мучнистых ноздрей. Я поднялся с подстилки, отряхивая крошки. Не сговариваясь, мы с Хижей спустились к морю и, скинув шмотки, искупались в холодной и очень соленой воде. Там же распили на двоих бутылку хереса.

Выцарапать матюки вокруг пятака тоже была моя идея. Циркулем. Мы выменяли на балке диск малолетнего питурика Донни Осмонда, и обнаружили, что прямо на виниле, где принято оставлять одни инициалы, кто-то откровенный расписался: "Хуй сосет Цыпа". Получив мое благословление, Азизян не стал медлить. То и дело облизывая тонкие губы кончиком своего необыкновенного длинного языка, он долго скрипел циркулем на подоконнике, едва слышно бормоча матом.

Когда явился по зову нашему Акцент, Азизян притаился в кресле, предвкушая его реакцию. Угреватый брюнет действительно развыступался, его сальное, в угрях, лицо даже покраснело, когда он, картавя, выкрикивал: "Разве так можно? Разве так можно?" Азизян из кресла, словно эхо, повторял вопли Акцента. То был один из его любимых способов действовать людям на нервы. Именно этим путем ему удалось обезвредить безумного Трифонова, нашего учителя по черчению. "Ах ты дрянь такая", - прокричал разъяренный Трифонов и занес было руку для удара, воняя нейлоновой подмышкой. "Ах ты дрянь такая", - тотчас повторил зеркально Азизян слова и жест. Хромой старик растерялся.

Когда окончательно стемнело, как это бывает на море, быстро стало непонятно - то ли это вечер, то ли уже глубокая ночь. Шум морских волн сделался слышнее. Мальчики и девочки быстро набухались и разбились на несколько каст. Я и не подозревал, что такое возможно в нашем вполне интернациональном классе.

Я выпивал с Хижей на поплавке. Мы изредка перебрасывались абсурдными репликами, привычно, как на уроках. Мне вроде бы и хотелось как-то запомнить это ночное Азовское море в мае, я знал, что буду с тоской вспоминать эту ночь, но не мог сосредоточиться. Из беседки наверху полилась музыка. И какая! Словно громы лир отозвались на вспышки смертоносных молний. Свит, "Фанни Адамс". Словно ударили змеей, превращенной в жезл, и обратно в змею, в гонг лунного диска, и мы с Хижей, будто два песиголовца, потопали, шаркая кедами, по дощатым ступенькам на те звуки.

Свит! Четыре свинки-собачки на задних лапах из Великобритании. Когда по западному радио уже гоняли "Фугасную бомбу" и "Тинэйдж-рэмпэйдж", в Советском Союзе выпустили довольно тухлый ранний "баббл-гам" на гибком флексе. Все это я слышал раньше: "Том-том торнэраунд", "Поппа Джо" (для Азизяна песня), "Фанни-фанни" - все плевались, кроме ко всему лояльных идиотов, вроде Юры Навоза. И тут покойный Овсянников в "Международной Панораме" показывает "Боллрум-Блиц". "Вот это уже кое-что", - как поет в своей "Водочке" Шульман. Четыре тупоносые дылды в блядски громком макияже, в клеенчатых сапогах на платформе и хуи через корсетный атлас выпирают.

Одно только слово "Блиц" в названии этой отличной вещи моментально обнажало фашистские симпатии в сердцах внешне покорных юношей, которым "то нельзя, другое", якобы тоже, "нельзя". "Боллрум Блитц" вспарывал глухой войлок политической корректности, и перешагивая через анатомический стриптиз картонных жертв (из-за дефицита цветной порно, каждое черно-белое ню воспринималось тоже как порно) выталкивал, словно ракету из воды, во мгновенной эрекции, нет, не член, вашу салютующую правую руку!

Блондин Брайан Конноли прижимал к груди кулаки и выкрикивал свое незабвенное: "Ау-ййэээ": Я даже вычитал в "Поп-фото", что у солиста "Свит" два любимых хобби: первое - стрельба, а второе (похвальная любознательность) - история Третьего Райха!

У Пшеничникова был знакомый слесарь, по виду не скажешь, что слесарь, скорее питурик, как мне кажется, покрытый ржавым загаром кривоногий тип на срезанных каблуках, в очках-хамелеонах, духами пах! Он требовал приносить ему плакаты "Свит", но только чтобы обязательно "В чулочках". Поняли, какой слесарь - "Свит" в чулочках!"

Я попробовал продать через Пшеничникова ему вкладыш из альбома уже пост-глэмового периода, но слесарь не увидев своих желанных "чулочков" на раскабаневших англосаксах раскапризничался и отчитал Пшеничникова, а тот потом меня - слабохарактерная тряпка.

Прикиньте, как у него в ящике с инструментом валяются "чулочки", пояски - все это перемазано мазутом и пахнет его духами. Свит, свит слесарь. Иногда, лежа на животе под ивою, я испытывал желание помучить такого дяденьку под стук колес электропоезда, поманить пальцем в жаркой черной кожаной перчатке с заднего сидения, вывести в тамбур и отхлестать там по плечам и ключицам трофейной, вывезенной из Германии бисерной плеткой-змеей. Потом вытереть ему слезы и пот, защемив на мгновение нос, затем надеть на бесстыжие глаза предусмотрительно удаленные очки, и подарить ему цветной разворот "Свит" "в чулочках". И когда он заснет у себя в хате, набрызгав на покрывало сгустки лягушачьей икры (из которой когда-то задолго до нашей эры шмыгнул на песок основатель его фамилии), пусть Свит вылезут из картинки и начнут, словно гиены, кусать слесаря, мало помалу погружая зубы в его плоть глубже и глубже так, чтобы на утро разбросанные им фирменные вещи и флаконы увидели от своего владельца один добела обескровленный каркасс.

Мы, Хижа и я, ворвались в беседку. Внутри, меж лезвий лунного света, бухали двое мальчиков. Я слышал от них, что они собираются стать юристами и учат друг друга играть на гитаре одну медленную пьесу Блэкмора. Похоже они совсем не собирались зажимать, чьи лица в лунном глянце приветливо улыбнулись при моем появлении. Под низким потолком девичьи фигуры казались длинней, чем есть. Я возник посреди их компании сперва, как существо третьего пола, но очень скоро мои желания оказались направлены строго на девочек. Не стоило терять время на растление будущих юристов - с ними и так все было ясно.

И вот мы танцуем под "Rebel-Rowser" и обмениваемся засосами со Светой Ибис. Она не оказывает сопротивления, и отвечает как смазанный экспонат в каирском музее. У нее очень гладкие бока и спина, очень крепкая и упругая задница. Это пневматическая упругость цеппелина, в отличии от бездыханной околелости тварей (недаром stiff мужского рода) моего пола, мне нравится. Я засовываю ее руку себе под джинсы и ловлю губами ее свежий язык (вот, что надо отрезать стареющим соскам). Теперь уже играет "Get It On" и после нескольких рывков под барабаны припева, я кончаю чернилами на ударе гонга, и со шлепком по афросраке школьницы говорю ее голосом: "You`re dirty sweet, you`re my girl". А мокрое пятно, растекаясь под первые такты такого старомодного, в эпоху "Jeepster" (78-ой год, бэби), выглядит при свете луны фиолетово.

Холодные и очень соленые воды Азовского моря, кишащие вредными микроорганизмами, разбавленные мочой славян, свиней, собак, евреев, турок, моряков, всех не перечислить, скрывали под собою на не очень глубоком дне подъемный агрегат и праздничные буквы имени Lucifer, чтобы вытолкнуть их на заре вместо пустого солнца, уже под иною твердью, как вытолкнул некогда мою руку "Боллрум Блитц".

Восход Люцифера утром не состоялся. Солнышко над покойным морем, такое ненавистное и чужое мне ночью, светило вполне приветливо. Я потянулся и вложил себе в рот лепесток жуйки (из того самого блока, что Азизян зажопил у Васи-Колхозника, и из-за которого потом выйдет столько вони). Высохшее "семя", пролитое благодаря обезьяньей хватке девицы Ибис, за время сна обернулось крахмальным пятном, похожим на очертания северного острова. Могильник сперматозоидов. Я подумал, что проливающий мимо влагалища молодой человек и солдат, стреляющий мимо чем-то меж собою похожи.

"Я держала Гарика за хуй", - может теперь рассказывать подружкам Света Ибис. Я расправил и вытряс свою "подушку" - джинсовую куртку "Уоллис", ту, что у меня сначала выпросит Рабинович, чтобы сразу же вернуть, а затем диссидент-аферист Сасов уговорит меня пропить ее на 11-ом этаже "Интуриста", и я без колебаний соглашусь, чтобы только ощутить, как пропивают красивую, с зеленоватым отливом куртку "Уоллис". Я накинул ее на плечи и направился в лес. Там уже бродил наш классный руководитель Леонид Терентьевич. "Здравствуй, Терентьев", - подумал я, припомнив приветствие Жакова, на которого похож Краут, в "Ошибке Резидента", но отступать было поздно. Мы обменялись утренними любезностями, и какую-то часть пути прошагали рядом. Мне не хотелось, чтобы он засек пятно у меня на джинсах. "Дывысь, Iгорэ, зайка!" - горячо прошептал учитель и указал пальцем на действительно серого зайца, сидевшего на холмике в полсотне шагов. "Чудесно", - пробормотал я, как-то рассеянно, и пошел назад в лагерь.

В горле першило, хотелось чаю. Ведь вчера ночью я еще пел девочкам и рок-н-роллы Литтлы Ричарда: Как всегда, захотелось вдруг показать себя с неожиданной стороны. Хижа и барышни замахали мне с подстилки руками, я увидел дымящиеся чашки, и поспешил к ним:

Здание дома отдыха какого-то таинственного предприятия заслоняло собою заброшенный садик на треугольном подобии полуостровка, уходящего своим внешним углом в открытое море. Девочкам, как оказалось, было дозволено сторожем или дворецким, которого никто не видел, переночевать внутри особняка. Завороженный плеском волн и змеевидными извивами мертвых сорняков, застывших в полуразвеянных морским ветром могилах розовых кустов, я медлительно ласкал грудь Светы Ибис, угадывая, как покорно прогнется тяжелая масса ее тела в замкнутой изнутри камере моей спальни, как ее широкий негроидный зад будет двигаться в такт пульсирующим динамикам моих колонок-"гробов". Она получала удовольствие от моих прикосновений безмолвно, ее лицо было серьезно и сосредоточенно. Я убрал руки с ее широких, как ее глаза, сосков. "Еще", - коротко промолвила Света, не глядя на меня.

Будущие юристы сидели на дереве и, обвив ногами его тонкий искривленный ствол, о чем-то беседовали. Сокрытый от нас особняком, так же как, если смотреть со стороны леса, садик мертвых растений, мы знали, уже стоял на поляне автобус. Кто и как, и когда в последний раз занимался в этом месте любовью - высунув язык, сутулясь, сплевывая? Сколько любовников, выступив в этих местах, уже превратились в скелеты, как сорняки, те, что задушили эти розовые кусты...

Во всяком случае здесь не так противно, как в Крыму, куда жадная интеллигенция ломится на мотоциклах, а то и на великах - ради чего!? Чтобы отсераться на корточках в кустах, а не на унитазе, - выпалил я в пылающее лицо Светы Ибис, давая понять таким образом, что пора сматывать наши удочки.

Автобус за три часа домчал нас до Запор-сити. Тепло распрощавшись с ребятами и подмигнув девице Ибис, я спрыгнул на асфальт площади Свободы. Сумка без бутылок и еды была совсем легкая. Клумба перед памятником Дзержинскому оказалась засажена новыми породистыми тюльпанами. Ведь сегодня 9 мая - День Победы. На плоской скамье, где Азизян иногда обменивался порнографией, теперь сидела хуна с поселка в синемалиновой трикотажной кофте "феррари". Из окна девятиэтажного дома хуярила "Чао, бамбино, сорри". Кто-то уже начал отмечать годовщину Гибели Третьего Райха.

По дороге домой я купил две бутылки пива. Приняв душ, я побрился и съел яичницу. Потом я поставил на проигрыватель "Огайо плэйерс" и завалился с пивом на диван рассматривать бритоголовую негритянку на обложке от диска. У памятника танку начинался митинг. По улице прошел духовой оркестр. Перевернув "Огайо плэйерс" на другую сторону, я допил пиво и снова улегся на диван. Чуть погодя я уснул.

За окном было еще светло, но чувствовалось, что уже вечер. Меня разбудил телефонный звонок. Я снял трубку. В ней сигналили и жужжали автомобили, заглушая гомон праздничной толпы.

- Але, папа, это ты? - окликнул меня взволнованный голос Нападающего.

- Скажи ему, ше мы..., - окончания фразы я не разобрал из-за шума, но узнал по голосу Азизяна, и тотчас припомнил все, о чем мы договаривались еще на прошлой неделе. Дело в том, что предки Нападающего должны были уехать на праздники, и он оставался один в своей двухкомнатной квартире под самой крышей без чердака, от чего летом в его комнате всегда очень жарко.

Напиваться в хате Нападающего, когда его родители уезжали в село, было довольно приятным занятием, все происходило спокойно, если не приваливал никто лишний. Мы могли до рассвета базарить про секс и поп-музыку, порнографию и советскую власть (единственное, чего не терпел Нападающий, разговоры про мертвецов - у него от них "начинались страхи"), заменяя пустые бутылки на полные и выкуривая бесчисленное количество сигарет. Но пьянка с участием Азизяна неминуемо должна была превратиться в пытку. Во-первых, мы помнили про его манеру зассаться побыстрее, чтобы потом обрыгать стены помещения, куда его имели глупость пригласить. Заблевав все, что не могло от него спрятаться, он закатывал глаза, так что оставались в глазницах одни белки, и валился на пол, словно закончилось действие колдовства, призванного временно поддерживать в нем жизнь. Азизян же без чувств угнетал не меньше покойника. Во-вторых, Азизян - это Азизян; даже и без рыголетто он найдет, чем обосрать. Что-нибудь вытащит из-под стекла или опрокинет. Прибор для выведения других приборов из строя или хотя бы равновесия - вот что такое Азизян.

Но на 9-е мая они с Нападающим задумали не простой забух, а операцию с участием существ противоположного пола, в ходе которой, якобы, должно произойти воплощение половых фантазий этих двух неутомимых визионеров. Я также оказался приглашен принять участие в этом нелепом и никому из гомоэротических, начинающих спиваться мастурбантов, не нужном на самом деле опыте. Я сразу понял, когда ответил на бесовский (Бес - одно из прозвищ Азизяна) звонок, что все позитивные вибрации, полученные в ожидании восходящего Люцифера на Азовском море, уйдут сегодня ночью под потолок светелки Нападающего, такой низкий, что до него долетает малафья и пристает перхоть.

Первый раз Нападающий осквернил свое жилье и привел с автовокзала какую-то рогатую соску еще в прошлом году и при похожих обстоятельствах. Целый вечер мы обсуждали с ним возможные варианты съема, и, наконец, в девять я отправился в "Дiрку" смотреть грустную романтику "Разбитые мечты" с Дани Робэн и Жаном Марэ, а Нападающий, поправляя прическу, спрыснутую маминым лаком для волос, нырнул в душистую аллею сквера...

Фильм мне очень понравился, в особенности фраза: "Нос блестит - товар не идет". Лет через десять, уже при Горбатом извлекут откуда-то еще один старый фильм с этим дуэтом - "Жюльетту". И в нем тоже прозвучат по крайне мере две удачные реплики: "Что вечером правда - то утром ложь" и еще про "вазы без букетов и женщин без улыбок". Между прочим будущий Фантомаса - Марэ позировал знаменитому скульптору Арно Брекеру. Но кто сейчас запоминает элегантные афоризмы европейских влюбленных?

Городскую аристократию окончательно вытеснили "роги" - колхозники, "townies", как их называют в Англии. С ними в город пришли и классические нравственные ценности, приписываемые "рогам" гнусными "деревенщиками" - безвольный скотский алкоголизм, по-женски чрезмерная жестокость, уродливый жаргон вместо полноценного русского языка, нелепые наряды и манеры, возмутительные вкусы и параноидные представления о величии и едва ли не мировом господстве их эстрадных кумиров ("Ала Борысовна"), делающие их похожими на вождей-людоедов в колониальных мундирах и фраках. С ними, наследственно отягощенными обитателями вонючих деревень и частного сектора, явились садистские, неслыханные изнасилования, а позднее и наркотики, вен.заболевания, вши, глисты и, как венец преступной gleichmacherei - выработанный "рогатой" интеллигенцией отвратительно ущербный "нацiонализм", не препятствовавший им однако вступать в смешанные браки с представителями других угнетенных "нацiй", покуда не вывелась в результате гнусных скрещиваний новая антираса дегенератов, не имеющая ни малейшего права претендовать на землю Империи. Злая, глупая и больная, цыганящая, то фальшивого шоколада, то синтетических наркотиков, она пропитала зловонием сам воздух Скифии и Таврии до стратосферы.

Мало помалу "роги" вытеснили хлипкое потомство благородных семейств, как правило, сталинских легионеров, въехавших на Украину буквально на броне победоносных танков Красной Армии, отовсюду - из научно-исследовательских учреждений, вузов, мест отдыха. Злобные идиоты, способные только оставлять кучи в лифтах и у мусоропроводов, стали топтаться, строя серьезные рожи, во вновь открытых храмах, торговать целками и жопками своих детенышей, мусолить спиритуальную писанину разных "о-шо", обзавелись загранпаспортами и личным оружием... Остальное, как говорил Сахаров, вы знаете.

Ломиться на встречу с Яшико (Азизяном) и противно взвинченным Нападающим (Матрос Слеза) меня очень не тянуло, но выслушивая по телефону их попеременный понос, я, как бы против воли, уже начал натягивать чистую майку с целой челюстью нью-йоркских небоскребов на груди. Трубку я положил на колонку, можно было не слушать, что за звуки будут вылетать из нее минимум минуту, окрыленной химерой очередной "капитоновой" Азизян будет пердеть на губах.

В такси, помимо меня, подсели, потея, какие-то парень с девушкой, и благодаря попутчикам, я доехал до "Интура" всего за 50 копеек. Вручив шоферу юбилейный полтинник, я вылез наружу. Завидев меня, Азизян на другой стороне приветственно раскинул руки, а Нападающий подпрыгнул и что-то выкрикнул. Глупость какую-нибудь наверняка. Он мастер был завопить "долой советскую власть" под окном - под чужим, разумеется. Уже начиная злиться на самого себя, я пересек в неположенном месте обкомовскую площадь и пожал порочные руки своим товарищам, сидевшим на спинке скамейки.

Они рассказали мне обо всем. О винах в холодильнике у Нападающего. О листах с голыми женщинами (тех самых, что едва не стоили Виталику Женатому карьеры), заранее прикнопленных Азизяном по всей хате Нападающего. О пленке с секс-музыкой специально для художеств Азика с "бабами", и о бобине "ORWO" от сына завгастрономом Пророкова для меня с Нападающим, где записаны Трини Лопес и Джо Долан! Чтобы выпивать и закусывать острыми домашними салатами из бесчисленных банок на полках за шторами. В моем распоряжении имеются неопровержимые доказательства существования у некоторых мужчин собрания их собственных выделений за многие года, e. g. "моча 66-г года, три звездочки", "носки, пять звездочек" и так далее. Все это расставлено и разложено по полкам, скорее всего на даче, и желание поглазеть на такие смрадные консервации может стоить вам жизни.

Мне никого не хотелось клеить. Я уже не раз имел возможность удостовериться, что от меня шарахаются еще при первом знакомстве, будто у меня на лбу огненная свастика (вы запомнили как надо писать слово "хуй"? Между прочим, первый вариант пролога "Кавказской пленницы" был такой: Вицин озираясь выводит на заборе сначала "Ха"...потом "У"...затем резко "Художественный фильм"), а узнав поближе окончательно приходят в ужас и "не дают".

Света Ибис. Она одна не только не испугалась, разглядев "Хакенкройц" у меня на лбу, но напротив, пришла от этого в дикий восторг. Она пробудила в моем сердце террористические замыслы, дремавшие два года после никем не замеченного флага над магазином "Гусляр". Эта наша с Викторией из торгового техникума провокация, несмотря на ее наглость, не привлекла к себе внимания ни обывателей, ни органов, никого не возмутила, не напугала, не привела в бешенство. Я уже начал свыкаться с мыслью, что меня либо не замечают, либо делают вид, что не замечают. А фанкоделик они заметили, а подрывную суть некоторых фильмов, а дьявольскую магию отдельных клумб и аллей? Они замечают разную хуйню и только ее - например, карлика с головой рыбы-цихлозомы, рычащего о каких-то конях, канатах и гусях, сутулых актрис с бородавками-кактусами, играющих мышей и уродин. Макрокефал в салатных рейтузах, которого приводила Нэнси, во всей рок-музыке замечает только такое говно, как "Чикаго" и "Сапрана"...

А тут еще этот День Победы - кабаки переполнены, в них воняет духами от баб, глупые музыканты с рыбьими подбородками исполняют патриотические вещи на заказ, объявляя при этом: "Просьба во время песни н е танцевать". Игорь-Плакальщик, в прошлом басист из ресторана "Ноздрики", недаром пожаловался мне как-то раз: "Каково мне было, братушка, из вечера в вечер "превращаться в белых журавлей"?"

Кабак был перед нами - шикарный "Интур", кишащий чекистами и микрофонами. Вон окно того номера, где захлебнулась негритянской спермой какая-то студентка. Кажется, привидение такого сорта бродит по коридорам каждого советского отэля. Инфернальное мреянье бегало за тяжелыми шторами второго этажа, где прочно воцарился клавишник Котляр и регулярно бывает одна чувиха, которую Нападающий якобы лапал в купэ. Искрился цветомузыкой и первый этаж, где Валентина из харькова показала однажды задницу под чарльстон ирода из "Джизус-Крайста". "Мальчики, посмотрите на мой сексуальный попец!" - были ее слова.

Швейцар послал нас на хуй и показал нам свой попец. Мы закурили на просторной террасе "Интура", как будто опоздавшие на свой катер колхозники. Декоративные елочки, под которыми не так давно пытался отосраться на пари фарцовщик Пальма, но был схвачен, равнодушно наблюдали и наше унижение. Те боги, во чьем ведении дверь в Геену, наделяют Любовь кладбищенским кипарисом, и свадебный мирт от них получает именно Смерть. Либо мы должны были смириться с их нежеланьем нам помочь, либо - Азизян, Нападающий и я сами должны были присвоить себе функции этих богов.

Мы выматюкались и решили ломануться в другую точку - "Хмель", кабак олдовых блядей и командировочных питуриков, там, где лабал Насильник. Под вывеской толпились азиатские типы, и несколько фальшивых блондинок; мы даже не смогли протиснуться к дверям. Было слышно, как внутри Насильник поет "Враги сожгли родную хату".

Впервые за вечер Азизян стал выказывать признаки нетерпения. Отступив от нас на два шага, он забормотал себе под нос заклинания, словно хотел превратить сброд из-под кабака в лемуров. "Вечно, блядь, вечно...ебал я в рот ваши праздники", - только и можно было разобрать. Нападающего тоже уже явно влекли домой бутылки и салаты. Я не нервничал, но давно созрел для Джо Долана и выпивки в спокойной атмосфэре. С этого вообще и надо было начинать. Ведь 9-е мая праздник не одних фронтовиков, древние римляне справляли в этот день Лемурии, воздавая почести живым мертвецам - лемурам, кстати. Везде кругом бухают сыны полка, и все соски сегодня вечером пребывают в их компаниях. Что нам до них?

Постепенно истерика Азизяна пошла на убыль, он снова приблизился к нам. Пока мы курили за кустами у вкопанного в землю фонаря, лабухи кончили играть, и на крыльце "Хмеля" появился Насильник. В очках, белой рубашке и с бородкой - он был похож на инакомыслящего. При виде Насильника настала очередь Нападающего. "Уйдем отсюда, бо он сейчас нас заметит", - теперь задергался этот головастик. Не было сил возражать: уйдем так уйдем. "Бо!" - удивительное свойство украинской интеллигенции в момент волнения употреблять ужасные идиомы: "насыпать" супа, "позычать" денег обгоняет мой ум на миллион световых лет.

Мы отправились к заведению, возле которого, как правило, завершались все наши бесплодные прогулки - к ресторану "Русь". Всам кабак, как таковой, нас снова не пустили, тогда мы попробовали пробраться в бар. Туда как раз запускали тех, кто подтянулся раньше нас. Дверь снова захлопнулась у нас перед носом. Только и успел я разлить, что музыку. "Бэль Эпок" шпарили "Бама-ламу". В посещаемом арабами и неграми "березовом баре" не играли в День Победы песен о войне.

"Так, хлопцы, шо вам здесь надо?" - непонятно откуда выросли два этих типа. Место было не очень освещенное, но я сумел их рассмотреть. Один был коренастый, с длинными руками и на коротких ножках, - кажется, он носил каблучки, - с вытянутым носом и ртом до ушей. Второй торчал за его сутулой спиною - длинный, носатый и лысый спереди, он выговаривал "эль" вместо "р". Голос первого звучал молодо и совестливо, как у артиста Леонида Быкова. Вот и дождались - два пьяных украинских лемура приебались к нам, вместо барышень. Вероятно они были "какие-нибудь менты", или вообще говно - дружинники.

"А шо такое?" - раздраженно ответил вопросом на вопрос озлобленный без любви Азизян.

- Шо "шо такое"?! Сяс ты увидишь "шо такое"! - маленький Леонид Быков определенно силился обратить свое хуевое настроение в гнев и ненависть.

- Ты шо, с натули, блатной? - глухо подал голос длинный, точно глиста, его напарник.

Я недолго соображал, как избавиться от этих гадов, вдобавок они мне напомнили двух паршивых гебистов с выставки "Жилище в США". Они тогда не дали мне дослушать диск Тины Тернер, анаморфозные деревья-дяденьки, уродливые насаждения общественных туалетов, хуесосы... Конечно, я бы их не пощадил, но не в такой ситуации, поэтому я пизданул первое, что пришло мне на ум.

- Мой дедушка генерал КГБ, - произнес я как бы без комментариев.

- Да-да, кстати, - тотчас подтвердил мои слова Азизян. В такие минуты его голос мог звучать необычайно старообразно, как будто с вами разговаривал военспец из бывших.

Лемуры, кажется, начали бздеть, но желание повыебываться все еще преобладало над остатками колхозного здравоо смысла в их пьяных головах.

"Тока ото не надо пликливаться ледителями, мальчик", - зловеще процедил долговязый. Но жалкий Быков-Перепелица уже заткнулся. Перед нами стояли явно какие-то шестерки. Их следовало добить, хотя бы морально. Почти совсем отвернувшись от них я обратился к моим товарищам: "Вы слышали какого рода предложение пытались сделать нам эти дяди? Все слышали? Очень хорошо. А сейчас мы сперва позвоним нашим родителям, а потом пойдем в милицию и напишем заявление, как эти пьяные питурики предлагали нам дать им в рот в День Победы, как угрожали нам физической расправой и прочее. Если вы и впрямь имеете отношение к органам, - здесь я снова к лемурам повернулся, - вы тем более должныусвоить раз и навсегда, что вы пока что служите в Советском Союзе, а не в Америке, чтобы, залив сливу, подпрашивать у малолеток прямо под рестораном, у нас за такие дела больно наказывают", - я закончил свой монолог умышленно громко, на случай появления новых свидетелей.

Лемуры проворчали что-то корявое и невнятное, как это всегда делают обосранные люди, и, завернув за угол, канули бесследно.

Несмотря на стальные нотки, невесть откуда возникшие в моем голосе, когда я нагло клеветал на двух замухрышек, едва опасность миновала и мы отошли от злополучной "Руси", я ощутил резкую усталость. Проведя дрожащей рукой по лбу, я смахнул капельки пота, выматюкался и присел на бордюр, как немецкий танкист, вылезший из подбитого танка. Я тупо уставился на ноги моих мучителей. Азизян был обут в сравнительно новые коры своего старшего брата Коршуна, на Нападающем была обувь поплоше. Многократно омолаживаемая гуталином, она перестала издавать блеск, покрылась морщинами, сделалась эластичной, его ступню в синем носке она облегала, как прямая кишка большой палец...

Уток в кабак не пускают,

Говорят им: насрите здесь.

Крякают утки, летают.

Так день их проходит весь.

Нападающий ни с того ни с сего вдруг нервно и немузыкально рассмеялся. Хорошо еще, что он не начал молиться, с ним и такое бывало. Тот, кому доводилось присутствовать при молитвах Нападающего, уже не мог воспринимать этот мир как прежде - отчаянье и отвращение створаживали его кровь, клейкой ватой забивали грудь и горло. Увидеть молящегося Нападающего было все равно, что услышать пение сирен, или стать невольным свидетелем змеиного совокупления. Когда он, вобрав словно мошеночку свой подбородок, начинал мазать ладошкой покрытый испариной лоб, сведенные плечи и волосистый сегмент груди, вы окончательно понимали, что единственный способ избежать губительного гипноза этого упыря можно только одним способом - притворившись, как жук, мертвым.

Азизян, снова было заладивший свое: "вечно, блядь, вечно", смолк, приосанился и счел своим долгом подчеркнуто прокашляться. В Азизяне никак не угасала надежда "засадить", согласно формуле Акцента, "бабе" сегодня ночью на диване Нападающего, под статуэткой "Колхозница с поросятами".

- Ты что? - спросил я у Нападающего.

- Та вспомнил насчет Насильника...

- Что ты вспомнил?

- Ну как про него Кирьян рассказывал, шо насильник на Октябрьские устроил дебош, покидал в деревянную парашу два шиньона, приемник "Океан", а потом еще привалил их там шлакоблоком...

- А-а, - я вспомнил эту историю, потом еще, кажется, он утопил и прозрачное белье своей жены, которое ей прислала сестра Фая...

- Ну, - Нападающий был уверен, что ему удалось разрядить обстановку.

От меня не ускользнула гримаса живейшего интереса на лице Азизяна, когда я упомянул вскользь об интимных тряпках жены Насильника. Сейчас он потребует адрес захоронения. Как же, ведь прошлым летом, когда демобилизовался Миша-Казачек, наш друг, не моргнув глазом, разменял мои диски на несколько пар женских трусиков, несколько смутив этим туповатого фарцовщика Мишу. И взбесив меня.

"There\'s no Law beyond Do What Thou Wilt" - кажется этот завет Зверя 666 в русском переводе для Азизяна читается так: "Сказал отдам - значит отдам".

- Ну шо? Куда теперь пойдем? - Азизян интересовался так, будто мы ходим и пробуем в автоматах где вкуснее.

- Знаешь, Шура, - предложил Нападающий, - кабаки скоро начнут закрываться, из них начнет вываливать толпа, вот в ней мы кого-нибудь и подснимем, так что погнали обратно к "Интуру".

- Только низом, по трамвайной линии, - попросил я, ощупывая на груди пропитанную потом панораму Нью-Йорка. Неужели только сегодня утром я целовал над морем коричневые нипеля Светы Ибис?

Боюсь, никто из нас не смог бы ответить, как именно собирался выступить с барышней Азизян, увенчайся наша экспедиция успехом. Его тексты насчет "взять за уши" и "заехать в ноздрю", которыми он сопровождал разглядывание самопальной порнографии, никто не принимал всерьез. Мне кажется, Азизян был отчасти даже рад, что нам в этот вечер так не везет с девочками!

Ведь мы даже и не приблизились ни к одной из них, распутно и нервно вышагивающих медными лбами вперед, мечущихся от кабака к кабаку, останавливающих машины, неуклюже танцующих в диафанических миди из шифона. Их подмышки, покрытые трехдневной, как лицо Сержа Гинзбурга, щетиной, пахнут югославским дэзиком, а грудь и шея духами "Сигнатюр", они разрушаю озоновый слой и не подозревают об этом, также, как и о том, что Азизян готов "взять" любую из них "за уши" и "заехать" ей "в дупло", иногда он еще добавлял "заездом через ноздрю".

Они пили, соблазняли и давали на Первомай, потом отходили целую неделю, и теперь снова выпивают, дают и громко пиздят пошлые шутки, оставаясь для нас, как обычно, недосягаемыми.

Быть может, их следует завоевывать, но не в будуарном смысле, закрывая глаза на изъяны, а путем "мокрой шерсти, снега и огня", путем мочившихся в кровавые плевательницы карателей, путем "СС" 70-х нежданно-негаданно вошедших маршем под "That\'s a way (a-ha, a-ha) I like it". Расстреливая зеркала их трюмо и сжигая гардеробы.

"Если бы я был эсэсовец, я бы мог любую бабу на хуй бросить", - так провозглашал на агитплощадке, шерудя в яйцах, "Армянскию Каррузо" Вадюша, как пел о нем в одной из своих песен Азизян, - 2блядун наш главный".

Мы все поем. Каждый озвучивает свое прозябание отрывками немецких маршей, репликами Фрэнки Фариана и куплетами Кости Беляева. А дядюшка Стоунз тоже не забывает про Азизяна, и поет о нем на мотив "Я не так наивен" группы "SLADE" вот так:

Это Ази-зя-ка! А-а, ха-а.

Партии Хуя-ка! А-а, ха-а.

И у каждого из них есть песня, которую он поет, и пляска, которую он пляшет. 1001 ночь.

Мое знакомство с Азиком состоялось, когда школу, где он учился, решили расформировать. Это случилось после того, как десятиклассник Чижевский выбросил из окна унитаз и угробил прохожего, врача из военкомата по фамилии...Кисс. Его племянник Яков жил в Чикаго и играл на бас-гитаре. Унитазы в школьном туалете расшатались настолько, что их стало можно вырывать, как молочные зубы. Тогда еще он не был Азизяном (он и сейчас давно уже не Азизян, а Яшико), и назывался за глаза 220, Бес и Матильда. После ликвидации ихней "школы доктора Моро" большинство монстроидов оттуда оказалось в нашей с Нападающим.

Как-то раз я, прогуливая, заглянул в спортзал во время урока физ-ры, который проводил, конечно, Смит - физрук, синяк и пиздострадатель редкостный. Дети, выстроившись по четверо, делали приседания. Среди них выделялся мальчик с деформированным лицом в футболке томатного цвета с надписью Amerson(sic), Lake and Palmer. Чем меня в тот момент заинтересовал этот "Амерсон"? Да тем, что, выполняя упражнения, делал вид, что пердит.

После уроков, когда развязные, избалованные за лето мальчики высыпали на школьный двор, перед тем, как разойтись по домам - те, у кого паханцы в первой смене, чтобы спокойно заниматься онанизмом, дымить на балконе и слушать советские пласты, а те, у кого предки дома, делать то же самое в "Дубах", на "студенческом пляже", или у взрослых дядек на коленях.

Один такой взрослый дядька терпеливо вертухлялся в горсаду с электрофоном "Лидер" на батарейках, правда пластинки у него были так - говно, ширпотреб. "Мамми Блу", "Любовь - дитя планеты" и пр., но зато у енго в сетке (бездонной, по мнению Нападающего) постоянно было вино - "Мулячка", так что можно было слушать пласты на коленях у взрослого дядьки с вином и на свежем воздухе, если ваша внешкольная идиллия виделась вам именно так. Местный климат таков, что Дворец пионеров до конца октября утопал в зелени анального Диснейленда.

Мне понравилась сумка в руках нового мальчика; вернее то был изящный портфельчик-педерасточка с тонкими, мягкими ручками. Он весь был испещрен граффити. "Шо-кинг блу!?" - прочел я вслух. Реакция "Матильды" оказалась неожиданно бурной. Обратив ко мне свое искаженное не то ударом молнии, не то падением одной из лун, лицо, он истерично выкрикнул, язвя меня птичьими глазками из-под свисавших на лоб бахромою сальных волос: "Шокин\' блу, да! Шокин\' блу! А я ебал твоих Ролингов! А твоих Роллингов ебал я...да!" Значит, кто-то уже успел напиздеть Бесу про меня, причем подробняк. День спустя, на большой перемене, как раз из окна, откуда была видна надпись "Хуй соси, шеф!", адресованная отягощенному наследственно директору нашей школы (этот potator strenuus описан мною в новелле "Оружие возмездия". - Г.О.), новый мальчик протянул мне через левое плечо номер своего телефона, образующий при сложении одно весьма символичное число. Так началось мое знакомство с независимым гением хаоса 220, позднее принявшим nom de guerre Азизян.

Инверсии слов, подобные упомянутой выше, как показало наше дальнейшее общение, попадались в речи Азизяна регулярно. Например, один раз, когда Азизян явился на место встречи с большим опозданием, я не удержался и в сердцах упрекнул его: "Ну где ты там бегал и яйцами тряс!"

- Спокойно, папа, - с достоинством парировал Азизяка-Партии Хуяка, - Н и к т о я й ц а м и н е б е г а л и н е т р я с.

- - - - - - - - -

"Вечно...вечно...так...я знал, блядь...шо вечно" - мы одолевали лестницу, ведущую к двери Нападающего под ропот гуттаперчевого ротика 220. Последняя надежда "снять хоря" не оправдалась, и тогда мы дали Азизяну понять, что на нас он может не рассчитывать, и вообще пора ехать домой и начинать бухать, поэтому в апартаменты Нападающего Азизян принес вдобавок к пленке и порно свои "разбитые мечты" и неповторимый запах, а воняло от него в ту пору как правило одним и тем же - причудливой смесью простокваши, мочи и духов. Причем духи он употреблял не мужские и не женские, а какие-то стариковские, родственника что ли. Того, который берет трубку и на ваше "але" может текстануть "здесь не але" или: "Инженер Москаленко слушает".

Я повернул выключатель. Будильник на серванте рядом с фарфоровой скотницей показывал пять минут первого. Мною было пропето за минувший вечер немало песен, не знаю, возможно чтобы как-то утихомирить недовольство Азизяна и удержать в гигиенической узде всегда готового следовать дурному примеру Нападающего. Так и теперь, проникнув в "залу" семьи Головастика я приступил к осмотру прикнопленных девочек из собрания Инженера Москаленко-младшего, напевая:

Трое друзей, трое друзей, трое друзей

- зей - зей.

Один из них - чертит,

Другой из них - дрочит.

А третий - в залупу

Гвозди забива-ает.

- Папа, чье это? - взволнованно заинтересовался Азизян, было очевидно, что песня его тронула, отвлекла от невеселых мыслей.

- Энрико Масиас, - сбрехнул я, но сразу открыл и правду, - Игорь Ноздря придумал. Тот самый басмэн из кабака, которому нелегко было "превращаться в белых журавлей", останавливать голосом "птицу счастья завтрашнего дня" и быть "по-прежнему таким же нежным" из вечера в вечер.

- Игорь со шрамом и абсолютным слухом, - уточнил я, прислушиваясь к звону посуды на кухне. Там уже возился Нападающий, расставляя стаканы, - пойду, руки вымою.

"Трое друзей" - это чертежник Трифонов хромой, преподаватель слесарного дела Филин, и конечно физкультурник Смит, ведь "один из них дрочит". У него даже пятна желтые видны на синих тренировочных, обрисовывающих хуек. И Алла Минц-переросток уверяет, что Эдуард Константинович лапает школьниц, потом - взбутетенив себя этими прикосновениями, теребит свою приправу у себя в каптерке, а потом - пьянствует себе, как и всякий другой дяхорик. Сочиняя стихотворение, где "лиловые пятна - лимоны любви возникают невнятно, словно дым на крови", я представлял именно желтый перед синих штанов Эдуарда Константиновича Смита. Алла Минц...Алла Минц должна знать. Алла Минц наверняка тоже сегодня гусарила в Интуристе.

Мы допиздовали до "Интура" примерно за полчаса. Кабаки уже позакрывали, и, как обычно в такое время, тротуары перед ними кишели людьми. Взглянув на них, можно было подумать, что все они знакомы друг с другом. Неоновая газета на телеграфе вспыхивала словами правительственных поздравлений. Тридцать три года этот народ прожил без войны. Рожденные после сорок пятого научились нагло судить обо всем на свете. Привыкли давать толкование неистолкуемым вещам. Толстенькие советские тридцатилетние, одетые в "коттон", пользующиеся пятнадцатирублевой компактной пудрой - они были нам отвратительны. Живое доказательство, что "победа" обернулась для Империи "желаемым недоказуемым". Мы брели сквозь столпотворение, точно надменные военнопленные последнего батальона, переодетые в шутовские лохмотья штатских, выродившиеся из зрелых солдат в слабовольных, снедаемых похотью и себялюбием сопляков. Мы шли к подземной параше в самом центре площади, чтобы дать возможность Нападающему помочиться.

Подземный бункер, обильно освещенный как со стороны кабин, так и со стороны писсуаров, был пуст в этот праздничный вечер, как склеп живых мертвецов, покинутый ими ради кровавой охоты. Обычно погруженный в полумрак, этот извечный союзник любителей пососать, сейчас бункер был залит светом, иллюминирован. Кабины не содержали в себе ничего живого, мы их проверили. Это лишний раз напомнило нам о том, что у всех в этом городе есть где и с кем провести 9-е мая, даже у лемуров - питуриков, кроме нас... Это нужно не мертвым, это нужно живым, подумал я, выйдя на поверхность. Внезапно меня охватили страх и смятение - Нападающий с Азизяном что-то долго не возвращались из туалета. Я стоял один - злой, одинокий и слабый у ступенчатого входа в подземный мир... Но вот на лестнице послышались их шаги и голоса.

- Папа, - начал Азизян, - мы тут с товарищем Футболуем посоветовались и решили прошмонать лавочки.

- Да, да, Шура прав, - поддержал "товарищ Футболуй", - хорьки часто на них сидят.

Вот блядство, опять не домой! Я сам уже готов был забормотать подобно Азизяну "вечно, вечно". Какой все-таки покладистый Головастик наш Нападающий. Мы двигались, умышленно замедляя шаг мимо скамеек, зорко всматриваясь в очертания девиц, что сидели на них. Если кто-то вообще сидел на этих лавках.

"О, пьющие на скамейках,

Заклеймил вас равенством Бог,

Казнимые медленной смертью

Вдоль дороги распятых рабов".

Автор этих слов воняет так, точно со смертью одного из духовных свинопасов интеллигенции у него отгнивает часть тела - поэтесса Татьяна Рыхлая...

Когда мы достигли трамвайной линии, я демонстративно зашагал быстрее, давая понять своим спутникам, что "съемки хорька" на этом прекращаются.

Противные сателлиты следовали за мною безмолвно, только плевки Азизяна и громкое, вынимающее душу носовое сопение Нападающего сопровождали эту психическую атаку неудачников на абсолютно равнодушного к ним врага.

Приближаясь к пустынному пространству с выкопанной ямой, я заметил их. Они сидели в одиночестве и курили. Две взрослые и, я чувствовал это на расстоянии, чисто одетые дамы. Мне до такой степени опротивело общество двух упрямых мальчиков с волосатыми ногами, что я бы с радостью просто побеседовал с этими дамами о чем угодно. О моем опыте со Светой Ибис, например.

- Азизян, - заговорил я, стараясь не оглядываться в ихнюю сторону, - вон там на минном поле сидят две этажерки - две, но если мы подойдем к ним все трое, они не станут с нами разговаривать, а вот если только мы - я и Сашко, тогда...

- Трудно сказать, - картаво, словно глумясь над Акцентом, заключил Азизян, но тут же, коротко бросив, - понял, - скорыми шагами направился к забору возле остановки, чтобы наблюдать за нашими действиями оттуда.

- Ну шо, дядя, попробуем? - сказал Нападающий, - только текстовать будешь ты.

- Спою им песню Азизяна про Окуня, - припугнул я в ответ.

Это были очень крепкие соски. У одной были зачесанные назад темно-русые волосы, ясное широкое лицо и такая же, я уверен, широкая, правильной формы задница, и талия. Сверху на ней был янтарно-молочного цвета батник из марли, ее медовая кожа, казалось, просачивалась сквозь нитки, словно свет Луны. Вторая носила короткую стрижку под Анни Жерардо, правда ничем, кроме волос, не напоминала эту копченую манду. На ней был фиолетовый джинсовый жакет, а под ним розовая майка, заправленная в кремовые брюки... Потом уже мы с Нападающим признаемся, хохоча, что если бы мы имели такие тела, как они - крупные, гладкие и нежные, мы только бы и делали, что следили бы за собой, стирали бы друг другу тесные майки розового и желтого цвэта, и ебли бы друг друга, отказывая женихам-страдальцам. От нашего личного имущества, по мнению Леши-Моряка, вообще стоило оставить один мозг и хуй Нападающего. Мы чокнулись и выпили вина. Наш веселый смех звучал в молочной дымке рассвета, как рождение нового монстра. Старый монстр - юноша 220 или Азизян засцатый (он на этот раз не нарыгал) спал, сидя в бураковом кресле, как Барбаросса.

Мы подошли к ним на два шага, извинились, и я начал свою речь. Она была правильная, и почтительная, я говорил о вине и закусках, о достойной их чудесных фигур музыке из собрания завмага Пророкова, о том, что нам нужны именно такие... Доверяйте. Одним словом, немецкому солдату.

Хуны молча выслушали меня, переглянулись, и та, что была с короткой стрижкой, ответила за двоих, как будто дублируя французскую актрису: "Кажется, вы нас в темноте приняли за других".

Мы поклонились, развернулись и пошли туда, где в нимбе фонарного света восседал на парапете "рыбак у озера мрака" - Азизян, упрямо сплевывавший на уже и так забрызганный собственной слюною асфальт.

Настаивать было бесполезно, этим двум безмозглым Living Lovin\' Dolls было насрать на свое будущее, уже полное предвкушения, как оно превратит их тела в кожаные мешки с какашками. Мы говорили на разных языках, их уже успели развратить своей ущербностью жалкие местные "мужчины". Кретинье ебаное, со своим цихлозомой-высоцким, слепым, кк аскарида, Стиви Вондером, похожие на своих укр. и евр. Мамочек замухрышки - надежные парни в деле просерания жизни.

Первое время нам нелегко было их обсудить - два "тугоногих" сгустка меда, обладавшие гравитационной силой для наших гениталий, которые стремились к ним, как тянутся к солнцу стволы деревьев, как ствол револьвера клонится к сердцу самоубийцы, как бомбы и утопленники мчатся, приближая гибельный всплеск.

Я вспомнил обложку альбома "Ohio Players" под названием "Honey" - мед. Бритоголовая модель поливает на ней себя густым янтарным составом из прозрачной чаши - от этого можно сгнить. Например, на дне одной фиолетовой вазы с тюльпанами, если выплеснуть туда небольшое количество испорченного вещества, тоже появятся опарыши. Так утверждал Азизян.

Обнаружив, что мы возвратились одни, без пизд, он усилил было свое стробоскопическое харканье, потом слез с забора и снова начал бормотать: "вечно, вечно". Мы терпеливо ожидали окончания припадка. Оно совпало с появлением троллейбуса. Неожиданно для всех Азизян хлопнул себя пятерней по очку и, дрыгнув в воздухе ногами, понесся к остановке. "Шура, ты куда?" - закричали мы ему во след.

- В жопу труда, - коротко огрызнулся "Шура".

- Посрать на провода, - подхватили мы хорошо нам известный клич.

В салоне троллейбуса было душно. Я был в курсе, что у меня выпирает сквозь кримплен моих брюк - то же самое, что у "SWEET" через атлас, а у физрука Смита сквозь небесный трикотаж. "Дядя, а что это у вас? - Тоже, что и у тебя". Я покосился на это же место у Нападающего - там тоже виднелось приличное вздутие. Как у шнурка Вильмера в "Мальтийском соколе", оттого что у него в карманах пистолеты. Мне захотелось рассказать на кого была похожа мадам в марле - на актрису из немецкого фильма "Die antwort weis ganz allein der wind". Я думаю, зайди такой человек в "Кабинет доктора Калигари" - уборную Нападающего, и сами медные краны загнулись бы кверху. Азизяну было легче, он не успел толком оценить, какие соски нам даже не ответили "нет", а просто отмахнулись от нас, как лояльные граждане от сообщений радио "Свобода".

Нападающий завел "Маяк". Мы выпивали на кухне в поздний час. Каждый чувствовал себя в безопасности, несмотря на болезненные и неутоленные желания, притаившиеся до поры. Никто не хотел говорить о сексе, поэтому мы принялись перечислять известные нам кабаки. "Ноздрики", с вечерами при свечах и эпилептиком Ящерицей,с котором после каждого исполнения "Monkberry Moon delight" случался припадок petit mal, если он, конечно, не притворялся. "Театральный", где бэнд лабал, сидя на балконе, так что башли за песню им бросали в спичечном коробке, "Зустрiч", со старым добрым Йозефом, у которого на установке "Trova" была натянута натуральная барабанная шкура вместо хлипкого пластика, "Хмель", где Насильник пел кощунственным голосом песни о войне, и торжественно скандировал "Love story", порой вворачивая в текст матерщину:

"Йес-тэдэй, гуд-бай

Вау-пизды-гоу, май фрэнд, май бэби,

Цап-царап,

Айн кирогаз, вафля хрум-хрум, пара-рури".

"Русь", где джаз-роковый басист Кнур Кузмич мрачно увещевал: "Снегопад, снегопад, не мети е й на к о р ы..."

Пленка с Трини Лопесом закончилась, я пошел в спаленку Нападающего, чтобы переставить катушки. Маг стоял на письменном столе с тумбочкой таких размеров, что в ней спокойно могла бы спрятаться от немцев Анна Франк, но обитатель спаленки скрывал в тумбочке другие вещи. Правда, он тоже вел дневник, фиксируя свои ощущения - эрекции, сплин и плаксивость в основном, и признания в любви поочередно то Гитлеру, то Сальваторе Адамо, то самому себе. На стенном коврике (цвета отбивной) висела порнуха их архива 220. Две черножопые шлюхи, одна с выколкой на ягодице, в белых туфлях-лодочках сидели верхом на бледном дяденьке белого цвета и скалили свои лошадиные зубы, поддерживая сучковатыми пальцами опята своих нипелей. Я почему-то был уверен, что Азизян от этой картинки куда-то избавился. Она была из коллекции Педотова-старшего, из черной папки, что его брат Алик вынимал из пустоты внутри дивана-кровати и развратнейшим жестом швырял на покрывало.

"Ах ты, сука-петух", - был его боевой клич. "Ах ты, сука-петух", - выкрикивал он нежным голоском, замахиваясь молотком на воображаемого противника. Ангелоподобный мальчик-пьяница Алексис Педотов мечтал стать блатным, хотя и учился на товароведа.

Листок с нечестивой троицей мне нравился. На другой стороне ГДРовской ленты "ORWO" был записан второй альбом Джо Долана, где первая вещь, знаменитая "You\'re such a good looking woman". Без баб такое слушать мучительно. Вообще, хорошая музыка, вино и ночь, когда некому "засадить" - то, чего терпеть нельзя, но от судьбы ты далеко не уйдешь - спародировал я глубокомыслие Нападающего.

Азизян сидел в кресле и спал. Его спина сохраняла при этом строго вертикальное положение. В гостиной пахло его климактерическими духами, сывороткой и мочой. Моча! Так звали одну лаборантку с Фильтровой. Но не Капитонову. Другую, со злокачественным глазом.

Кабак "Аэропорт", как тебе известно, это любимый ресторан Шуригинскаса, он его постоянно хвалит, а, между прочим, с ним связаны страшные вещи, - начал я рассказ о том, что мало кому было известно, - ведь в самом кабаке, если ты там бывал?

- Ну, - кивнул Нападающий.

...в самом кабаке нет параши! Чтобы в нее попасть, необходимо покинуть помещение кабака, выйти из здания аэровокзала, а затем пройти по асфальтовой тропинке в сторону крохотной рощицы. Сам туалет представляет собой опрятного вида кирпичную постройку, в ней три писсуара, две запирающиеся изнутри кабины и раковина; все это, разумеется, находится в мужской ее части, каково внутренне убранство женской половины мне не известно, я там не бывал.

- Я заходил ночью, только в другую, ни хуя особенного, - успокоил меня мой друг.

Буквально в двух шагах от нее находятся автобусная остановка и кафе, где продают очень вкусные пирожные - миндальные, воздушные, трубочки с белковым кремом - хорошее кафе. Вообще, Аэропорт какое-то имперское благородство в себе имеет что ли. Все в нем чисто, надежно ... но не всегда.

В иные мрачные ночи, больше похожие на негативы тягостных дней, в окрестностях Аэропорта происходят, как я уже говорил, ужасные события.

Если в одну из таких ночей, когда бушует ветер и сизые облака мочатся на асфальт, деревья и авто широкими хлесткими струями с такой силой, как будто им за это заплатили, занесет недобрая судьба одинокого пьяненького мужчину в известный тебе туалет, возможно поначалу он испытает облегчение, очутившись в относительно сухом и чистом месте, когда снаружи беснуется непогода. Возможно, он только пописает и, выкурив сигарету Ту-134, снова шагнет под дождь, но, может статься, он пожелает еще и покакать... В этом случае у него нет ни единого шанса!

Едва только он присядет на сиденье, спустив брюки и направив свой хуй туда, где темнеет печальным зеркальцем водичка, словно это торпеда для монстра в озере Лох-Несс, и примется выдавливать какашки (слезы из глаз нападающего тоже именно валятся), тотчас охватывает его некая стекленеюще-звенящая истома (вроде той белково-сивушной клейковины, что стелится от мебели и вещей на вешалках в квартире Нападающего). Безвольно повисают татуированные руки, по-детски разъезжаются колени, одну голову, словно змея, погруженная в транс, он держит прямо.

И вот ровно в полночь, откатывая чугунную оболочку водного бочка, точно это верхняя плоть, оттуда появляется сиреневый клюв-присоска, переходящий в луковую головку с двумя черными дробинками очей... Голова издает кукованье, но не как обычные кукушки: ку-ку, ку-ку. А монотонные, леденящие сердце, парализующие односложно: Ку. Ку. Ку. Ку.

После чего, отогнув пульсирующую шею, ударяет свою жертву в затылок, быть может, никем никогда не целованный, туда, где черепная кость под кожею перетекает в шею, и, погрузив в отверстие присоску, до капли выкачивает мозг несчастного. Его исполненный ужаса и боли предсмертный вопль поглощают шум стихии и гул авиамоторов. На утро обычно обнаруживают мертвеца с дырой в затылке, и череп его после вскрытия оказывается пуст!

Работники органов прекрасно знают, что в параше обитает сверхъестественное чудовище, пожирающее мозг, но они не в силах что-либо предпринять, так как никто не признает официально такую версию.

Нападающий не мигая слушал мой рассказ. Сигарета в стеклянной пепельнице догорела до самого фильтра, как будто курильщик умер. Я облизнул пересохшие губы и потянулся за стаканом, чтобы промочить горло.

Ку. Ку. Ку. - послышалось из "залы". Нападающий встрепенулся. Пиздец, - подумал я, - теперь Азизян закукует нас до смерти.

Ку. Ку. Ку. - повторил Азизян гипнотические звуки твари из туалета, появляясь в дверном проеме.

- Ну шо? Шо будэмо робыть? Шо робыть будэмо? - осведомился он уже своим обычны голосом.

- Шо, Сашко, робыть? Давай позвоним Макарон (так звали очень толстую ученицу в классе лифаря), - предложил Нападающий.

- Пардон, свиней не ебем, - покачал головкой Азизян.

Я глухо и обессилено рассмеялся и тоже произнес: Ку. Ку. Ку. Косыгин сразу же присоединился мне в унисон. За окнами начинало светать. Ничего уже не хотелось.

Я поспешил к дивану. Лег, не раздеваясь, отвернулся лицом к стене и почти мгновенно заснул.

Папа, вставай, - разбудил меня противный окрик Нападающего. Я медленно слез с дивана и, хлопнув его по плечу, молча пошел к туалету. Но из-за двери меня предостерег голос Азизяна: Ку. Ку. Ку.

Ку. Ку. Ку. - отозвался я, показывая, что сигнал принят.

На кухне пахло копченой рыбой, и на столе в лучах утреннего майского солнца мерцали влажные бутылки с пивом. Видимо, два Александра уже успели сходить в магазин. Из спальни очень громко понеслась обиженная скороговорка, переходящая в хрюканье, и, наконец, в пронзительный визг.

- Кто принес эту блядь? - заорал я.

Джэнис Джоплин - таким тоном требуют денег местные женщины, каким тоном они требуют ласк, я не знаю. Джэнис - пьяная, некрасивая, наверняка вонючая свинья, еще и старая вдобавок. Вот что они называют блюзом.

- Спокойно, папа, - подлетел ко мне Азизян, - это пленка Пророка, там дальше будут славно засаживать товарищи в очко.

- Ку. Ку. Ку. - ответил я, давая понять, что готов потерпеть.

К одиннадцати утра нас обратно развезло, потому что мы выпили еще вина. Мы расслабились, на все неудачи незаметно стало как-то наплевать. Мы все были плохо и нелепо одеты, плохо пострижены, ни хуя не хотели делать хорошего, и ухоженные барышни нами не заинтересовались. Хуйня, еще органы заинтересуются. Я не собирался сдавать оружия возмездия. Испепелим их махровые халаты, засунем им в глотки флаконы с дезодорантами, смешаем их шампунь, шампанское и кровь, и пускай тля, да, пусть тля - эта мандовошка растительного мира загрызет им их калы, розы и лилии - цветопизды и пиздоцветы их торжеств, свадеб и похорон... Внезапно настроение у меня испортилось, резко стало скучно - знакомая перемена. Все в черном цвете. "Я вижу красные хуи в руках влюбленных, и от печали мои яйца стали черные" - слыхали такой вариант "Paint It Black"?

Его пел Сокол. На танцплощадке сверкали лужи и танцевали одни дружинники в брюках с кокетками и алыми повязками, которые были точно роза на груди блудницы, чья пизда, повинуясь Лунной воле, залилась кровью.

Возвышенный мир классической музыки и балета с пердящими скрипачами и балеринами-пердухами был закрыт для меня. Я мог только заглядывать туда через глазок газовой камеры, как их там газируют французским парфюмом! Жертвы в драгоценностях, в комплектах праздничного белья обмениваются рецептами деликатесов, а мы, честные и храбрые палачи, плюнувшие на свое доброе имя, подыхаем с голоду и тоски на сторожевых вышках, у газовых кранов (кто-то нас наебал, подсунул не тот газ) и глотаем слюни, наблюдая, как в печах крематория жарятся шашлыки и курочки, как дразнит индюшиной лапкой жирная узница-театровед светленького мальчика, похожего на скелетик, вечно голодного сына нашего коменданта. А по заявке жертв лагерные репродукторы хуярят "Дым на воде".

- Ну шо, Азизян, когда там, скоро будут "засаживать товарищу в очко"? - поинтересовался я, чувствуя, как противно начинает звучать и мой голос тоже.

- Терпение, папа, терпение.

Началась новая вещь. Первые такты вступления солировала бас-гитара с "шалбаном" - модный одно время был эффект. Оркестр Берта Кампферта первый, кто начал злоупотреблять "шалбанящим" басои. Затем выплыл органчик и женский голос прошептал со вздохом: "Жэ\'т\'эм..."

Видели бы вы что сделалось с Азизяном. Сначала он подскочил на табурет и гортанно выкрикнул: "А!" Потом, задрав над головой дрожащие кулаки, повторил по два раза: "Туда! Туда! Смачно! Смачно!" и побежал в спальню, где работал магнитофон.

Мы с Нападающим коротко переглянулись и, встав со стульев, прокрались следом. Азизян раскачивался, сидя на диване, и, дирижируя руками, продолжал скандировать все более безумным голосом: "Ту-да! Ту-да! Сма-чно! Сма-чно!"

Наблюдая этот восторг, я отчетливо припомнил фразу, вышедшую из его уст ночью, когда я уже погружался в сон. До этого момента я был уверен, что она мне приснилась. "Папа, - сказал тогда Азизян, - давай насрем Нападающему в сервант".

ХРУСТАЛЬНЫЙ КАБИНЕТ

"Хрустальный кабинет" - заключительная часть трилогии воспоминаний Георгия Осипова, Графа Хортицы. В нее также входят "Майская Ночь Лемуров" и "Метаморфозы Мадам Жакоп".

Я отвел Нападающего в уборную. Включил там свет, расстегнул ему брюки, спустил их, затем усадил его на унитаз. Потом вышел из уборной и запер дверь снаружи. Я не мог заставить себя уложить его рядом в таком виде.

Когда меня спрашивают, почему Нападающий такой олдовый, я отвечаю, что он - генеральский сын, и его в пятилетнем возрасте соблазнила домработница. На самом деле он утратил невинность, увидев впервые собственное отражение в зеркале во весь рост. Это случилось с ним рано, поскольку в его доме не водилось больших зеркал. И поэтому он выглядит на полтинник. Хотя старше меня всего на полгода. При этом даже самые давние его поклонники убеждены почему-то, что Нападающему до сих пор "тридцатника нет". Безблагодатный, поросший до ушей густым волосом, он очаровывает всех. Глядя на него, порой я мысленно заливаюсь хохотом, будучи не в силах, однако, просто улыбнуться.

Я повстречал его два часа назад перед домом, где, насколько мне известно, и по сей день проживает Клыкадзе. В сумерках влажные, выпуклые глаза Нападающего были пьяны. Зассаться у Клыкадзе он не мог - тот не бухает с 1984 года, и живет с тех пор в совершенно ином мире, как Гамлет. Я поднял глаза на окно его спальни. Там горел свет. Когда-то за этой пурпурной шторой сновали почти каждый вечер силуэты трубовых личностей - квартиру Клыкадзе посещали сын крымского прокурора, Жора из облздравотдела с полным портфелем рецептов, Марина Блумштейн, мифическое существо с влагалищем в глотке: Но сейчас окно было пустым, как пластиковое окошко в портмонэ Азизяна, откуда тот вынул мне в подарок цветную фоточку голой блондинки с поднятым вверх серебристым каблуком. "Бери, папа, а дома мы найдем, что туда вставить", - сказал при этом Азизян.

Это происходило в понедельник вечером, у меня дома - Нападающий истребил у нас на глазах полбутылки водки с рыбой без хлеба. Мы понимали, что это начало запоя. Быстренько захмелев, он стал развязней, закурил без спросу, поджав развратно ногу в грязном чулке. В его речи замелькали привычные "блядь-нахуй, нахуй-блядь". В тот день шел дождь.

Сегодня, случайно столкнувшись под домом Клыкадзе, мы просто обменялись приветствиями, и ни о чем не договаривались. "Смотри, чтобы тебя не захавали в вытвэрэзник", - напутствовал я Нападающего. "Куда?" - переспросил он, подергивая кончиком носа, как Гитлер при скорости восемь кадров в секунду. "В вытрезвитель, - объяснил я, - по-украински". Несоразмерно большая голова, словно шар, наполненный дымом поганым и вонючим, волочила его волосатое тельце вверх по переулку. Синие брюки-клеш и отросшие до плеч льняные волосы придавали ему колорит ожившего утопленника чуть ли не 70-го года. Я надеялся, что он поломился к одному из своих запойных любовников. Какая-либо абнормальная трансформация этих несчастных всегда давала ему средство тиранить - у одного распухли ноги, у другого растет горб, третий не умеет танцевать, так чтобы Нападающему было смешно. Я надеялся, что он найдет у них и кальмары, и водку, и не заявится ко мне. Но через два часа он пришел. Бухущий.

"Ты меня уложишь спать", - спросил он в коридоре, скидывая пропахшие одеколоном, вазелином и потом башмаки. "Уложу", - соврал я, стараясь смотреть не на него, а на отражение в зеркале из-за перегара. "А то я без тебя не засну".

Он заснул почти мгновенно, сидя, и тотчас начал сползать на пол. В той же позе, на том же диване, что и Клыкадзе десять лет назад. "Сейчас обоссытся, - подумал я, и отметил, как дернулись мышцы вокруг рта; с недавних пор появился у меня этот противный тик. Поэтому я решил не испытывать судьбу и сразу отвел пьяного в туалет. Он молчал - запись кончилась и слышалось только шипение пленки, скрип лентотяги. Я подивился, были ли Клыкадзе с Нападающим любовниками?! Из уборной донесся приглушенный дверью стон.

Я чувствовал себя Дорианом Греем наедине с трупом художника Бэзиля. Надо сказать, что мы с Азизяном еще в 78-м году приговорили Нападающего к смертной казни. Но приговор так и не был приведен в исполнение. Мертвящее дыхание Нападающего все равно заразило бы грибком доски эшафота, подвергло коррозии лезвие топора, и со зловонием погасило огонь. В добавок ко всему этого "Бэзиля" непременно стали бы искать. В первую очередь главные жертвы его шарма - родители. Они принесут инспектору портфолио "нашего мальчика", и тот, не успев взглянуть на лицо пропавшего, разглядев одни гениталии, влюбится в него без памяти. Найдут нас. Даже если не найдут в дельте Днепра части тела того, кто сию минуту сидит на моем унитазе. Да и Азизяну с тех пор, как он получил из Финляндии библию, доверять уже нельзя. Я потянулся было к выключателю, но потом решил, что свет гасить не стоит.

Пачка оказалась пустой. Я подошел к окну - собачья свадьба, что я наблюдал днем, бесследно исчезла. Никогда не видел, как собаки засаживают один другому при лунном свете, или под электричеством фонарей. В одном немецком видео "сексслэйв" - тетка в черных шелках, рубцах и шрамах висит на цепях, и где-то за дверью лает собака. На фоне настоящих ожогов, оргазмов и крови лай звучал менее натурально, как будто на улице смотрели телевизор. Собаки: "Я вывернул бога (god) наизнанку, и он (dog) залаял". Личность, свесившая тыкву у меня в уборной, имела свойство падать в обморок при виде простого шприца.

Улица уходила к дому Клыкадзе. По ней десять лет назад я проводил его в мокрых портках, до самой двери его флэтарика. Он меня тогда сильно разозлил, тем более он ведь обоссался в присутствии ядовитого синяка Стоунза. До сих пор слышу, как побежало. По просьбе Стоунза, как назло, играла пластинка Роллингов - корявая, неуютная дрянь. Я сопровождал Клыкадзе без пальто, хотя в ту зиму у меня появился финский (как азизянова библия) плащ на подкладке. Так, выскочил в одном свитере. Два бухарика, Стоунз и Клыкадзе, ненавидя друг друга, тем не менее, любили одну группу - Роллинг Стоунз.

Итак, я отвел Клыкадзе домой и захлопнул за ним вобщем-то уже дурдомовскую дверь. Больше никто и никогда его бухим не видел. Он достиг самого дна хрустального сосуда-калейдоскопа, где плавал в алкоголе, но сумел выбраться по его переливчатым на плоскую поверхность этого света, держа за ручку нового ребенка. Как-то неинтересно возвратился к жизни. Воскрес.

День старой Конституции не наводил на меня ужас уже потому, что я успел отойти от октябрьских пьянок. Бэнд наш развалился, репетировать стало не надо. Большую часть времени я играл на гитаре дома, пел, что хотел, слушал, кого хотел - в основном "Modern Sounds in Country & Western Music", Рэя Чарльза и Отиса Реддинга: Месяца полтора посещал курсы французского у Рабиновича, сидел в кафе "на одинадцатом", пил на осеннем ветру ледяной ликер, отравляя изнутри внешне идеальный юный организм, равнодушный к интоксикациям извне. Почти всегда один, я шел меж покрытых налетом биодобавок столиков, задрапированный в кожу, ангору и Вельвет. Губы курящих дам испускали молоки табачного серпантина, призраки белковых доз выходили в облике дыма. Феи никотиновых фонтанов носили искусственный мех, хлопковую вату, синий коттон, темные пломбы, лак на больших пальцах мерзнущих на платформах ног цвета пломб, и ели "вату" - пропущенный через вентилятор цыганами собачий жир. С сахаром.

В День Конституции я собрался и пошел в гости к Клыкадзе. Воображение рисовало психоделические изгибы фигур барышень, показанные снизу вверх, как на обложках старых дисков, в свете стробоскопического прожектора: "Клыкадзе a go - go", "Клыкадзе freak out-party". Живые девушки ужасали не меньше, чем большие собаки. Первая, навязанная мне, любовь, походила на поездку в переполненном автобусе по маршруту Павлосос - Цыцюрка. Туда, где живет теперь Стоунз.

Из окон и дверей доносились голоса мужчин, заглушаемые женским хохотом. Что это такое - женский смех? Пение овцы, собачий шепот, слезы червяка. Почему не заменили этот звуковой эффект на что-нибудь другое, к примеру, на скрип дверей. Так, примерно, рассуждал бы какой-нибудь писатель, но мне было все равно. Литературные произведения создаются, чтобы - не думать об эрекции (стихи), чтобы вызвать полный стэнд (новеллы), чтобы забыть, что он у вас когда-то был (романы), как "оружие возмездия" у немцев.

Я позвонил в хату Клыкадзе. Дверь отворила Таня-Дэйв Хилл. Она всегда обнажала при улыбке свои резцы, за что Клыкадзе прозвал ее Дэйв Хилл (у гитариста "Слейд" были похожие зубы). И на кличку девушка с гордостью отзывалась, настолько высок был авторитет этой ломовой группы. У познакомившего нас Левы Шульца, который в ночь нашего знакомства долго и мучительно рыгал в унитаз Клыкадзе - почернелый, весь в трещинах, словно церковный купол изнутри - резцы не меньше, но на петрушку из "Слейд" он ни капли не похож.

Несмотря на неизменный отпечаток улыбки на пухленьком лице, Таня никогда не смеялась, и я собственно так ни разу и не услышал каков он - "танин смех". О котором грустит Рубашкин на "Original Kasatchok Party".

Хохотали в комнате - Ольга Кобылянская и еще одна Люда; о ней Клыкадзе как-то заметил, что у нее "Жопа под мышками". Ольга Кобылянская с выжженными в вафельный цвет волосами тоже смахивала на участника какой-нибудь глэмовой группы с коротким названием. Шрам от ожога выше запястья можно было принять за выколотого дракона - в гостиной холостого Клыкадзе царил привычный полумрак.

Сам хозяин восседал на автомобильном сидении прямо на полу, над его головой за стояк отопления была засунута табличка со столба - череп, кости - адамова голова. Ею пользовались, как совком, во время редких в этом доме генеральных уборок.

"Опа! Мэнсон прилез", - одобрительно произнес Клыкадзе. Коры у него не снимали, и я сразу прошел в комнату, чтобы поздороваться со всеми, кто там был. Кобылянская сама поцеловала меня - она не принимала меня всерьез. Люда протянула для рукопожатия руку, и я шлепнул ее по ладони, как меня учил Танага. На тот момент я был еще слишком трезв, чтобы желать прикосновения женщины.

"Дерни за пальчик", - попросил Клыкадзе ласково, по-детски лукавым тоном. Я подчинился, и он, вставая, громко навонял. Гости знали эти привычки Клыкадзе. Я вынул две бутылки "Таврiського", достал из-за ремня боббину и пошел в прихожую, чтобы повесить свое безобразное пальто. Там, у гигантского партийного зеркала, я обнял мягкого Дэйва Хилла, и, не целуя, прижал к груди. Хилл не сопротивлялась, она также относилась ко мне, как к подростку.

Когда я воротился в комнату, где хозяин закатывал монстэр-болл, пленка, но не моя, уже переползала с катушки на катушку, гонимая толстым роликом - магнитофон, со снятой верхней панелью и фасом филина на откинутой орешниковой крышке, был двенадцатой моделью "Днепра". Я знал, что на нем установлен выточенный специально ролик для девятнадцатой скорости. Что-то сексуальное, обостряющее экстаз, было в этой модификации, сродни легендарным шарикам, вживляемым под кожу полового органа чуть-ли не всеми местными факирами - наладчикам, сапожникам, Ляме-массажисту, даже одному зав.постановочной частью: "Блесна-залупа", - припомнил я название нового рисунка неугомонного в то время Азизяна и сразу повеселел. Согласно толкованию Азизяна, на такую именно блесну директор школы и ловит в Гандоновке учителя физики - Окуня! Под рисунком лиловели четыре строки:

- Шумел камыш, Семенов гнулся,

А окунь, блядь, в параше дулся.

Ритм этих слов, поэтическая речь Азизяна - это дивный фанк Вальпургиевой ночи, когда пневматический Козерог овладевает нимфой на Хортице per vas nefendum, и ее влажные бедра, обращенные к мерцающему небу, покрываются лунным загаром: Твинкль - так зовут нимфу, погрузившую губы в зеленый бархат мха у подножия дуба, чьи листья не щадят никого:

Пошла запись. Сначала мужские голоса, внахлест один на другого, объявили: "Ladies & Gentlemen (Лэйз`эн дженэмн), зи Роулин` Стоунз" много раз подряд. Потом, мне не нравятся рогатые обороты типа "врезали", "грянули", когда речь идет о протеже западных политиков с рожами, поросшими седой дрисней. Короче, потом под вступление "Джампин Джэк Флэш" Клыкадзе мне поднес ко рту стакан холодного вина.

"Бухни, тебе будет хорошо, Мэнсон", - сказал он ласково сквозь очки. И я стал выпивать, наклоняя стакан до тех пор, покамест темное стекло его дна не сокрыло для меня жопу "жопы подмышками", дающей прикурить Дэйву Хиллу.

"Знаешь, Хилл, почему джинсы называют "джинами"", - спрашивал, поблескивая мне окулярами, как Граучо Маркс, Клыкадзе у Дэйва Хилла. Дэйв Хилл, молча улыбаясь, помотала головой.

"Потому что они крепкие и "джинов" хорошо держат", - пояснил Клыкадзе. Мы рассмеялись на пару, потому что любили плоские шутки.

Клыкадзе налил мне еще стакан. Стоунзы заканчивали "Литтл Квини" - хвалу тринадцатилетним хорькам. Как обнажается все-таки ничтожество при выступлении живьем: Мы собирались бухнуть, но в дверь обратно позвонили. "Это Страх наверно прилез", - предположил Клыкадзе и Дэйв Хилл пошла открывать.

- Какая у нее жопка, - Клыкадзе обнял меня за талию.

- Да, - шепнул я, провожая взглядом синюю с кокеткой задницу Дэйва Хилла.

На ней были простые брюки из синей ткани. Все мы были слишком бедны, чтобы позволить себе джинсы. Простейший пример экономического неравенства в советском обществе.

Страх! Это уже не кличка, а фамилия у человека такая - труба. Вместо Страха, однако, вернулась Ольга Кобылянская с бутылкой мятного ликера. Она успела свалить сразу после моего прихода, когда я мыл руки.

- А ну шо ты там прынес, Гарык, чи как там тебя, Мэнсон, - спросила она, имея ввиду, что записано на моей ленте.

- "Мад", "Раббитс", Линси Де Поль, Шу-Вадди-Вадди, - перечислил я с расстановкой, точно зная, что все это ей не надо. - Я манал слушать эти нудные группы с вещами на целую сторону типа хиппов, Чикаго, Эмерсона, - добавил я потише, обращаясь в основном к хозяину дома.

- Это, наверно, класс! - обрадовалась Кобылянская и стала сматывать Роллингов Клыкадзе.

Почувствовав комфорт, я выпил свой второй стакан таврийского портвейна. Ожидая кайф, закурил "Опал".

- Гарик, а почему тебе не нравятся серьезные группы? - это был голос "жопы под мышками".

Она мне ужасно нравилась, эта полугорбунья. Возможно, на самом деле анаморфная. Freak.

"Потому что они всем нравятся, слишком многим: студентам, комсомольцам, которых надо вешать, взрослым пидорасам, жидкам из муздрочилища", - хотел добавить я, но вспомнив, как демонстративно ушел от Клыкадзе после обрушенного тем на Леву Шульца каскада расистских оскорблений (Лева сел жопой на бутылку с пивом и раздавил ее), промолчал.

- А, вот так, - потупилась с усмешкой "жопа". - Жаль, а то у меня есть с собой классная книга про них.

- "Музыка Бунта", - еще мрачнее отчеканил я, глядя на светильник без лампочки, похожий на планету Сатурн.

- Откуда ты все знаешь?

Она явно внимательно смотрела телепостановку по пьесе Д.Б.Пристли "Опасный поворот". Довольно смелую и кишащую намеками историю о прогнивших англосаксах. Александр Дик - так звали актера, которому было разрешено играть гомосексуалов, если они были людьми Запада. Я увидел его впервые в "Портрете Дориана Грея". Cute. Удачная помесь Дуайта Фрая и Петера Лоррэ. А в "Опасном повороте" он играл питурика, женатого на испорченной Бетси - ее играла другой мой идол, Валаева. Похожая на Мэриэнн Фэйтфул и Бюль Ожье. Ее порочно-кукольную манеру копировала Нэнси-"война миров", от которой я в свою очередь и слышал про "Музыку Бунта". А Нэнси "Музыку Бунта" показывал один маленький востроглазый блондин по кличке Нью-Йорк, похожий на засушенного Роберта Планта, которого вовремя не засушили. Я даже точно знал, что это за издание. Это было уже второе дополненное издание советского гея-международника Феофанова - первое появилось еще в 69-ом году и называлось "Тигр в гитаре"! С черно-белыми фотками. Желтая обложка. Единственная книга, спизженная мною. Вернее, я взял ее в библиотеке и не вернул, заплатив потом три рубля. Из этого вовсе не следует, что я совсем, как поет Алеша Димитревич, "не занимался тайными вещами".

Она извлекла книгу из дамской сумочки в форме обезглавленной пирамиды. Еще раз я увидел ее зад в пошитой из бордовых и фиолетовых клиньев юбке, звенья короткого позвоночника проступили через полотно белой блузки. Обложка нового издания тоже была желтого цвета. Возможно, это был тот самый экземпляр, что Нэнси видела у "Нью-Йорка". Улыбнувшись друг другу мы направились в спальню Клыкадзе рассматривать "Музыку Бунта".

"Мэнсон, - Клыкадзе остановил меня, вытянув ногу, - вещи ты принес весь пиздец (этимология этого выражения прослеживается крайне трудно. Те, кто им пользовались, сами не в состоянии объяснить его смысл. Возможно изначально оно звучало как "аллес пиздец"), воздушная психоделия, это клево!" Я понял, о чем говорит Клыкадзе. Ему понравился высокий и чистый фальцет в "Sugar Baby Love".

В спальне хозяина дома стоял отцовский книжный шкаф. Две верхние полки в нем занимали сочинения Ленина. Я отметил два тома еще не спизженных, на тот момент, тома синего Александра Блока. Мы присели на панцерную сетку единственной кровати и раскрыли сочинение международника Феофанова.

Там был отдел чернобелых, густо заретушированных, точно жженой пробкой, натертых иллюстраций. Элис Купер со змеюкой, рок-ансамбль "Степной Волк", чье звучание, помню, показалось мне отвратительным, а рожа их лидера, инвалида из Литвы, еще хуже. Потом, как всегда бывает у магически одаренных личностей, ненависть и отвращение, достигнув пика безумия, воспламенились и породили любовь.

Были кто-то еще - из-за качества их трудно было отличить от политиканов, безработных и ку-клукс-клановцев, привычных обитателей книжек о Западе. Выглядывали из-за угла битлочки, похожие на актеров - Смехова, Старыгина, дохлого ленинградского зайку, так что хотелось передавить этим резиновым душам дверью в парашу ихние шеи.

Все равно дослушать что-либо из этого до конца я никогда не мог. Те, кто всасывали это покорно, до конца, "чтоб ни капли не пролилось", наши "глубокие глотки" попросерали все на свете. Сегодня у них в хатах командуют строгие оккупанты в облике самок с растущими жесткими, седыми волосинами - оранжерея женского тела, из коленной чашечки, из живота. Некоторые особы покрываются шерстью сверхъестественно быстро, как оборотни в полнолуние. Кинотеатры их юности, где они весело мулячили, лазили в трусы, сжимали в грудь, целовали друг друга в губы, пока на экране Жофрэ Дэ Пейрак карабкался на Анжелику, или брат Рафаэля Мигель отвечал голосом Дружникова преданной ему Бланке: "Пить я могу и без тебя" - светлое, хрупкое, как младенческие черты, неповторимое; наши "степные волки" и "молодые негодяи" сдали безобидные и беззащитные храмы советского язычества, кому - черным воронам, где те запугивают затравленную массу страшным судом от имени бородатого фигляра с двойным гражданством. То же мне, "Born To Be Wild", в рот меня поцеловать! Они теперь тревожные и сломленные, похожие на членов упраздненного за изношенностью гарема мальчиков. Но их старость по-настоящему еще не наступила, и самое интересное еще впереди.

- Скажи, Купер классный, - промолвила "жопка".

Я почувствовал как мой орган, пружинисто скользя по бедру, принимает вертикальное положение. За дверю просочился короткий выдох Линси Дэ Поль.

- Для американских 12-летних ссыкунов (второе "с" следует произносить как "ц"), соответственно для советских уже женатых, тех, кому за двадцатник и далее, может быть и да - произнес я сквозь зубы. В моем кругу дешевый цирк носатого Элис не считали экзотикой. "Жопка" промолчала.

Лампа в будуаре Клыкадзе, та, что под потолком, была без плафона. Но горела не она, а настольная чепуха на стопке книг. Сквозь ткань ее сорочки я ощутил белый цвет ее лифчика, и понял, что он очень чист. Я знал из "Пентхауза", того номера, что Акцент променял Азизяну на пустой альбом без диска какой-то группы, как такие вещи называются в Штатах - "бра", то есть как у нас светильники.

- Зачем тебе это сейчас, Гарик, - спросила "жопка" не холодно и не томно, спокойно, почти безразличным тоном. Я убрал руку с ее груди.

- У тебя еще будет много женщин, - добавила она.

- Мне все так говорят и пока у меня не было ни одной, - возразил я, неожиданно для себя ритмично.

Меня возбуждало пренебрежние этой барышней самого хозяина дома, толстого и сластолюбивого Клыкадзе. Его твердое нежелание с нею выступить. Он именно мне рассказывал как Люда, однажды придя в гости, уселась ему на колени; как ей явно хотелось подрючиться, но у Клыкадзе якобы не поднялся его "болтянский". Мало того, что у нее "жопа под мышками", она там и останется даже тогда, когда истлеют все ее скоропортящиеся преимущества.

Я нашел пальцами ее сосок. Не первый в моей жизни, не считая собственных, примерно седьмой. Я поцеловал ее в губы уже понимая, что ничего не будет. Затем я сдвинул ее пепельный парик.

- Ну, Гарик, зачем, - эта девятнадцатилетняя мадам Трандафир, как и все остальные, считала меня самонадеянным ребенком.

Сверхчеловеческое презрение к ее желтенькой книжище и паричку, книжечке про "Музыку Бунта" моментально гильотинировало мой стэнд, снесло "залупу" как хохолок камыша, как кончик сигары-гаваны. Взрыв водонапорной башни из военной кинохроники прогремел где-то у меня между глаз, по ту сторону лба.

Ее волосы под париком были не так уж коротки, но они взмокли и свалялись в лоскуты, точно их облизал белый медведь. Семеро мужчин из десяти носят шляпы: Да, но семеро из десяти мужчин также имеют и лысины. Без парика обнаружилось ее сходство с фигуристкой Родниной, а это означало, что лет через двадцать она станет похожей на актера Броневого, шефа Гестапо Мюллера.

Классическая еврейская голова на шее с бусами. Смог бы я ее защитить ее от неразборчивых знакомств со славянскими тупицами, которые спокойно забьют ее доской от скамейки с гвоздем на конце? Могли бы пойти ко мне, я показал бы ей диски, явился бы в блеске и буйстве своего тайного лица: Но дома у меня тоже, блядь, такое, шо:

Я вдруг подумал с испугом, что в гостиной, пока мы здесь сидим, могут выпить все вино. Признаки алкоголизма меня приятно волновали. Я становлюсь взрослым, как Пшеничников, Пуня, Стоунз. Реже рыгаю, в отличии от Азика. Стал реже рыгать, рыгать стал реже:

- Окей, я ухожу, - промолвил я женственно-томным сиповатым голосом киногероя, не двигаясь с места, - эта комната для вас.

"Жопка" одобрительно улыбнулась уголками губ. Я поднялся. Югославские платформы стукали по полу, как шахматные фигуры.

Я был убежден, что не смогу кончить над домашней ванной Клыкадзе; плескаясь в ней при мне, он мочился себе на огромный живот, но не по этому: Просто слишком ничтожны мои впечатления от уединения с этой "Людой" from outer space, чтобы появилась, по выражению Азизяна, "малафья" и сперматозоиды-новомученики полетели в шахту с волосами, мыльным осадком и песчаными шариками.

Прав Стоунз - лучше бухать. Слушать редкие диски и в нужных местах глушить крымский "мицняк". Кстати, "мицняк" с недавних пор куда-то исчез (как оказалось навсегда). Какая у нее фамилия, имеет ли она привычку рвать, когда психует, своими лошадиными зубами носовые платки? Чем от нее завоняет на вторые сутки одиночного заключения без воды, nay, без унитаза там, или хотя бы горшечка. Кровать Клыкадзе выглядела так, точно под нею непременно должен был стоять горшок, который как немецкий шлем я бы надел "жопке" на голову. Мой врожденный садизм проявлялся в детстве в виде желания прикрывать головы жертв, помимо их воли, унизительными головными уборами. Однажды я чуть было не изуродовал на всю жизнь сына капитана КГБ по фамилии, без Б., Неживой: Вспоминая этот плачущий ящик, посередь массивных человечьих куч (я мучил его, как обычно, за гаражом Блохина), я, где бы ни находился, начинаю давиться хохотом, перерастающим в демоническое хрюканье, признак того, что демон очка Смердулак овладел своим младшим товарищем. Пока что я моложе дьявола, но желания, зажигающие румянец на моих щеках, косматые и хмурые, как старый проход в Геену. Целует ли этот лемур по утрам собственные руки?

Я открыл дверь. В спальне Клыкадзе она вообще закрывалась крайне редко, обычно, когда кто-нибудь из его фрэндов приводил Хорька. Тогда Клыкадзе степенно выпивал за столом в гостиной и слухал Шокинг Блу.

Вина, как оказалось, было полно. Это класс. Мне было плохо и не стало бы лучше, вздумай я пожаловаться Клыкадзе. Это лажа. Он танцевал в центре комнаты с Ольгой Кобыляньской. Я пожалел, что на нем не надеты его настоящие американские ботинки "полис-спешал". Они, на самом деле, стояли под вешалкой. Я налил портвейна в чужой стакан и предложил Хиллу чокнуться со мной. Хилл сделала это молча, улыбаясь лучезарней прежнего.

Так! Вспомнил. Я же хотел посмотреть как выглядит человек по фамилии Страх. За стеклом в буфете стояла виньетка техникума Клыкадзе. Я отыскал среди ее выпускников и Страха. Из рамочки, как лев на эмблеме "Метро-Голдвин-Майер", выглядывал долгошеий блондин с широко повязанным галстуком. Возможно, в жизни Страх был страшно сексуален. Возможно, это с ним надеялась сегодня встретиться "музыка бунта" или зубастая Дэйв Хилл. Возможно, Страх мечтал сегодня отсосать сегодня и у Клыкадзе, но в него вошел дух ведьмы с 14-го поселка и уволок Страха против его воли в другое место. Каковы были тайные пружины, подтолкнувшие этих людей собраться под одной крышей: не знаю, мне было это уже все равно.

Я снова закурил "Опал". В тот год сделалось модно надрывать пачку снизу: Так, якобы, поступают в Америке. Чтобы не мацать грязными пальцами фильтр. Это не гигиенично. В случае конкретно с маркой сигарет "Опал", если вскрыть пачку на букве "эль", то получается: "Опа!" На это обратил мое внимание в пивном баре Кулдон, в том самом баре, где Нападающим овладело видение. Он якобы увидел за унитазом мертвого льва (кличка это, или порода, я спрашивать поленился, настолько было очевидно, что он лжет).

Третий стакан явно принес мне добро. "Страх" теперь уже и мне показался "секси", теперь и я ожидал его появления, моргая и облизываясь. Я посмотрел, чем бы можно было закусить - на буфете лежал пакет с дюшесками. С помощью конфет этого сорта, еще при Хрущеве, армянин-растлитель заманил на чердак пухлого соседского мальчика. Мальчик вырос с тех пор, синячит и устраивает скандалы. За громкий голос и постыдный эпизод Азизян прозвал его "Армянский Каррузо".

Вид у дюшесок был такой, будто они с того самого чердака, где "Армянскому Каррузо", как пишут в югославском порно "RAZNESLY STRAJNICU" - разнесли стражницу.

В те времена моей любимой пищей были свежие бублики и томатный сок. Клыкадзе уважал меня за это. Сам он ел, что попало, обедал на заводе, в столовой.

"Чай в холодильнике", - заявит он мне однажды, когда я приду к нему собираться на рыбалку. Под "чаем" подразумевалось "Пiвдэннобугськэ" - в поведении Клыкадзе к тому времени уже появились четкие признаки алкогольного умопомешательства.

"Пiвдэннобугьскэ" - страшное вино. Напиток тех, кто плюнул на свою жизнь. Мы со Смагой обнаружили его даже в Москве, в одном гастрономе, и выбухали на свою голову в Ботаническом саду. Осень 1984-го года я полностью провел в этом спокойном месте. Прогуливался под дождем под черным заграничным зонтиком. Раньше зонтик принадлежал диссиденту Виктору Томачинскому. Он умер в лагере. В отличии от скотоподобного большинства правозащитников он слушал не бардов, а Рэя Чарльза и Фэтса Домино - с моей стороны это комплимент, белый камешек в кладбищенский огород.

Я вымыл руки и лицо холодной водой с мылом. Старательно расчесал волосы, полюбовался неожиданно западными принадлежностями для бритья, разложенными на полновесной полочке. Ведь их владелец носил усы и очки. Он к тому же был сильно похож на Фассбиндера, но если бы вам вздумалось сказать кому-нибудь об этом, тогда люди подумали бы, что вы матюкаетесь. Фаса никто еще не знал у нас в лицо. Потом, какая это за похвала? На Украине полно таких типов с усами, в очках, с брюхом и сальными волосами. Они - никто и ничто, не считая их конституционных прав.

Полотенце, вернее грязная простыня на трубе, меня не устраивала. Я зашел на кухню, но там вообще ничего не было, кроме пустых бутылок и ведра, погребенного под отходами, как крипта живых мертвецов в пустыне будущего. Окно кухни выходило на частный сектор, известный мне двумя достопримечательностями. Во-первых, где-то там, среди чешуйчатых крыш, затаилась штаб-квартира вольнодумца и человека чести В.Полярного со шпагами над камином, волчьей головой и зародышем-антиноем в стеклянной банке. Во-вторых, на окраине частного сектора стояла деревянная уборная с тремя кабинами. В одной из них Нападающий однажды переписал любовное стихотворение какого-то вафлиста, или, как пояснил бы Азизян, "любителя пососать". Оно начиналось со слов: "Теплый ротик хуй ласкает, мальчик глазки закрывает:"

Нынче кухонное окно в хате Клыкадзе смотрит на огромный, усеянный бетонными шипами котлован, а кабина со стихами парит в эфире Предвечного Района, неподвластного сносу, как летательный аппарат для совокупления животных с богами. Бутыль с эмбрионом находится в другом, более надежном месте.

В гостиной было холодно. Клыкадзе курил на балконе. Кобылянская и Хилл слушали, стоя (в этом доме почти все делали стоя) ненавистную мне пленку из коробки с надписью "только русские песни". На ней и в самом деле были записаны старательно подобранные говно-ансамбли из 12-и, а то и больше, рыл: "Веселые Ребята", "Поющие Гитары": Но одна песенка меня забавляла, она обладала гипнотическим свойством вызывать во мне внутренний, не вырывающийся наружу смех. Называлась она по колхозному, "Галина", по имени рогатой героини. Страдалец-солист, подражая Маккашке, жаловался, что она его "жабыла". Именно - "жабыла". С тех пор прошло двадцать лет, и у страдальцев-солистов яйца стали похожи на чулки с песком, а к "галинам" стали обращаться по отчеству, подчас, как оказалось, довольно экзотическому. Раз уж их не додумались вовремя ликвидировать под гитарку позднего Линк Рэя, да?

Да, было холодно. Чернело облупленное ф-но. А ведь его не было заметно вначале пьянки. Оно имело свойство исчезать и снова появляться - черное, засранное. Непостижимый до конца, очень не простой Клыкадзе курил в тумане на балконе свою долгую сигарету один, временно мы ему надоели.

"Роллинги - не хиппи, а просто клевые молодые мэны", - вспомнил я нелепый афоризм, произнесенный им с явной целью отделаться от меня в день нашего знакомства на квартире Левы Шульца.

Странный был сентябрь. Я простудился на пляже. Детский врач - молодая женщина с солнцем на лице барабанщика из гитлерюгенд - явилась по вызову посмотреть больного, и, услышав Джеймса Брауна, взяла и выписала мне больничный на полный месяц! My "Medicine Woman": Кто мог приобщить ее к соулу? Был один человек - Гоша Б. Он? Правда и негры у нас уже учились - читай мою повесть "Единственные" об этом:

Психомиражный, чудесный был сентябрь. В кинотеатрах шел "О, счастливчик!" с песнями беспонтового клавишника Алана Прайса. Верная подруга Чарли Мэнсона Линетт Фромм замышляла покушение на президента Соединенных Смрадов.

"Ни хуя себе семиклассник", - скажет Клыкадзе, не встав с кресла, при виде меня.

После дурдома он придет ко мне и потребует один том своего синего Блока: Другой, к тому времени, успеет спиздить кто-то другой; как мне покажется, он толком и не вспомнит, кто я, собственно, такой.

Песня про "Галину", которая "жабыла" своего козла-осеменителя, произвела странный эффект на атмосферу гостиной, поневоле калифорнизируя ее. Казалось второстепенные полубожества плебейского пантеона слетелись, чтобы отпраздновать осенний урожай. Вдобавок, "адамова голова" на щитке со столба как бы давала понять, что здесь собираются пасынки Роммеля, "ангелы ада", как я их тогда представлял по фоткам. Именно на фоне увечных напевов советских ВИА, жидких, как белковые пятна на казенной простыне.

Детский врач была очень милая молодая леди, нисколько не похожая на тех опасных крыс, что доползли таки до 90-ых, и лихорадочно трудоустраивают то жалкое, что находится у них под мокрым, как четки псалмопевца, хвостом.

Я хотел, чтобы она была моя дочь и любовница, моя смертельная сладость и моя сладкая смерть.

"You`ve got your high-heel sneakers on: You`re still outta sight!"

Она носила короткую крышку, то есть стрижку - буббикопф - эта Литтл Мисс Доктор. Я такие головы люблю - опрятный приют, "детский лагерь Саласпилс" (очередной воздушный замок страданий и позора, мираж над благородным лбом композитора Кузинэра, знакомого Коли по кличке "Гандон"; а это говорит о многом, по крайней мере тем, кто читал мои другие книги. Чего стоят одни колпаки, лифчики: "Боря, мне душно! Дай ключи, пойду умоюсь", - отмою украденные колпаки, то есть тарификации), оголенные черепа героических девчат Чарли: А потом лифчики, колпаки пропадают:

Она дала мне больничный на месяц. Было бы наивно ожидать какое-либо проявление симпатии к подростку с манерами лорда Генри. И потом г-жа Удача повернулась ко мне спиной. За подаренный мне сентябрь я должен был найти, подчинить и освоить какую-нибудь достойную меня "sex-machine": А вместо этого я, в основном, пел и прогуливался в тех уединенных местах, где по слухам якобы скрываются в засаде одни "питурики" и "онаники". Не видел ни одного:

: Я обладал ее медленно, облизывая и лаская, доводя до изнеможения тело одной горничной из шпионской фирмы "Сирота-Мэджик" в Москве, потому что она была похожа на Литтл Мисс Доктор. Я потребовал от нее удалить лак, грим, вынуть (если надо) подставные зубы, как выкидывают из столицы темный элемент, кого на 101 км, кого на Запад - быть, как в морге. О, Литтл Мисс Доктор, ты оказалась всецело в моих руках: В дурдом я лег не поэтому. Мог, между прочим, совсем не ложиться.

Спинорама г-жи удачи. Отдаваясь кому-то стоя, с глазами, завязанными шифоновой лентой, она не помнила обо мне во окне девятиэтажного дома, что вырастал за частным сектором. Он тоже был виден из кухни Клыкадзе. Иногда сосед - член партии - приносил подзорную трубу, и они по очереди любовались живыми картинами, как немецкие офицеры юношами Фалькони во время блокады Ленинграда.

Что творят аборигены частного сектора, когда их помещают в многоэтажные дома. В лифтах насрано, у мусоропроводов обычно тоже, только уже не офицеры вермахта, а заокеанские спутники-шпионы фотографируют, как они какают. Наверняка есть коллекционеры таких изображений: Какие чистые, без алкогольной припухлости, были пальчики у "буббикопф", какой нежный затылок:

"Музыка Бунта", вероятно, все еще находилась в опочивальне Клыкадзе. За закрытой, на удивление не покорябанной в этой квартире, дверью.

Пели "Би-Джиз". Я вошел. В комнате горел большой свет. Постель была грязна, но не как бывает грязна постель мастурбанта, а как лежбище свободного человека, пускай и бухарика. Того, кому плевать на пресловутую украинскую чистоту.

Люда исчезла. Вместе с желтой книжкой и фиолетовым париком. Упорхнула, чтобы проснуться утром постаревшей еще на один день. Моя неудачная попытка лишить себя девственности выглядела чем-то очень отдаленным во времени. Будто я вцепился в ее волосы, не зная, что это парик, и ее тело выскользнуло в колодец. Раздался всплеск. Затем мои пальцы разжались, и чужая ненужная вещь полетела туда же. Я был пьян и спокоен. Многие книги на полках шкафа имели желтый корешок. Я извлек одну наугад. Раскрыл и стал читать, с нарастающим восторгом, стихотворение Уильяма Блейка "Хрустальный Кабинет":

Плясал я на пустом просторе

Казалась, пляска весела;

Но Дева Юная поймала -

В свою шкатулку заперла.

Была хрустальная шкатулка,

Была жемчужной, золотой,

Нездешний мир в ней открывался

с нездешней Ночью и Луной.

Нездешней Англия предстала:

Нездешней Темзы берега,

Нездешний Тауэр и Лондон,

Нездешни милые луга.

И Дева деялась нездешней,

Сквозя сквозь самое себя.

Я видел: "В ней была другая!"

В той третьей видел я любя!

Я трепетал. "О, Три Улыбки!"

Пламеньев пылких три волны!

Я целовал их, и лобзанья

Трикраты мне возвращены!

Я к третьей, к тайной, к сокровенной

Длань пламесущую простер -

И сжег хрустальную шкатулку,

Младенцем пал в пустой простор.

И Женщина заголосила,

И я, Младенец, голосил,

И ветер пролетел по свету,

И ветер крики разносил.

За окном стояла тихая безлунная ночь. Отсутствие Луны на небе и обильное освещение улиц электрическим светом делали небо плоским, точно потолок павильона.

Спал в своем трезвом жилище давно обновленный Клыкадзе. Спали почти все. Почти никто, я был уверен, ни с кем никаких движений не выполнял. Злое любопытство, как там Нападающий, подтолкнуло меня на осмотр его временного кабинета. В самом деле, не мочиться же из-за этого пропитекуса в раковину!

Я заглянул в уборную. Он все еще спал, откинув свою голову - одинарный силиконовый буфер на вертикальную трубу. Запах в кабинете изменился - на дне унитаза темнела не то сарделька, не то церковка. Штамповка в виде распятия на волосатой груди спящего должна была предохранять его от мертвецов, сосущих кровь:

Амулета, способного препятствовать его пробуждению от страшного сна, влекущему за собой мое погружение в страшную реальность, в моем распоряжении не было.

В детстве меня неотстанно преследовали два эпизода одного немецкого фильма: "Купи газету" и "Сарделька с горчицей". В первом патрон бросает своему шоферу: "Купи газету", - и тот выскакивает из кабины под дождь, как будто так и надо. Мне это было непонятно, ведь мой дед, полковник в отставке, мальчишкой охранявший в Кремле Ильича, ходил за газетами сам. Позднее, превратившись в юношу, сдвигающего дамам парики, и уже зная о классовом обществе, об эксплуатации человека человеком, я упорно не мог одолеть энигму этой фразу. "Купи газету", - шепнул я деду так, чтобы не услышали солдаты караула, когда он лежал в гробу. Когда умерла бабушка, я не смог удержать себя от повторения выходки. Наступит день, и кто-нибудь скажет и мне: "Купи газету". И я выбегу, как есть, в полиэтиленовом мешке, неприятно удивив этим немногочисленных скорбящих.

Второй эпизод демонстрировал немецкую девушку-подпольщицу, находившуюся под наблюдением. Изнемогая от слежки она забредает в привокзальный буфет, покупает себе сардельку с горчицей и, стоя за столиком, рассеянно водит сарделькой по горчице. Я вспомнил об этой немке, когда увидел плод спящего императора Нападающего - вот и все.

Мне захотелось позвонить Инфанте, но решив, что она, скорее всего, засыпает под танцы лемуров и пение тритонов, нежно превращаясь во сне "from bobbysox to stockings", я опустил трубку на место и послал ей воздушный поцелуй. Интересно, какую фотку вставит Азизян в окошко своего портмонэ взамен блондинки на каблуках из серебра?

КОШМАР В БЕРЛИНСКОМ ПРОЕЗДЕ

(Рассказ Патриота)

- Почему мы позволяем овладевать нами тяжелыми мыслями в духе "а что было бы если:", когда опасность уже миновала и стало ясно, что на этот раз определенно Бог помиловал? Возможно так происходит от того, что мы перед этим ослабили свою волю мыслями из числа приятных "а что если бы", подразумевая успех и славу, и теперь вот не в силах избавиться от бремени мыслей черных.

Гости собрались у Ирины Антоновой, известного в нашем городе хирурга, статной, красивой женщины, чей интерес к оккультному не был ни для кого из присутствующих секретом, по случаю ее дня рождения. Ужин закончился, но многие все еще держали в руках бокалы с превосходным домашним вином, куда было добавлено по совету хозяйки немного ананасового ликера.

Человеку, произнесшему эти слова, на вид было около сорока лет. Седые виски и неправильной формы русский нос, суровые черты лица его как-то не гармонировали с задумчивыми, какими-то цыганскими глазами, в которых время от времени вспыхивали насмешливые огоньки, выдавая изрядный жизненный опыт и чувство юмора. Правая рука его покоилась на перевязи, говорили, что это ранение он получил в недавнем столкновении с врагами Отечества.

Одна из дам, стоявших рядом, предупредительно извлекла из кармана его черной, военного образца рубашки, сигарету, после чего дала прикурить от зажигалки-пистолета. Поблагодарив, гость оглядел присутствующих и продолжил свой рассказ.

- Эта история произошла со мной еще при Андропове, то есть уже почти в прошлом веке. Так вышло, что я оказался в Москве поздней осенью в положении человека, как мне тогда казалось, будущего и почти без средств к существованию, но полного при этом сил и желания направить куда-то революционную энергию, невостребованную сонным обществом, каким-то образом заявить о себе.

В Москве у меня появилась подружка. Она считалась модной портнихой, шила вещи из кожи, помимо этого слыла еще и гадалкой, промышляла составлением гороскопов. Однажды, навещая Галину (так звали мою подругу) я застал в ее доме чету несколько экзотического вида. В комнатке замусоренной кожаными лоскутами, нитками, заклепками и молниями пахло по меньшей мере тремя сортами духов, а за столом помимо хозяйки сидели еще двое. Строгая дама лет пятидесяти со лбом и щеками, сияющими глазурью омоложения. Даму звали, я не ослышался, Региною. Ее голова была увенчана прической из роскошных белых волос, но выросли они не у нее на голове. То же самое можно было сказать и о ее ровных и крупных зубах. Свои тяжелые кулаки, явно знакомые с лыжными палками, Регина держала на скатерти, так что были видны массивные браслеты из серебра в виде свивающихся змей. При этом она носила черные кожаные штаны, предел мечтаний тогдашних металлистов.

Рядом с нею находился ее супруг. Игорь-Гарик, как называли его знакомые, находя такое сочетание остроумным. Это был полноватый шатен лет тридцати с небольшим, его курчавые волосы на лбу уже начали редеть, а брезгливо-иронический профиль выдавал принадлежность Игоря-Гарика к энергичной породе метисов.

Допускаю, что в юности, в пору своей "пражской весны", Игорь-Гарик ничем не походил на облезлого толстяка, каким он стал в дальнейшем. Вполне возможно, что это был загорелый, ближневосточного вида юноша, пленивший фрау Регину где-нибудь в Коктебеле "первой юности красой женоподобной". А "фрау" в ту пору была требовательной и страстной блондинкой, и таила под слоем псевдонордического льда адский огонь.

Но все это осталось в прошлом, теперь же они больше походили на гротескную пару из комедии о богатом транссексуале и докторе-неудачнике. Властный транссексуал должен был бы согласно сюжету срывать на докторишке злобу за плохо проделанную операцию. Фамилия доктора могла быть позаимствована у какого-нибудь знаменитого "Доктор Гарик Эйнштейн". "Игорь Кнопфлер, подмена пола", - надпись на визитной карточке.

Овладев разговором, супруги многословно судачили про новинки литературы, время от времени прерываемые восторженными возгласами Галины, они рассказали о письме от лично им знакомого писателя Аксенова, которого пациентка доктора Эйнштейна называла, хохоча, Аксилий Васенов. Доктор Эйнштейн в это время виновато улыбаясь ел пирожное, подражая, видимо, поэту Мандельштаму. О пристрастии последнего к сладкому, я вычитал в книге, которую мне дала Галина. Говоря о трудностях отъезда на Запад, они сообщили, что какой-то Шпунт, известный будто бы всей инакомыслящей России, получил таки разрешение и собирается ехать со своей "Шпунтихой" в Израиль:

На этом месте рассказчик в последний раз за вечер усмехнулся и погасил окурок в бронзовой пепельнице-ладони.

Сестра именинницы, балерина по имени Наташа, внесла, шелестя платьем, и поставила на стол вазу, наполненную фруктами.

Потрогав здоровой рукой незажженные свечи на фортепиано, гость пригладил волосы и возобновил свой рассказ.

Будучи предельно далек от кругов фрондирующей богемы, я просидел весь тот вечер в их компании почти не раскрывая рта, лишь отмечая время от времени наиболее яркие высказывания Регины, как например: "Человека делает интеллигентом его отношение к женщине и евреям!. Запомнился еще какой-то "старик Гольдфарб", пытавшийся вывезти в своей протезной ноге "секретные штаммы", и изобличенный на таможне он сильно подвел этой выходкой все движение отказников. О "старике Гольдфарбе" поведал Игорь-Гарик.

- А что такое "штаммы"? - спросила балерина Наташа.

- Это культура микроорганизмов, - коротко пояснила ее ученая сестра.

Мы распрощались довольно приветливо, Регина даже весьма лестно отозвалась о моей внешности, что, похоже, не слишком пришлось по душе грустному Гарику. Я остался ночевать у Гали, среди незаконченных кожаных "прикидов" и цветного плаката, на котором демонстрировал свой проклепанный зад, привстав с сидения мотоцикла, американский "Ангел Ада".

Тем не менее, когда я снова появился у Галины через пару дней, моя приятельница встретила меня подчеркнуто холодно, даже уклонилась от привычного поцелуя на пороге.

- Зачем ты обижаешь моих друзей, - промолвила она, глядя перед собою и подергивая головой, - разве ты незрячий, не видишь, что за люди перед тобой? Нет, ты все равно продолжаешь нести свою изуверскую ересь, как будто кому-то это ах как приятно слушать. Найди себе таких же и перед ними выступай: идиот, - закончила Галина трагическим полушепотом и принялась массировать виски своими мышиными лапками.

- Галя, если я чем-то обидел этих людей, ты, конечно, извини, но все-таки укажи мне, что я, например, такое мог сболтнуть, чтобы впредь тебя не подводить, - предложил я смущенно.

- Как что?! - снова вскинулась моя портниха-гадалка. - Кто тебя тянул за язык брякнуть, что подлинная наука существовала исключительно в Третьем Рейхе, а наши ученые занимались не поиском истины, а организацией клубов самодеятельной песни! Каково это выслушивать Регине, когда ее мужем до Гарика был известный бард Рознатовский.

- Ты говорила, что он повесился, - напомнил я. - Да, и это ужасно, его просто затравили черносотенцы, распуская грязные сплетни о его личной жизни - то, что ты называешь "арийской наукой", то есть. А у Гарика, которого ты так глупо прозвал доктор Эйнштейн, папа и мама честнейшие ученые-бактериологи, в числе их друзей Сарра Бабенышева и Белла Мельгром-Лугози. Помнишь облепиховое масло - я доставала его для жены Сахарова! - с гордостью подчеркнула мой подружка, о которой я, как оказалось, многого не знал, - с какой стати у моих верных, старых друзей должна болеть от тебя голова?!

Что тут можно было возразить? Ума не приложу каким образом пухленький Гарик пронюхал о своем прозвище, ведь в слух я его так, насколько помню, не называл его ни разу, так про себя что-то подобное думал. Не припоминал я и высказываний, породивших мигрень у соратников героического Шпунта, однако еще раз попросив прощения за оплошность, я тихо удалился, как мне казалось, надолго.

Я ошибался, и приблизительно дней через десять, она сама, к моему изумлению, разыскала меня, ютившегося в многодетном семействе знакомого дьяка.

- Тебе совсем негде жить, - начала она, по обыкновению с тревогой и сочувствием в голосе, подражая дикторам радио "Свобода", - между тем ты бы мог спокойно читать, писать, сочинять в квартире Регины с Гариком, они уезжают до нового года в Выборг: Тебе нравится Остров Мертвых? Ах, ты же там не бывал ни разу, что я говорю! Ну и вот на время своего отсутствия они готовы тебя приютить в качестве дворецкого.

- Я могла бы тебя навещать, - добавила она, жеманясь, - это очень уютное место, правда там холодновато, но зато тихо. Впрочем, что я тебя уговариваю.

Положение мое и в самом деле было безвыходное, выбирать не приходилось, поэтому три дня спустя я прибыл по указанному адресу с ключом в кармане.

На приличном расстоянии от других построек возвышалось это здание с единственным подъездом - "дом-башня", как было указано в записке. Задрав голову и поставив сумку на носки сапог, чтобы не промочить ее дна, я неясным беспокойством оглядывал темные окна квартир, населенных незнакомыми мне и, кто знает, возможно враждебными жильцами. Первый этаж занимали прачечная и радиоателье, там горел "дневной" свет.

Две бездомные собаки лежали возле скамейки, на которой в хорошую погоду должны сидеть пенсионеры. Грустные собачьи глаза смотрели на меня вопрошающе.

- Виноват, собачки, пока мне вас угостить нечем, - сказал я им без улыбки.

Едва я вошел в вестибюль, как от почтовых ящиков отделился, направляясь к лифту, рослый старик с "Правдой" в дрожащей руке. В кабине лифта я рассмотрел на лацкане его пиджака значок в виде чернильного пера - эмблему Союза журналистов.

- Второй этаж не работает, - произнес старик, не разомкнув губ. Мы доехали до третьего, затем спустились по лестнице. Меня поразили надписи на стенах - Saxon, Kiss, черт знает кто еще; на загаженном стекле вентиляционного окошка даже красовалась Свастика с добавленными каким-то антифашистом буквами "Уй", и множество девичьих имен. Наличие подростков среди обитателей "дома-башни" как-то не соответствовало ветхому облику моего спутника.

Подойдя к нужному мне номеру (коридор напомнил мне нечто среднее между лечебницей и общежитием), я замешкался на пороге, вынимая ключи, и оглянулся. В нескольких шагах от меня дедушка с "Правдой" в руке застыл перед своей дверью, наблюдая за мной довольно бесцеремонно.

Первым делом я решил осмотреть свое временное убежище. Повесив куртку на спинку стула, я прошел на кухню. Она была соединена с гостиной балконом, где хранился снаряд для занятий серфингом. Скользить по водной глади наших рек и озер сделалось особым шиком у советских "пляжных мальчиков" незадолго до смерти Брежнева.

В отдалении, там, где троллейбус совершал поворот, наблюдалось скопление одинаковых машин - вероятно стоянка такси. Скинув сапоги, я принялся за осмотр гостиной. В неком подобии ниши располагался покрытый фиолетовой накидкой диван, рядом с балконной дверью стоял гардероб, а напротив него секретер - оба были заперты. На приглядной подвесной полочке я увидел кассетный магнитофон и картонку с кассетами. Машинально я перебрал несколько наугад - Окуджава, Высоцкий, Элвис Пресли. Ну да, для продления жизни в кадаврах типа Регины, а вот кассета совсем без надписи, наверное здесь записан Галич или что-нибудь крамольное...

Ни телевизора, ни обычных в домах культурных людей икон, в комнате не было. Телефон? Ах да, телефон же стоит на кухне! Словно в ответ на мою мысль оттуда раздался звонок. Это звонит моя благодетельница Галина, решил я и, подняв трубку, просто сказал: "Алло". Не получив ответа, я был вынужден повторить это слово еще раз, после чего немолодой, но довольно развязный голос проговорил: "Ну что, "Але", ты еще не надумал смыться?"

- Что вам угодно? - собрался я спросить у незнакомца, но в трубке были слышны уже одни гудки.

Закурив сигарету из пачки на холодильнике, я вернулся в гостиную. Неужели это дедушка-журналист развлекается таким хулиганским способом? На "органы" вроде бы непохоже. Почему-то анонимный звонок, возможно ошибочный, оставил в моей душе крайне неприятный осадок.

Заметив, что пепел с моей сигареты вот-вот упадет на паркет, я принялся искать глазами подходящий сосуд, куда бы я мог его стряхнуть, и в этот момент мой взгляд наткнулся на предмет, заставивший меня содрогнуться! Пепел свалился на пол.

В темном углублении над изголовием дивана был подвешен некий предмет. С первого взгляда его можно было принять за лампу-ночник, но это была не лампа, а шоколадного цвета слепок с человеческого лица, посмертная маска или что-то вроде, пустые глазницы, наполовину прикрытые выпуклыми веками, и слегка оскаленный рот придавали ей выражение высокомерного и насмешливого превосходства, но было в тоже время в ней нечто зловещее и мстительное, нечто от поверженного идола, вновь обретшего способность внушать страх.

В памяти тотчас воскресло пластиковое, бескровное лицо Регины с наклеенными родинками из сургуча, а также ее несуразные брюки из фальшивой кожи, но главное, что взволновало меня больше всего, это сходство черт маски на стене с чертами лица Игоря-Гарика. Я вновь услышал его глуховатый и высокий голос, которому он, сдавливая горло, тщетно пытался придать более мужественное звучание, от чего голос становился все глуше и писклявей. Его пошлейшие высказывания о "правах человека" вперемежку с солдафонскими восторгами перед Америкой, высказанные его "фрау", похожей на Сахарова в белокуром парике, показались мне в эту минуту особенно отталкивающими. Пара особей из абсолютно чуждого, потустороннего для нас мира.

Еще раз взглянув на маску, я заставил себя улыбнуться ей, как будто моя улыбка смогла бы изменить ее выражение, торжествующе-угрожающее и коварное, но черты жуткой личины и не подумали смягчиться. Напротив, холодный луч осеннего солнца, выглянувшего на мгновение перед закатом, скользнув по ее губам прибавил маске жестокого лукавства. Она все больше напоминала мне нечто вроде рекламы конфет для лакомок с того света.

Наверно такие шоколадные барашки в былые времена похищали, рискуя своей странной жизнью, а также младенцев, необходимых при их кровавых ритуалах, но почему именно в "былые", мне приходилось слышать от красавицы-бабушки о каких-то темных делах на Украине, которые покойному деду приходилось расследовать уже после войны.

Вот поблескивает медными руками шифоньер, какие "прикиды" могут быть развешены на плечиках внутри него? Разумеется, сегодня они сменили высокие головные уборы жрецов на бейсбольные козырьки, внушающие скорее презрение, нежели страх, но за этим убогим щегольством стиляг из гетто шевелятся грозные средства устрашения, готовые покарать вас за нанесенную доктору Эйнштейну обиду. Где находится мистический запад? Он всегда за сутулой спиной еврея. Иудейский карлик отбрасывает гигантскую уродливую тень. Недочеловеки обидчивы и мстительны - задев одного из их числа, вы оскорбляете всех, и тогда, в ответ на раздражение, каркас каждого урода сотрясает судорога негодования.

Я представил как глазированную поверхность лица Регины, доведись ей прочесть мои мысли, покрывает паутина мелких трещин, и покривился.

Раздавив окурок в металлическом ежике, чьи лапки покоились на обложке журнала "Время и мы", я со смутною еще тоской пожалел, что не смогу сию же минуту собраться и уйти прочь из этого места.

Сколько еще в Москве таких же вот башен-гетто?

А едва пригреет весеннее солнышко, лесные поляны оглашает звон гитар, они поют о любви и свободе, но они просят любви и свободы только у злых духов, так как им не дозволено обращаться к другим при богослужениях. Писать слева направо им тоже воспрещается, поскольку пользование правой рукой и писание слева направо дозволяется добродетельным людям расы. По воле обстоятельств я очутился в доме, который сделали своим обиталищем представители глубоко враждебной мне формы жизни. Однако дышу ведь я одним с ними воздухом и ничего - ни им, ни мне от него не делается дурно. Велено терпеть. Усталость от кочевой жизни брала верх над голосом рассудка. Я решился, отбросив тревожные мысли, поесть, напиться чаю, а потом, если позволит самочувствие, поработать над рукописями, чтобы в конце концов заснуть впервые за много дней в тишине и одиночестве.

Ночью мне привиделся во сне некто, не посещавший меня с самого детства. Едва только начали передо мною вырисовываться, становясь от эпизода к эпизоду все подробнее и явственней, те места в городе моих снов, по каким неизменно пролегал маршрут этого в высшей степени жуткого и отталкивающего персонажа, охватила меня какая-то зыбкая, безысходная тоска, верная предвестница неизбежной с ним встречи.

На уходящих под уклон, совершенно безлюдных улочках клубился туман, в воздухе чувствовалось влажная прохлада. Из тумана на перекрестках торчали металлические вышки, подобия тех, что бывают установлены на стадионах или маячат в фильмах о Холокосте. Вдоль тротуаров произрастали одинаково невысокие деревья с голыми ветвями. Ни вышки, ни противоестественные деревья, ни угрюмые каменные постройки, в чьих черных окнах стекла не издавали блеска - ничто не отбрасывало тени, потому что свет, равномерный и тусклый истекал неизвестно откуда. Это был свет заката, невыносимо долгого заката. Казалось, одна бескрайняя тень чего-то непроницаемого и громадного нависала над городом моих снов, словно он находится в подземелье. Гнетущая тишина и безлюдие заставляли думать, что его обитатели, все до единого, безропотно собрались в указанном им месте и с покорностью обреченных оставили свои обжитые углы, гонимые необоримым страхом перед ужасными метаморфозами, происходящими в их жилищах по воле некоего Зла, во много крат превосходящего их своим могуществом.

Царствие безмолвия продолжалось до момента, когда резкий голос невидимого диктора не провозгласил, нарушив тишину, откуда-то с вышек: "Внимание! Внимание! Сейчас мимо вас пройдет мужчина с женскою щекой!"

Звонкие ехидные голосочки призраков повторяли эту фразу, словно эхо, в клубах фиолетовой дымки, за темными углами, и окна домов начинали сжиматься, подобно диафрагмам. Слова, прозвучавшие с вышек, я это твердо знал, были обращены ко мне, единственному живому человеку в городе.

Вслед за ликованием бестелесных форм город снова на некоторое время погружался в безмолвие. Наконец откуда-то, выступив из--за дерева, скорее всего в отдалении, появлялся черный силуэт. Погружая ноги в опустившийся до уровня травы туман, он, казалось, двигался по облачной равнине. Он неотвратимо приближался - этот одинокий ветеран на параде Ужаса, сокращая расстояние, вопреки законам оптики, то увеличиваясь в размерах, то становясь снова меньше, и всегда проходил мимо, бросив на меня взгляд, полный зловещего смысла. "Мы одни с тобой в этом скорбном месте, - говорил его взгляд. - Ты со своим неисцелимым страхом, истоки которого тебе неизвестны, и я со своим даром погружать в ужас, останавливая время, трансформируя пространство, лишая тебя того презренного грима, который ты считал своей силой воли".

Маленький старик в черной складчатой кофте с желтою звездой на груди, в штанах трубочиста, также складками спускавшихся на тяжелые черные ботинки. Он был подпоясан широким кожаным поясом с многочисленными брелоками и цепочками, а на голове его колыхалась смятая ермолка. Наисильнейший ужас внушало лицо старика с индюшим носом сизого цвета, испещренное похожими на комариных личинок, кровяными сосудами, и с левою щекой, нарумяненной, вздутой и восковой на вид:

Я очнулся ото сна, когда наступил рассвет и сквозь узорчатую материю портьеры просвечивало матовое небо. Встав с дивана, я сразу прошел в ванную, где ополоснул шею и лицо водой из крана. Сиреневая занавеска, отделяющая ванну от умывальника, была задернута. Сперва я как-то не обратил на это внимания. Что-то на уровне моей груди чернело сквозь полупрозрачную клеенку. Не долго думая я отодвинул ее, и тут же отшатнулся с бранью, стукнувшись затылком об вешалку для полотенец. На кафельной стене висела, возможно на присоске, несколько меньших размеров копия той маски, что я обнаружил в комнате. Мне стало казаться, что воздух в ванной сгущается и на зеркале даже образовалась испарина, как будто здесь только что принимали душ. Даже ядовито-сладкий запах деодоранта, как мне почудилось, достиг моего обоняния.

Выкурив на кухне сигарету, я принял решение больше не ложиться на спать на ложе доктора Эйнштейна. На мое счастье между гардеробом и балконной дверью отыскался весьма толстый поролоновый матрас со специальными лямками. Я отволок его на кухню. Потом я сварил себе кофе и уселся за стол писать письма своим товарищам.

Около тех часов пополудни, стоило мне выйти на крыльцо, как начал капать дождь. Но я все-таки успел сходить за едой, отыскал почтовое отделение и заодно убедился в существовании стоянки такси приблизительно в двух сотнях метров от башни тревожных масок.

Уже в просторном зале магазина, бродя среди покупателей в дождевиках, отрешенно кативших перед собой коляски с продуктами, я восстановил в памяти окончание ночного кошмара.

"Мужчина с женскою щекой" входил вместе со мною в подъезд, а после и в лифт, звезда на его кофте превращалась в мертвый Кленовый лист, едва только я хотел прочесть выбитую на ней надпись: Лифт останавливается и мы выходим на: безлюдный перекресток, в центре которого стоит голое черное деревце в облачке фиолетового тумана. Повернув ко мне лицо, урод начинал наваливаться на меня, звеня брелоками и гримасничая. Я терял сознание...

Погода, и без того по-осеннему скверная, ближе к вечеру испортилась окончательно. Ветер дул не переставая, покрывая рябью лужи, в которых отражались бегущие по небу косматой грядой облака. От уцелевшего на пока еще не застроенном пустыре одинокого дерева отделилась стайка уже знакомых мне собак. Когда они подошли совсем близко, я чуть было не отломил им колбасы, но поленился и поспешил внутрь.

Когда я занимался приготовлением себе на ужин незамысловатого блюда, в коридоре стали доноситься какие-то подозрительные звуки и шорохи, а ручка двери (она хорошо мне была видна из кухни), дважды шевельнулась. Все это мне, разумеется, не понравилось. Дело в том, что я оставил службу еще в августе, а сейчас конец ноября, и по этой причине у меня могут возникнуть неприятности с советскими законами, и в добавок у меня нет московской прописки. И эмигрантские журнальчики у нас, если верить хронике текущих событий, не любят. А в гнездышке галантного Игорька и неувядающей Регины могут храниться и более жгучие буклетики со шведскими сюжетами, способные взбудоражить не только тлеющую во браке страсть, но и следственные органы. Порнография плюс антисоветчина - чего же боле. Мне вспомнился в высшей степени неприятный персонаж, известный в моем родном городе под кличкой Папа, хотя звали его, как это ни странно, тоже Гариком. Было общеизвестно, что ему все сходит с рук. Этот гибкий брюнет с тяжелым взглядом обитал в кажущимся средневековым лабиринтом апартаменте как раз напротив ОблКГБ! Он беседовал со мною в полумраке, от находящегося в комнате антиквариата веяло чем-то нестерпимо порочным, казалось, что в этом месте был осквернен каждый квадратный сантиметр жилплощади. Изображения всевозможных идолов, рукотворные подарки тех, чьи судьбы искалечило это молодое чудовище, смотрели на меня изо всех углов, с полочек, со стен: Речи трещали меж его зубов, точно дрова, пылающие в камине. Он кощунствовал, лаская своими паучьими пальцами бледную ножку невероятно стройной и крохотной девушки с абрикосовым ртом, одетой, что было редкостью в те времена, полностью в черное. Через месяц я был принят в Лоно Православной Церкви иеромонахом Валентином; но еще долго смущали мой ум слова хозяина готических хором напротив КГБ, бледный подъем ножки его ассистентки, к которой он обращался Lapiscula - Жемчужинка, огненный и мрачный, словно оргиастический стон, взгляд ее огромных глаз на детском лице, черный пушистый свитер, из-под которого выглядывали, казалось, оголенные ноги: Точно такое же тревожное чувство вызывала и эта несравненно менее таинственная квартира.

Поставив еду на стол, я выбрал кассету с незнакомым мне именем и опустил ее в магнитофон. Блеющий баритон запел по-французски, девица отвечала ему жалобным постельным голоском. Покончив с ужином и перемыв посуду, я какое-то время сидел без мыслей и рисовал в тетради образы, навеваемые музыкой с кассеты. Внезапно песня оборвалась на середине, пленка закончилась, потом последовал щелчок и воцарилась тишина. Только слышно было, как упруго барабанит дождь по смоляной крыше ателье внизу.

"Загадочна и порой необъяснима тяга людей интеллигентных к потустороннему нижайшего уровня, к исковерканным учениям Востока, и уж непременно к какой-нибудь грязноватой магии", - пытался я рассуждать, согревая в руке стакан, куда плеснул на два пальца бренди из предусмотрительно купленной в магазине бутылочки.

Почему-то я чувствовал будто зябну, а переодеться мне, говоря честно, было не во что, поэтому я накинул на плечи еще и куртку, почти успевшую просохнуть от уличной сырости.

На обратной стороне кассеты были записаны чувственные сцены со вздохами, вероятно из к/ф "Эмманюэль"; мне о нем говорила Галина, как они всей "шоблой-воблой" смотрели эту картину по видео, пили восемнадцатирублевый джин и проклинали советскую власть - проводя время по тогдашним понятиям элитарно.

- Культурные как будто граждане, - вспоминал я слова отца Валентина, - до сих пор их глаза исполнены неподдельной скорби по жертвам гитлеризма и сталинского лихолетия, увлекаются лыжами, дельта-планеризмом и художественным фото, подчас неразборчивы в сострадании и даже готовы приютить отщепенца любых взглядов, но во всем их гуманизме присутствует нечто дьявольское!

Однажды отец Валентин явился ко мне с портфелем и достал оттуда импортную пластинку в цветной обложке.

- Известно ли тебе, кто сей господин, - спросил он у меня, указывая пальцем на совершенно лысый череп какого-то иностранца в галстуке-бабочке и с мешками под глазами.

Я ответил, что нет.

- Зачастую интеллигенты демонстрируют чудовищное невежество, так вот знай, что перед тобою, на конверте столь обожаемых ими "битлов", ни кто иной, как Алистер Кроули. Зверь 666 - собственной персоной. Как раз через гордыню и незнание, так называемые культурные люди и оказываются гораздо ближе к абсолютному злу, нежели суеверный пролетариат.

Потом отец Валентин достал из своего черного портфеля водку и устало произнес:

- У меня сегодня два часа исповедовался Азизян.

Мои воспоминания прервал телефонный звонок, я поднял трубку и снова сказал:

- Алло?

- Ну что, "але", ты не понимаешь, да? - все тот же голос звучал наглее и жестче, ни капли добра я в нем не расслышал.

- Да что вам надо? - переспросил я дерзко.

- А то, что мусор надо высыпать по-человечески! - почти плаксивым тоном вымолвили в ответ на другом конце и тут же повесили трубку.

Я выругался и одним глотком допил то, что оставалось, на ходу пожелав себе стойкости в борьбе. Сегодняшнюю ночь пересижу как-нибудь, а завтра же утром - прочь отсюда, решил я.

На всякий случай я заранее упаковал все свои вещи в сумку и даже бутылочку спрятал в боковой карман куртки. Дело в том, что я никакого ведра вообще не выносил, а если бы и выносил, то уж не просыпал бы. Или я уже перестаю запоминать собственные поступки, и почему вдруг какие-то пустяки - безобразная маска, хамские звонки стали так угнетающе на меня действовать? Вероятно и попытка незнакомца проверить, хорошо ли заперта входная дверь, и шевелящаяся ручка мне также померещились?

Немного развернув кресло таким образом, чтобы видеть прихожую, я устроился в нем поудобнее, положив рядом с собою сигареты и спички.

Где-то за полночь, несмотря на беспокоивший холод, меня начало клонить в сон, однако отключиться и заснуть как следует мешал своим свечением дверной глазок. Я было вознамерился заклеить его изолентой, но устыдившись своего малодушия махнул рукой.

Он назойливо светил сквозь пупырчатое стекло двери, отделяющей кухню от прихожей, точно око глубоководного хищника. Как-то раз, будучи еще ребенком, я сильно перепугался изображений глубоководных рыб, когда обнаружил их в одной книге.

Тем не менее, мало-по-малу глаза мои стали закрываться, и незаметно для себя я погрузился в забытье. Целый водоворот хаотических видений завертел меня точно тряпичную куклу в акробатическом рок-н-ролле. Я видел дерево, гротескно изогнувшее свои ветки. Черное дерево на подставке из двух треугольников. Кругом него толпились, выкрикивая непонятные слова, возбужденные женщины со следами омолодительных операций. Их шеи и груди украшали аляповатые амулеты диковинной формы. "Елочка, зажгись", - визжали они, и откуда-то являлся рыжий и плешивый уродец в зеленом бархатном костюме. Он подносил ко рту дорогой саксофон и, оболакивая мундштук печеночного вида губами, заставлял несчастный инструмент издавать неописуемой гнусности звуки, при этом он кривлялся и косолапо перетаптывался. Наконец он упал на ковер и дамы бросились на него, завершая ритуал действиями настолько мерзостными, что мне, пожалуй, стоит избавить от их описания наиболее брезгливую часть моих слушательниц.

Затем все звуки заглушил шум вытекающей в воронку воды.

Постепенно и он делался тише, а вскоре смолк совсем, и способность видеть была возвращена мои глазам, более того, я был не в силах их закрыть, словно мне обрезали веки: Я полулежал в ванной и меня мучил сверхъестественный холод. Я знал, что в моих жилах не осталось ни капли крови, кто-то выпустил из меня всю кровь, и теперь я страдаю от смертельного холода. Быть может я сам вскрыл себе вены, пожелав уйти из жизни путем Ганнибала и Петрония?

Опустив глаза, я осмотрел запястья своих рук, безвольно торчавшие из мокрых манжет рубашки, но не обнаружил на них следов от лезвия бритвы. А холод тем временем, адский холод, продолжал терзать мою плоть и выжигал мой мозг. С немым стоном я посмотрел вверх и увидел парящую надо мной пурпурном эфире маску - ее глазницы вспыхнули белым пламенем, губы раскрылись и голос гулкий, словно в лестничный пролет, произнес торжественно и скорбно:

Я - бог подземного огня.

Ты запылаешь у меня.

Я проснулся и поднял голову. Эхо заклинания еще смущало некоторое время мой слух, но я по-прежнему сидел в кресле, а за окном продолжала бушевать непогода. Несмотря на отсутствие каких-либо веских поводов для тревоги, если не считать звонки вредного старика, меня тем не менее охватила небывалая щемящая тоска и страх, да-да - страх, именно в это малопочтенное чувство выродилось мое возмущение уродствами окружающего мира, вся моя свирепость: Мне ужасно захотелось бежать из окаянного места, этой башни зла, где некая колдовская сила обрела власть над моими сновидениями и сводит меня с ума!

Собранная сумка стояла у моих ног, я был одет, оставалось только застегнуть сапоги, что я и проделал, отметив, как громко прожужжали застежки-молнии.

Вот уже заставил я себя встать, и с сумкою в руке двинулся было к выходу, когда увидел нечто настолько ужасное, что тотчас отшатнулся и упал обратно в кресло, будто от сильного толчка в грудь. Дело в том, что так бесивший меня своим свечением дверной глазок: рядом с ним горел еще один такой же! То были глаза демона, устремленные прямо на меня.

Мгновение я сомневался, не бред ли это, потрясенный рассудок тщетно силился объяснить этот кошмар расстроенным воображением, но они не исчезали, а с еще большею ненавистью впивались в меня, эти два глаза, отделенные одним тонким стеклом, жалкой преградой между мною и посланником злых сил, явившимся в эту обитель мстительных уродов по мою душу.

Обливаясь холодным потом и не чувствуя под собою ног, я снова направился к двери и рывком распахнул ее. Сию минуту из тесной прихожей ударило мне в нос нестерпимым зловонием. Смрад гниющей на солнцепеке падали и нечистот едва меня не удушил. Я видел, как поверхность двери пузырится и, вспухая, обретает форму бараньей головы. Дверь разом со стенами затруднительно, но неумолимо надвигалась на меня, точно вертикальный молот. Готовилась расплющить и умчать изуродованные останки, словно адский лифт, на самое дно погребальной шахты, где томятся души жертв сатанинских обрядов.

Да-да, мне уже виделось, будто мир опрокинулся и я падаю, разбивая стекло, вниз, чтобы оказаться раздавленным на адской наковальне: Я захлопнул дверь, но стекло тут-же со звоном разлетелось на тысячу частей, и холодное липкое пламя обдало мне лицо. Схватив сумку, я метнулся к окну и выскочил на балкон. Там, успев сбросить ее вниз, я перевесился через перила и спрыгнул следом за ней, а потом, стараясь не задеть жестяные буквы вывески ателье, на асфальт.

С погодой происходили дьявольские вещи - хлестал ливень и ветер дул с такою силой, словно хотел сорвать с лица земли все это уродливое нагромождение построек, в которых, надо думать, притаилось еще немало богомерзких чудовищ, подобных ВАХТЕРУ, чей тайный лик мне довелось увидеть в доме-башне Берлинского проезда!

Неожиданно я почуял близость чего-то живого и напуганного - птод дверью, ведущей к мусоропроводу, сиротливо жались одна к другой те самые три собаки с пустыря. Они дрожали, не сводя с меня изумленных глаз. Зачем-то я вытащил из сумки пакет драже, приготовленный в подарок матери, и, разорвав упаковку, высыпал содержимое перед ними.

Широко перекрестясь, я шагнул в дождь и направился к стоянке такси. Прежде чем сесть в машину, я в последний раз в жизни взглянул на башню, одиноко уходящую этажами в темное небо. Она ничем не отличалась от других жилых домов.

- На вокзал, - сказал я сонному шоферу. Тот молча кивнул и завел мотор. Я сделал долгий глоток из горлышка. Шофер посмотрел на меня с любопытством, но промолчал. По радио неподражаемый Полад Бюль-Бюль Оглы пел какое-то невероятное, бакинское танго с припевом, который я запомнил, но больше нигде и никогда не слышал.

Много лет спустя, я случайно узнал от одних московских знакомых, что Игорь и Регина Рознатовские покинули СССР в самом начале перестройки и следы их затеряны где-то в "колодцах отчуждения" Запада.

ВОЛЯ ПОКОЙНОГО

Виталику, который знает обо мне все.

Я работаю в "Стереорае". Это магазин, где продаются компакт-диски. Где он находится, я не хочу говорить, потому что не забочусь о его процветании. Название "Стереорай" придумал я сам и был премирован за это десятью долларами. Я купил на них кеды, чтобы бегать по утрам в Дубовой роще, и скоро этим кедам настанет пиздец, а десять долларов мне уже никто не даст, даже если я напишу поэму "Мисс Бабий Яр" или, учитывая рост популярности правых, брошюру под названием "Гитлер-воспитатель". Они просто меня не заметят, как не замечали долгие годы психоделического многообразия Запада хронические неудачники, полуслепые и полуглухие - на Западе они никто, а здесь господа первого сорта.

Национал-патриоты тоже иногда посещают "Стереорай", между молебнами и манифестами, хапают, в основном, "классичку в обработочке", предпочитая расплачиваться за музычку повышенной красивости зелеными бумажками с девизом "На бога уповаем". Что ж, кому тошно, а попу в мошна - гласит пословица. Появляется здесь время от времени и анемичный метис, подслеповатый, со слабыми льняными волосами; старухи с пионерскими галстуками на шеях и развратные олигофрены пионерского возраста, хотя и морщатся, но всасывают его беспомощное музицирование, как "музыку революции". Сердитый и напыщенный очкарик хотя и ходит, как и я, в засранных кедах, но набирает при этом западного выкидного ширпотреба долларов этак на шестьсот и убегает, шурша мокрым крысиным хвостом, "осваивать материал", в надежде превозмочь свое бесплодие, свою ущербность... Тратить такие суммы на отбросы того, чье "овер-продакшн" отталкивает ну самых темных, когда твои соотечественники издыхают, шарят по помойкам... Что с крысы возмешь? Крыса хочет быть любимой. Слабоумными, но - обожаемой.

Я работаю в "Стереорае", потому что "хорошие господа" первыми, как это всегда бывает, перешли на "компакты" незадолго до распада СССР. Империя распалась, как опостылевшая рок-группа, где все члены нарколыги, стареющие пидоры, высохшие пижоны, раскололась на черепки, как глиняная задница девушки с веслом. А потом уже, следуя примеру "хороших господ", - ибо элита попросту обязана давать трудящимся классам примеры хорошего вкуса, если это подлинная элита, а не мещане в дворянстве, - "перешла на компакты" и публика помизерабельней. В точности, как это было с видео перед смертью Брежнева. Тогда говорили примерно так: "А чем сейчас ворочает доктор Шульга?" "Он перешел на видео", - следовал ответ. Вот солидол - думали менее удачливые граждане о таком человеке.

Да, примерно так все и было. Так называемая "Гитлер-Велле", охватившая Западную Европу в семидесятые годы и закончившаяся скандалом с дневниками фюрера, оказавшимися подделкой, теперь докатилась и до наших холерных пляжей, и грозит накрыть собою предшествующую ей волну надоевшей теософии и прочей оккультной поебени. "Хорст Вессель" у нас поют сегодня, так же старательно выговаривая слова, как при Леньке пели "Отель Калифорнию", кстати, тексты обеих песен не содержат ничего особенного, равно как и уцененный роман "Отель Калифорния" - сочинение какой-то Медведевой. Саня Нападающий читал, но не затащился. Стоит дешево, дешевле разве только "Завещание" Имама Х. И еще дешевле отдельные тома В.Белова. Дюжины башлачевых, моррисонов, цоев и прочих гениальных синяков - чего они стоят?

Все в моей жизни наебнулось. И я каждый день, кроме воскресения, являюсь сюда к десяти, встаю за прилавок и глазею на корешки "си-ди" и думаю, отчего, если диски сделались вчетверо меньше своего формата, не уменьшились также и их покупатели. Вот этот с огромной шишкой на роже, хоть бы вуаль надел, что ли - стоит и жмакает "компакт" группы, чье название мне и говорить не хочется, такое оно остохуелое. Под вытье ее косоглазого лидера прошли скучные семидесятые, нисколько не оживленные взаимным истреблением одних жестоких скотов другими в Афганистане, а клавишник с отвислым носом и плохими зубами похож на вдову Дмитриевича. И вот петрушка этот лапает, лапает и, скорее всего, сейчас заплатит за них долларов восемнадцать, но не мне. Мне из этой суммы дадут на проезд, на сигареты (правда, я не курю), предложат в субботу виски, но я бросил пить с тех пор, как получил по ебалу пьяный у фонтана на бульваре Шевченко, вымазал кровью макинтош полковника НКВД Войтовича, проданный мне его сыном Сережей... И вообще мне просто надоело зассыкаться с другими неудачниками, а потом бродить по улицам, кишащим хищной беспощадной сволочью, точно средневековые прокаженные. Надоело, как надоедает быть хиппи, панком, верующим, антисемитом, писать стихи, и человек перестает им быть, если он только какой-то мутацией что ли уже не связан с одним из этих видов. Азиатом, педерастом или негром труднее перестать быть - во мне все это присутствует понемногу: кровожадность и мстительность, нарциссизм и исступленная эротомания, охуенный голос и умение ритмично двигаться (я похож на Марвина Гэя - это обстоятельство дружно отметили в компании "перешедших на видео" аферистов году в 82-ом. Марвин Гэй мне нравится до сих пор, я иногда пою некоторые его вещи, когда никого со мною нет рядом. Со мною уже месяц, как никого нет рядом, пора уже запеть "Ай нидэд э шэлтэр ин сомванз армз"), и покамест Лу не бросила меня, мы слушали "Distant Lover" на ее мещанском, большом, как жопа, кассетнике и обалдевали друг от друга, и мне совсем не хотелось ничего другого и никого другого. Но Лу умотала от меня, и все в моей жизни наебнулось, как и у многих других в этой стране.

Мама, неужели ты не видишь, как он похож на Клинта Иствуда, - прыщавый утопленник сообщает восторженно громким шепотом своей мамаше с фисташковым цветом лица. Это тоже обо мне. Да, это точняк обо мне, больше не о ком, остальные приказчики сидят, точно обезьяны в клетке за позрачными прутьями и думают каждый свое. Иногда какой-нибудь шалун проводит по прутьям куском арматуры: Д-р-р-р-р! И павианов охватывает беспокойство, справиться с которым уж не в силах их истерзанные нервы, начинается жуткий переполох. Кто они, мои коллеги по обезьяннему вольеру? В основном это самцы и немолодые; многодетный фотограф, бывший цензор газеты "Правда" (так по крайне мере о нем говорят), бывший хиппи №1. Этот последний по имени Святослав до такой степени видоизменился, что того и гляди высунет раздвоенный язык да и юркнет между коробок! Давно пора его от нас удалить, в террариуме его место.

Время от времени "Стереорай" посещают и солидолы - культатташе германского консульства заходил, два часа полоскал мозги классикой, и бывший цензор, красный, как рак, от возбуждения, громко квакал о чем-то с ним по-немецки. Потом еще побывал здесь и венгерский дипломат, внучатый племянник Хаваши, главного раввина Будапешта в 30-е годы. Дипломат покупал Луи Прима. Это такой подозрительный креол - Луи Прима. Как и подобает лакею, я напел его превосходительству, мастурбируя невидимые прутья моей клетки: Бона сэра, синьорина, Бона сэра... И был поощрен улыбкою из фильмов Хичкока. Под буги и фокстроты Луи Примы немало мальчиков послевоенного поколения выпивали, мечтали, любили, наживали себе цирроз печени, хернию, язву, мозговой разжижь. Жаждали узнать, как пахнет там у Джейн Мэнсфилд, но кто-то таки да - сделался президентом могущественного банка или вот - дипломатом, но так и не узнал, как пахнет там у Джейн Мэнсфилд.

Хотя - не знаю, мне тоже нравится Прима и вся хорошая музыка тех лет. Когда-то я придумал афоризм: Элвис-то хорош, вот только слушают его почти что одни кретины. И это неаппетитная, но правда. В Штатах он нравится одним бабам, в Европе - одним инвалидам, а здесь? В какой стране я, в рот меня поцеловать, обитаю?

Все в моей жизни наебнулось окончательно не тогда, когда, как все еще любят вспоминать отдельные умственные лежебоки, "развалили Союз"; мне-то неизбежность этой постыдной кончины была ясна еще в то время, когда агитфильмы про службу в десантных войсках стали сопровождать музыкой "Пинк Флойд" - музыкой презирающих нас врагов, а было такое еще при Брежневе, нет - это случилось, когда Лу собрала всю косметику и пропала на много-много дней. Потом она вернулась и уверяла меня, что была в горах. Но с гор не спускаются с такими ухоженными ножками... Если ей, моей любимой Лу, вдруг вздумалось привести их в порядок, значит кто-то их целует, значит кто-то от нее без ума!

Кислые слюни заполняют мой рот, и я чувствую, как начинает вибрировать веко моего левого глаза. Со стороны я должен походить на чудовище в заключительной сцене "Франкенштейна", когда крестьяне подожгли мельницу, куда я от них забрался. Во взгляде моих глаз перемешались нечеловеческая злоба, страх и... недоумение. Откуда им стало известно, что я боюсь высоты и огня, откуда?

О, как я был прав, когда ничего не желал делать, никому не желал нравиться и половину года проводил на пляже, а в пору рабского труда и бессмысленного мельтешения людишек спал, как благополучный вампир в своей крипте. Но вот однажды, укладываясь во гроб, я обнаружил, что кто-то успел нагадить в заполнявшую его содовую землю. Зловоние показалось мне столь отвратительным, что я ушел прочь из своего замка "на черной горе", как из навечно оскверненного места. И с того момента я существую в области оскверненных сумерек, где на всем живом и мертвом лежит какая-то мертвенно-прохладная, повергающая в оцепенение тень... В данную минуту все пляжи, губы, соски, лепестки и водопады того, теперь иного для меня мира, заслоняет ядовитый, прямо-таки нарывно-малиновый пиджак бесшумно подошедшего к прилавку азиата, обладателя поросшей курчавым черным волосом головы с бараньими глазами и тяжеленной желто-говенного цвета цепи, спускающейся до самого его овечьего брюха. Блеск богомерзкого металла так гадок, что, кажется, это сочится обратно наружу впитанный им свет безблагодатного, фальшивого светила сего мира.

Я видел закат этого солнца мертвых по телевизору. Солнце садилось над Невой, телевизор показывал скверно, и краски были какие-то предсмертные, изображение казалось израненным. На двухпалубный прогулочный пароходик, почему-то мне хочется назвать его "Вапоретто", поднимались по трапу питерские геи. На борту убогого суденышка предполагалось совершить прогулку по Неве и отметить отмену статьи, преследующей за однополую любовь. Повторяю, изображение было какое-то исковерканное, и мне казалось, что эти самого обыкновенного вида люди поднимаются по лестнице в душегубку, что их умертвят на борту этого коварно безобидного "Вапоретто", а потом кремируют в топках и развеют пепел над этой вечно холодной, непонятной и ненавистной мне рекой. А косоротый и косноязычный комментатор "шестисот секунд" деланно брезгливой скороговоркой предлагал всем "голубым" покончить с собой. Позднее косоротый обосрется во время "октябрьских событий" и пропадет, как и множество его предшественников.

Но это израненное, инфицированное солнце, ощупывающее своими лучами изделия из золота, солнце ползучих гадов и точка!!!

Эпоха панибратства и терпимости на самом деле кончилась давно - позавчера, когда после трех рюмок каждый признавал за своим ближним право на оргазм, и все давали друг другу куда угодно, куда попросят, только бы кончать, кончать среди куриных пупков, увядших букетов, сдвинутых набекрень париков на потных лысых головах, скользких, ленински-сексуальных, радиоглушение - вот подо что никто уже не ебет. И эти просроченные японские календари с гладкими загорелыми телками, неизменно застывшим взором наблюдавшими твои ноги, охватившие любовника, скрещенные на пояснице - александрийская эпоха осталась позади - позавчера. Вчерашний день - когда упрямство и недоверие окончательно извратили наши желания - всем захотелось оказаться вдруг не выебанными, а объебанными, то есть маяться в бесконечной аноргазменной полудреме, помутненными глазами дебила провожая скользящих мимо насекомых-кочевников, новых оккупантов, на этот раз всамделишных, не целлулоидных "фрицев" в кино. И, наконец, сегодняшний день - это время гниения заживо, когда отмирание старого (старое - это мы, все мы) делается повседневной реальностью, и мы уже ничего не боимся, не все умираем, но все изменяемся и никого не отпугиваем своим видом, скорее приглашаем на пир - пир победителей-стервятников. Любителей падали в желудке и на палке. Ибо мы - полудохлые сперматозоиды - томимся здесь еще с прежней ебли, и сейчас нас будут кушать сперматозоиды-киллеры нового нашествия. Мы начинаем вонять...

Скажите, пожалуйста, есть у вас Жанна Бичевская? - кажется, в этом месте поток моих мыслей прервал вопрос, заданный женским голосом. Ее черный жакет был надет поверх черной же футболки. Она была высокого роста, русые волосы зачесаны назад. Я существовал для нее, как фен для сушки рук в туалете. Она была моих лет, у нее были деньги и желание их истратить. Моих средств хватило бы на пакет томатного сока, четыре сосиски, два банана, батон, кофе и зубочистку (бесплатно, я ею уже месяц мою и уши, наматывая волокна хлопка) и бесплатный проезд в лифте с надписью Judenkaput. Напротив, - сказал ей я.

Што - "напротив"? - переспросила она сквозь китайские очки.

Напротив есть, - пояснил я и пригласил ее жестом к противоположному прилавку. Таким жестом певица Бичевская показывала на Ельцина, когда пела на демократических баррикадах в 91-ом году: "С нашим атаманом (жест) не приходится тужить". И точно так же - оттопырив большой палец, парни на рисунках Финского Тома дают понять, что хотят, чтобы их полюбили.

Она отошла туда, куда ей показали. Теперь я видел ее в полный рост, мокасин на ее левой ноге треснул по шву в том месте, где выпирала "косточка". Не все умрем, но все (жест большим пальцем) изменимся. Итак, мы начинаем вонять. Мы воняем поголовно, но к счастью, возможно кого-то это и утешит, мы воняем по-разному. Некоторые воняют сильнее других. Некоторые мертвее всех мертвых. Вот для примера Немец. Или Кефир, то есть Тапир...

Не успел я отделаться от фанатки советской разновидности Джоан Баэз, как от стены с плакатом Махмуда Эсамбаева отделилась еще одна девушка в тяжелых ботинках укладчика асфальта. Это было светловолосое, большеглазое существо невыразительного вида, немного похожее на мальчика, на рыжую Риту Павоне. Наверняка младший сотрудник какой-нибудь фирмы, чьи препараты сделают вас стройным и сильным, что-то сектантское есть в этих акакий-акакиевичах. И в самом деле - в ее детских глазах светилась беззаветная преданность боссу, корпорации, новому мировому порядку, всему, что легко заменили бы комсомольские иконы, родись она хотя бы в один год со мною. Девушка кормовой породы людей. Но я представил вдруг ее, ласкающей своей лапкой член у шефа в офисе - что-то в этом было неотразимое. В ее невинности бесполой. Беленькую дамскую сумочку девушка сжимала двумя руками, точно это была не сумочка, а аптечка.

Это у вас - начала она с усмешкой, слегка наклонив набок головку, - там кто... Элвис Пресли?

Где? - спросил я неожиданно громко, как будто на мне были надеты наушники.

Там, в коробке, - она показала пальцем с коротким ноготком поверх моей головы на изображение Элвиса, развратно грызущего микрофон, и вытянула при этом шею, повязанную старомодной косынкой; на шее у нее я отметил две почти симметричные шишечки, похожие на электроды у Франкенштейна.

Это Председатель Мао, - неудачно сострил я (ведь девушка явно не могла помнить, кто такой этот Мао) только потому, что вспомнил, как один знакомый художник нарисовал Элвиса в стиле плакатов культурной революции, в "сталинке", на трибуне...

Насколько я знаю, единственный случай в Элвисиане. Он мне его как бы подарил, но я из боязни, что картину изорвет ребенок моей хозяeки, не взял ее тотчас же... Потом художник свалит на Запад.

Да ладно вам... - хихикнула Рита, - Это Элвис Пресли. А у вас есть рок-опера "Кошки"?

Там есть, - ответил я.

Где там?

Напротив. За вашей спиной.

Она уже повернулась в нужном направлении, когда я добавил ей во след:

На расстоянии лягушачьего прыжка.

Да ладно вам! - она снова тряхнула головой и усмехнулась.

По-моему, такая усмешка по-английски называется "чакл" или "гигл" - удачно передает фонетически. Нет, такое сложное предложение мне не закончить. Наверное, босс охуевает от этой ее манеры усмехаться, глядя в глаза, и девочка, судя по всему, об этом очень хорошо знает.

Итак, мы остановились на тех двоих, кого зовут Немец или Тапир. Возможно, кто-то и удивится, что это - клички или фамилии? Я предпочел бы не уточнять, поскольку оба мальчика на сегодняшний день живы, или, по крайней мере, делают вид, что живы, и Тапир, и Немец. Толя Немец и Лева Тапир.

Лева Тапир принадлежит к поколению послевоенных невежд, полуслепых, полуглухих идиотов, узнававших об окружающем мире из передач "Голоса Америки" и радио "Свобода", такой, в некотором роде, "радионяни" для детей изрядного возраста. Постоянное прослушивание джазовых программ Вилиса Коновера и молитвенное созерцание образов сильно загримированного Элвиса сделало из ребят вроде Тапира умственных лентяев, мечтателей-онанистов, уверенных в неуклонном изменении мира к лучшему путем внедрения новых технологий, улучшения качества звукозаписи и прочих младенческих наивностей. Вот была пленка "Тип-6" - толстая, а потом появился "Тип-10" - более тонкая, больше информации вмещает - рассуждал Вова, усматривая в этом неопровержимые признаки прогресса. Однако, в их музыкальных вкусах господствовал тупой культ "старого доброго рок-н-ролла" - музыки "белого отребья" Америки и предсказуемых остопиздевших соло на саксофоне и трубе бесчисленных потомков дяди Тома. Это вообще любопытное наблюдение - если нациям Западной Европы грозит вытеснение неграми физическое, то белым в бывшем Союзе угрожает вытеснение остатков разума (на физическое засилие негров не хватит по причине величины), подмена негроидным мышлением в головах - вытеснение психическое. Пионерами грядущей расы дегенератов у нас оказались носители инородного мышления, вроде Левы Тапира - джазмены и рок-н-ролльщики. Пока что негры у нас в подавляющем меньшинстве, как и крайне правые экстремисты, но и христиане были сперва ничтожной сектой, состоявшей из отбросов тогдашнего общества...

Потом у нас и без негров есть кому вытеснять, - подумал я, наблюдая, как к прилавку снова приближается уже знакомый мне курчавый азиатского вида друг в пылающе-малиновом пиджаке, чего он здесь крутится?

Ничто не мешало Тапиру и его товарищам при советской власти чувствовать себя избранными, аристократами духа. Даже иллюзия преследований существовала, что весьма льстило их самолюбию. Можно было часами разглядывать обложки дисков, любуясь сохранностью уголков и торца, с упрямством идиота заставлять себя прослушивать, как бесцветный поборник трезвости Пат Бун в тысячный раз перепевает песню из голливудского боевика, и убеждать себя, что она тебе безумно нравится, что это и есть - счастье. И запретное, и безопасное одновременно. И вдруг обнаружилось, что все то, чему они поклонялись, не что иное, как презренный, ничего не стоящий ширпотреб, валяющийся в сохранности на помойках не знавшего особых потрясений Запада, и поэтому никому не нужный. А все их сусальные рассказы про "стиляг", диски на "костях" и Билла Хейли вызывают только холодное отвращение, какое чувствуешь к инвалиду, листающему порнографию, и никого не колышет их ненависть к пришедшим позднее Битлз и Стоунз, они-то ко времени начала битломании успели уже поспиваться, облысеть, впасть в депрессию, короче, тем или иным образом почувствовать свое бесповоротное ничтожество. Но все-таки, пока еще существовала упорядоченная советская система, они могли позволить себе повыебываться... Например, провести вечер, расставляя колонки, улучшая "разброс каналов", листая каталоги "Хай-Фай". И вот Мишка-сатана лишил их иллюзий. Можно все. Кто слушал Майлза Дэвиса, только чтобы не тянуло ебаться в очко, понял, что так и подохнет, проведя жизнь целкой поневоле. Продается "Майн Кампф" - никому на хуй не нужен... Советские музыкантишки корешатся с западными - и выясняется, что и те, и другие одинаково низкосрущие, убогие и несвободные... Армянин-сексолог рекламирует такой "майн-кампф", что вы сгниете, если прочитаете!

С ужасом думаю о судьбе, которая бы постигла их, если бы хрущевская оттепель не была прервана. В этом случае жесточайший personality crisis обрушился бы на их телячьи головы лет на 20 раньше, то есть где-то в начале семидесятых годов. Будучи в ту пору людьми гораздо более нежного, уязвимого возраста, они могли бы не перенести крушения иллюзий.

Парадоксальным образом система в лице реакции в очередной раз спасла или, по меньшей мере, отсрочила гибель своих наиболее бесполезных, если не вредных, противников. Им бы благодарить следовало и партию, и КГБ, за цензуру и железный занавес, а не призывать Запад отомстить за их же собственную ущербность.

Ведь капитулируй Советы где-то сразу после пражской весны, не было бы ни Солженицына, ни Б.Г., ни Бродского, ни даже Виктюка, то есть они, конечно, существовали бы, но не в таком полубожественном качестве, а как существуют их товарищи по оружию "в мире чистогана". Представляю какого-нибудь обожествленного барда поющим в переходе. "Благородная душа", - восхищались бы им другие клошары-босяки, - "Никогда не мочится в сточные решетки, всегда отойдет в сторону, на край котлована, как Гамлет".

Азиат со своими громкими шмотками, золотыми цепочками, словно глисты, вылезшими из его волосатого дупла, с его, я уже начал ощущать, каким-то материнским парфюмом, ну да, от него пахло богатой усатой вдовой, начинал меня бесить. Непохожий ни на "женихов Элвиса", вроде Тапира, ни на хамоватых и чванных любителей шашлычного джаз-рока, он, тем не менее, ковырял пальцем в компактах, просунув язык за нижнюю губу...

Толя Немец с Левой Тапиром не знаком, но меж ними много общего, включая украинское происхождение. Так же, как Тапир не терпит Битлз и Стоунз, Немец тупо отвергает все, что существовало до эпохи биг-бита и, особенно, негров, которых предпочитает называть по-английски "блэки". Его жена, у которой не хватает мизинца на одной ноге, читала ему статейки из "Кобета и Жиче" вслух, новости вроде - "Джон Леннон начал лысеть", они вместе листали "Ньюсвик" и видели там рекламу "тампакс", как видят полную луну оборотни, обливаясь потом и ожидая, когда же... Впрочем, от тоски и скуки наша парочка готова была прекратиться в кого угодно, хотя бы и в ликантропов, только бы перестать быть самими выебанными собой; но глядя на рекламу "тампакс" не становятся вервольфами. Так прошло сколько-то лет, мадам Немец довольствовалась обыкновенной ватой, дешевой и надежной. А когда "тампакс" оказался доступен, как "Правда", мадам поняла, что он ей скоро не понадобится, что ей осталось недолго, и она бросила Немца с его живописью, дросселем для размагничивания пленки, пластмассой и подпиской "Нашего современника", в котором он пытался найти опору и утешение в полуосвещенных развалинах того, чему рано или поздно суждено было развалиться, как осыпается ледяная корка с морозильника, когда оттаивает холодильник. И сейчас Лиля наверняка где-то скребет ковер задранной вверх беспалой ножкой и приглядывает себе какого-нибудь дяденьку или юнца, какая разница. Истинно говорю вам, пока не вырежут всех до единого славян, ни покоя, ни порядка в Европе не будет!

Наверное, кавказская обезьяна еще и вооружена - вибратором или репликой парабеллума, выполненной из замороженного говна. Это чей-то телохранитель, - дошло, наконец, до меня, и скорее всего поблизости шастает его патрон, и скоро он появится в "Стереорае". Понятно. Были маленькие сволочные людишки с маленьким барахлишком, их не надо было охранять, хотя они и бздели за свою шкуру и за свое имущество, потом появились большие богатые сволочи, но бздят они за свое имущество и жирную жопу в точности, как маленькие сволочные людишки.

Как же я ненавижу всякие безделушки, помойный антиквариат, модерн, сецессион, баухауз - такой же для своего времени ширпотреб, как сегодняшние кока-кола и похожая на бультерьера Мадонна. И почти все и повсюду об этом знают, в этом разбираются. Что за плебейские желания - собрать, сберечь, изучить! Но зато только мне и отдельным посвященным мною глубинным личностям ведомы строки Азизяна:

Я увидел - здесь хуйня

Ебанул ногой коня

Эти исполненные демонической решимости слова произносит В. И. Ленин, рассказывая о своей встрече с жандармами, крайне нежелательной для него в ночь накануне октябрьского восстания. В них - железная воля героя, искоренившего в себе все "человеческое, слишком человеческое" ради достижения великой цели. "Ебанул ногой коня!" Ненависть к детям и животным, этим двум фетишам обреченной буржуазии, в равной мере свойственна средневековой элите в лице тамплиеров и барона де Рэ, тайным сектам Галиции, рискуя жизнью сохранившим наводящие ужас на обывателя ритуалы местной аристократии. Но мне - одинокой подопытной обезьяне из "Стереорая" до них далеко. И все мое обостренное чувство собственного ничтожества навалилось, облепило меня, словно проклятая шкура кентавра, надетая Гераклом, лишь из-за того, что пульсирующая пизда Лу сейчас показана кому-то другому, сжимающему ее ножки в белых носочках и облизывающемуся... Кому? Кому? Gotta move... Рогоносец, пытающийся облепить размеры достоинства своего соперника, похож на слепого, пытающегося угадать величину наваленной им кучи. Гадящему слепому подобен обманутый мужчина.

В кратком ослеплении амока я резко погрузил пальцы в картонную коробку с дисками, такими привычными на ощупь, лапаными-перелапанными, забыв про азиата-телохранителя. Тот отшатнулся, принял боксерскую стойку и глухо спросил: "Ти что ищешь?" Он произнес эти слова в точности с таким же акцентом, как у Петра Лещенко в его песенке "Кавказ". Это на самом деле самая лучшая его песня, и поэтому она до сих пор как бы под запретом. Чтобы лица кавказской национальности не обижались...

Ти што там ищешь, э? - повторил халатник-бодигард после того как я, не ответив ему, только смерил его фигуру неприязненным взглядом и нахмурил свои и без того сросшиеся брови. А что если Лу выступает с таким вот - тупым, корыстолюбивым...

Далиду, - промолвил я, стараясь быть спокойным как Джеймс Браун на допросе в НКВД.

Далиду, - повторил я совсем уже четко и спокойно, делая вид, что не почувствовал, как мои пальцы защемило между "компашек", потому что азиат их внезапно сдвинул. Восточное коварство. Если я сейчас вскочу ему на загривок, он доставит меня прямо к шатру Хекматиара...

А что он поет - этот твой Далиду? - как ни в чем не бывало поинтересовался горец.

"Крестного отца", - также равнодушно ответил я.

А, - сказал горец и в очередной раз отошел прочь. Видимо, он в самом деле дожидался своих хозяев, у которых, как и у всякого, кто может позволить себе содержать охрану, были шансы "с жизнию расстатuся".

В пустой и тихий, как всегда по вторникам, "Стереорай" влетела стайка мокроволосых сосунков. На улице снова начинался дождик. Как-то незаметно просто середина сентября превратилась в осень, и еще одно лето осталось позади. В лесу, где я бегаю по утрам, падают листья. На сосунках висело множество значков с серпом и молотом, с Лениным - такие мы с Тодыкой Игорем, будучи в возрасте этих юнцов, подкладывали на трамвайные рельсы, чтобы потом смотреть, на что похоже получилось расплющенное лицо вождя. Советская символика соседствовала на их худой одежонке, прикрывающей недоразвитые туловища, с булавками и вшивенькими нашивками с примелькавшимися именами профессиональных панков. В их компании отсутствовали плутовато-мученические лица восточного типа, это были незначительные, доверчивые, беспонтовые физиономии русских подростков... Что я там говорил про решение славянского вопроса?

Здесь все западное у них! - громко и задиристо произнес низкорослый вожак, мальчик с пегими крашеными волосами и усиками под Петровича и тут же справился у меня, словно он был командир революционного патруля:

А где у вас наши русские группы?

Там, - я указал рукою направо, в дальний угол нашего стеклянного зверинца, где, уткнувшись эспаньолкой в живот, дремал бывший цензор газеты "Криворожская правда" Коваленко. Вот так - родители воруют, а деточки тратят родительские тити-мити на бесстыжих крикливых тварей вроде Диаманды Галас. Но юнцам была нужна не Диаманда, они нашли то, что хотели и с такой удручающе фальшивой и глупой восторженностью, как дикари и слабоумные, вертели в руках коробочку с надписью "Егор и Опиздиневшие". Дьявольски смело. Его сатанинское величество заказывает Опиздиневших.

Один из таких "панков по жизни", причастных к оппозиционному истеблишменту, тоже появляется в "Стереорае" между манифестациями, где хитрые нарциссы, помешанные на революционном омоложении, задрачивают безмозглые массы; появляется в зловонных кедах, но со свитою, и оставляет в карманах хозяина долларов порой до пятисот. А ведь на эти деньги спокойно можно было вооружить сотню орлят, которые бы не пиздоболили, а творили бы возмездие богатым гадам! Я бы и сам давно эмигрировал в единственную достойную белого человека эмиграцию - в казармы. Как уходили в вермахт разочарованные консервативные революционеры - Юнгер, Готфрид Бенн, когда увидели, что плутократия в очередной раз обманула своих противников. Русские консерваторы то и дело пытаются "склеить" какую-нибудь звезду и перетащить в свой лагерь, чтобы оттуда призывать "встать с колен" остатки светлокожей черни, давно уже опустившейся с колен на четвереньки. Нагло льстя и оберегая взаимное невежество, им удается поддерживать полу-эрекцию убогого чучела "русского рока", навешивая на него то кольчугу, то фальшивые "георгии", а то и неправильно понятую свастику.

Термин "ритм-энд-блюз" был введен в обращение Джерри Векселером, и несколькими годами позднее Алан Фрид первым начал называть новую музыку словом рок-н-ролл. О каком еще "русском роке" вы там пиздите, скоты с человеческими лицами?

Малолетки, конечно, не стали покупать "Опиздиневших" и убрались так же поспешно и шумно, как и появились, чтобы через час показаться в другом месте, а с наступлением темноты они обернутся мерзкими тинэйдж-вервольфами и кого-нибудь зверски изобьют, мстя за свою ущербность. Носятся по своей резервации и воображают себя "ангелами ада", "оседлавшими бурю", "рожденными то-то и то-то"... Нет, это уже нисколько не смешно, ничего нет смешного в этом, но и не страшно уже.

Извращенная подвижность - это вообще характернейшая черта нашего времени. Непрерывное передвижение суетливых людишек сделалось чем-то обыденным, вроде неподвижности надгробий на кладбище, но перемещаться они могут, если им дозволено, строго в пространстве, не вырываясь ни на волос из пределов гравитационной резервации. Они носятся, как водомерки по поверхности морей и океанов, образуют скопления, словно тля, сигают из Алжира в Данию, шныряют по Европе, кочевники-извращенцы. А те из них, кто заживо погребен в нищете, парализован экономически, те путешествуют при помощи видео, расширяют сферу познаваемого, штудируя каталоги пластинок, модной одежды, следя за хит-парадами и результатами матчей, будучи в состоянии позволить себе только одноразовую сорочку и туфельки для усопших, они смотрят на мир из гробов, как неумирающие кадавры...

Если бы не мое жгучее желание мгновенного крушения всего окружающего, способного преобразить мерзость запустения в арену упоительных катастроф, я бы, наверное, стал выражать недовольство, когда в те же двери, сквозь которые только что удалились на обед мои коллеги, не считая дремлющего на своем стуле бывшего цензора, азиат-телохранитель и еще какой-то колченогий мужчина в болотном жакете с манжетами деловито и молча внесли к нам в помещение магазина "Стереорай" два огромных, в человеческий рост, похоронных венка и установили по углам. Я вышел из-за прилавка и посмотрел на улицу. Обе урны - одна возле входа, другая у остановки 28-го автобуса, были кем-то подожжены, они пылали, испуская при этом обильный дым. Азиат и хромоножка, установив венки, теперь также молча раскрывали двери центрального входа, было видно, что они готовились к появлению каких-то гостей. Сквозняк, возникший благодаря распахнутым дверям, донес до моих ноздрей довольно приятный аромат дыма. Похоже, в урны, прежде, чем их подпалить, плеснули дорогих духов, и приличную порцию! Вдруг непонятно откуда взялась молодая женщина в черной блузке - она несла в руке черную масленку, вернее лейку, и кого-то мне напоминала. Водою из лейки она погасила пылающий в урнах мусор, и я вспомнил, на кого она похожа - на Линду Маккартни во-первых, а во-вторых, на жену Коршуна, старшего брата Азизяна, дамскую парикмахершу. Следом за нею крыльцо магазина и прилегающую к нему остановку стали заполнять наряженные во все траурное персонажи, появились даже факельщики! И, наконец, четверо дядек, похожих на испанских танцоров, поднесли гроб, который (это было мне отчетливо видно), несмотря на дым факелов и благовоний, не был пуст.

Немного погодя от собрания скорбящих, непонятно как и зачем оказавшихся в конце сентября возле магазина "Стереорай", отделилась статная фигура мужчина в солнцезащитных очках, несмотря на облачное небо над его остриженной под умеренного панка головой необычной формы. Короткие рукава его темно-темно синей рубашки позволяли видеть загорелые сильные руки, в нагрудном кармане, заполняя его как-то сексуально туго, виднелся портсигар. Он переступил порог и, несмотря на мрачную сцену за его спиной, растянул свои тонкие губы пластикового утенка и улыбнулся. Улыбка была адресована мне. Он, прочитавший за свою жизнь только три книги, я знал какие - "Остров Сокровищ", "ЦРУ против СССР" и "Молль Флендерс", был похож на военного журналиста, на писателя-авантюриста. Но это был не писатель, это был Азизян.

Разумеется, он изменился за те 7-8 лет, что мы не виделись, кожа стала грубее и темнее, туловище сделалось более плотным, волосы, прежде неровно падавшие на его паталогический лоб, как у Бориса Карлова в роли Монстра, были теперь тщательно подстрижены. Ощупывая его лицо глазами, я, наконец, обнаружил то, что ожидал найти - шрам на левой щеке в виде рунического знака "одил", след от железного крюка, на котором ему довелось провисеть некоторое время после падения с крыши (на свое счастье маленький Азизян был гораздо тщедушнее Азизяна зрелого, и мясо его щеки выдержало вес его тельца). Шрам был на месте, но заметить его с первого раза было практически невозможно, отчасти из-за темно-кирпичного цвета кожи и отчасти из-за мимической складки, скрадывающей след от прокола. В кинофильме Бунюэля "Скромное обаяние буржуазии" у всех мужских персонажей на шее имеется сходная дырочка, но обнаружить ее можно, лишь только просматривая эту картину пятый или шестой раз, никак не раньше.

Азизян приблизился еще на несколько шагов, и я почувствовал, как и от него исходит запах тех же духов, отзывающихся шиньонами, сумочками и шляпками теток моего отрочества.

А-а, - произнес Азизян свои два междометия, обозначающие на его языке приветственный смешок, но без согласных звуков. Я тотчас же вспомнил, как одно время он говорил исключительно не "ебать", а "ебать" (ударение на первый слог) - звуки напоминали голос некоего земноводного мутанта, плюс эти вечные солнцепоглощающие очки зеленого чудовища, впитывающего и умерщaляющего солнечный свет, когда он произносил это свое "ебать".

Зачем она тебе (Донна Самер), - спрашивал у Азизяна Нападающий.

Ебать, - коротко отвечал Азизян. Сомневаюсь, чтобы он кого-либо "ебал" на самом деле. Кстати, до невероятного похожие на Азизяново "ебать" звуки издает труба в одной из послевоенных пьес Дюка Эллингтона (Hiya, Sue).

Азизян стоял спиною к толпе, и поэтому только я мог видеть его кощунственно улыбающийся ротик и слышать непристойные звуки, им издаваемые.

Привет, Шура, - сказал я, глядя на Азизяна так, как будто он поднялся со дна морского с анчоусом во рту, но голос мой прозвучал равнодушно. Такие случаи происходят, пускай им нет рационального объяснения, я имею в виду, подумаешь о ком-нибудь и он - этот кто-нибудь - уже тут как тут, является и варит воду. Азизяна видеть я был несказанно рад. Увидеть Азизяна после созерцания тошнотворных куриных тушек из золота на шеях убийц, женских задниц прыщавых ростовщиков, торговцев мерзкими наркотиками, пиздогрызов убогих иностранок, было для меня большой радостью в этот такой обыкновенный день - день моей дробленой на множество дней жизни, оцененный работодателем в двенадцать американских долларов.

Когда-то давно, году в 78-м, когда мы видели доллары только в кино, и возбуждали они нас не больше, чем собачьи соски, мы поднимались с Азиком по лестнице, ведущей в актовый зал школы №13, где репетировал со своим ансамблем Саша Навоз. Мы шли не спеша и плевали на картинки из жизни Ленина. Плевали старательно, я бы сказал ритуально. Как следовало бы плевать сегодняшним тинэйджерам на иконные изображения тонкогубого очкарика Леннона, сердитого хомяка Высоцкого, жирного борова Элвиса, тусклого рахита Сида Вишиса и прочих священных коров, убивающих революционный дух, мешающих новой волне трупаков. Отхаркивая на последний портрет Ильича обильную порцию саливы, Азизян громко и смачно припечатал: "Обвафлился!"

Эхо азизянского голоса не успело смолкнуть в лестничном пролете, как, откуда не возьмись, нам навстречу шагнул директор школы по кличке Скорпион, большеголовый боров в кофейной тройке, с рябоватым лицом. Я тогда подумал, что в какой-то степени у нас будут неприятности, ведь наши слюни текли по стеклам картинок, как струйки дождя по осеннему стеклу, за которым капитан Сережа Мельничук занимался любовью с Сашей Минько. Саша сам рассказывал, что в тот момент шел дождь, и на стадионе никого не было. Да! Но "дерик", видимо, настолько обалдел от дикости им увиденного, что просто отказался поверить своим глазам и прохилял мимо нас с Азизяном вниз, не сказав ни слова.

И это только одна история из длинного и скабрезного ряда наших с Азизяном кощунств, глумлений, надругательств и диверсий. Его двуличная гомофобия в сочетании с порочностью и похотливостью (когда Азик возникал в окне своей детской спаленки с немецким полевым биноклем в одной руке и дымящимся хуем в другой, в доме через дорогу начинали гаснуть окна! Он причинял обывателям столько же неудобств, сколько в военное время стальные птицы толстого Германа), вкупе с моим восточным садизмом делали нас образцовыми вольными партизанами Люцифера в сонной, свернутой желеобразными, издающими вонь кольцами действительности, в мире добрых людей.

Действительность подражает искусству - сначала придумывают греки Илиаду, а потом обнаруживается Троя, Эдгар По в своем стихотворении Улалюм говорит о горе Вайанек, что стоит в том месте, куда дует северный ветер Борей, и этою горою оказывается вулкан Эребус в Антарктике. Так и в случае с Азизяном - это не фамилия, а совершенно иррационально придуманная мною кличка. Он не армянин. Но как только мы начали называть Азизяна Азизяном, сразу же в его облике появилось что-то армянское, от эдакого революционера-террориста времен легендарного Камо. Дядюшка Стоунз по своему обыкновению отреагировал на прозвище Азизяна стихами, которые напевал на мелодию одной из песен группы "Слейд", начинавшей тогда уже выходить из моды. Кажется, эта песня называлась "Я не так наивен". Вот что пел дядюшка Стоунз:

Это Азизяка а-а-ха-а

Партии (!) хуяка а-а-ха-а...

Через некоторое время сама подлинная, обычная украинская фамилия Азизяна была напрочь забыта. Слово "Азизян" замелькало в доносах и попало в архивы КГБ, увлеченно занятого расшифровкой аббревиатур Эй Си-Ди Си и вполне кашерной группы "Кисс" (Азизян любил "тяжеляк"). А стюардесса Таня Самофалл, показывая мне датский порнобуклет с мухами, говорила, что его подарил ей "этот мальчик-армянин с косым глазом, ну Саша... Азизов". Однако, уже при Горбатом мы стали называть Азизяна иначе - Яшико, по имени одного албанского композитора.

Самым удивительным последствием переименования "Саши с косым глазом" в Азизяна стала метаморфоза, постигшая его дядю, жителя весьма удаленного от воспетой Мандельштамом страны, пограничного городка в Карпатах. Этот импозантный мужчина в кожаной куртке и с подкрашенными в черный цвет волосами, уложенными в кок, прослышав, на какое слово отзывается его племянник, принял правила игры и включился в мистификацию с такой страстью, что за весьма короткий срок обармянился совершенно. Отчасти этому безрассудному для человека его лет увлечению способствовало присущее ему в избытке чувство юмора, а отчасти - потребность непрерывной деятельности, спасавшая многих советских бунтарей против системы от смертельной пустоты и скуки одиночества. "Дядька", - как называл его Азик, был и радиохулиганом, и контрабандистом, и мотогонщиком, и даже изобретателем! Теперь этот некогда неукротимый человек лежал под дождем в гробу, беспомощный и беззащитный, поредевшие седые волосы - все, что осталось от "кока" бывшего "тедди-боя", плачевно налипли на мокрый лоб, но и таким я узнал его. Мы общались в былые годы. Но, гадал я, просто ли сумасбродством его, чего уж греха таить, не совсем нормальных родичей обязан он своим появлением у "Стереорая" post mortem или же здесь какая-то иная причина? Я надеялся, что племянник мне все расскажет. Азизян достал сигарету и щелкнув портсигаром, пригладил волосы, потом прикурил и дважды глубоко затянувшись, заговорил:

Такова воля усопшего, папа. Ни хуя, как говорится, не попишешь. Как ты уже, наверное, изволил догадаться, мертвый господин в гробу - мой дядя Вячеслав. А эти двое, - он едва кивнул подбородком в сторону своих Leibwache - Хирам и Спорус, родственники жены брата. Поминки будем справлять в столовой "Алые паруса".

А почему не в "офицерской", она же ближе, - чуть не спросил я, но за какую-то долю секунды вспомнил, что оба эти заведения уже много лет, как снесены, и на месте "Алых парусов" теперь городской террариум, а "офицерскую" отдали правозащитному центру, поэтому я только спросил сочувственно:

А что с дядькой могло случиться, Шура? Он же еще молодой был?

С дядькой случилась хуйня, - со значением вымолвил Азизян и пояснил, - повесился.

Да, - произнес я задумчиво. - Но от чего? Ведь он же был остроумный чувак, со своеобразным чувством юмора (Я помню, как дядька веселил мою подругу Нэнси, изображая пакистанского офицера: "Меня зовут полковник Тофик-Бей. Я преподаю топографию в Военной Академии Карачи. Вот мой курвиметр", - говорил "дядька", гримасничая, и доставал из пиджака сигару). Или ему, как и всем нормальным людям, все на это свете опротивело?

Именно! Именно так, папа. Остохуело все человеку и пизда-нога!

Азизян опустил окурок в протянутую мной банку из-под пива "гиннес". Банку оставил один супергитарист-рогоносец, заходивший сюда со своей усатой козлихой поздравить хозяина с днем рождения.

Да, Азизян, да... Я твоего дядьку очень хорошо понимаю. Он не боялся никого и ничего, но не мог ходить по улицам и ездить в транспорте без тошноты и содрогания, вот он и решился на штурм неба, подтер жопу визой в рай, совершил самый благородный теракт - погубил самого себя. Скiнчив життя самогубством.

Да, папа, все так, все именно так.

Азизян сунул себе в рот еще одну сигарету. Видимо, он собирался мне что-то сообщить важное неправдоподобное, из того, что можно доверить только мне.

Но тут вот еще какая проблема...

Что, эти уроды отказывают в погребении самоубийце? - попробовал я угадать.

Та не - если бы только это! Понимаешь, папа, когда все это случилось, мамаша поехала туда в Вазарию быстро забрать шмотки, ну там, ты знаешь, обнаружила предсмертную записку дядьки. Ты не представляешь, что он в ней требует. Он хочет, чтобы его похоронили со включенным плейром и наушниками на ушах, прикинь! Ты помнишь, как он любил хвастаться: "Мы, когда студентами были, без молодого Холидея бухать не садились!" - как всегда в случае с Азизяном было непонятно, восторгается он дядькиными капризами или гневается, отчаявшись постичь глубинный смысл подобных пожеланий.

Воля покойного, папа, закон. Святая вещь... - пробормотал он едва слышно и тут же воскликнул, разрубив воздух характерным жестом:

А где я ему, курва, сейчас возьму раннего Холидея с твистами?

У нас есть ранний Джонни Холидей. - сказал я, и мне почему-то показалось, что Азизяну это было известно заранее. То ли это солнышко проглянуло сквозь прореху в облаках, то ли его так загримировали, но мне почудилось, что лицо мертвеца в гробу осветилось легкой улыбкой. Солнце и в самом деле появилось, и на короткий срок у скорбящих образовались слабые тени, что несколько уменьшило их призрачность.

Ты гонишь, папа! - воскликнул Азизян. - Покажи!

Голос Азизяна разбудил моего напарника, бывшего цензора, и он, встав со стула, удалился в подсобное помещение, сжимая в руке сверток с бутербродами. Таким образом, я остался один на один с Азизяном. И его мутными телохранителями. Я не знал, каким видом оружия они предпочитают пользоваться, но в их людоедских щупальцах любое было бы причиной унизительной и грязной смерти. В школьные годы, бывая у меня в гостях, Азик умудрялся слямзить из-под стекла, по провинциальной моде предохранявшего письменный стол от порчи, цветные фотки Линси де Поль и Гарри Глиттера. Причем на стекле стояли ламповый трофейный "телефункен" и магнитофон. Гарри Глиттера мои рогатые земляки не любили. Постер, подаренный мне Нэнси, ее покойная бабушка выбросила на помойку, а я и подарил его, потому что моя мамаша его уже сорвала один раз и помяла. Но это старики, а вот противная усатая лабушня предпочитала сексуальному Гарри своих невыносимых "Чикаго" с их по-гусиному хрюкающему дудками. Однако Азизян являлся клиентом, причем клиентом почтенным, судя по сопровождающей его свите, и у меня не оставалось другого выхода, кроме как согнуться старательно и показать клиенту си-ди Джонни Холидея "Идоль дэ Жэн". Почему армяне 60-х годов так тащатся на французах? И я наклонился, взявшись для равновесия за перекладину прилавка, которая в эту минуту вибрировала так, будто под магазином проходила линия метро. Но о нем в нашем построенном на песках городе и не слыхивали. Возможно, под "Стереораем" находится еще и "стереоад", не знаю.

Папа? - скрипучим голосом спросил Азизян.

Шо? - ответил я про себя.

А он не болгарский? - Азизян произнес мягкое "г" особенно сочно.

Я повторил то, что сказал перед этим.

Понятно, - скупо кивнул Азизян. - Родной...

Взяв у меня сборник "Идоля", Азизян довольно долго, по старой привычке, оглашал названия песен, безбожно коверкая старые французские слова. Тонкие губы, под темными очками, извергающие уродливые звукосочетания, вроде "Ильфо соси са шансе" (тут Азик осклабился, потому что "Шанс" была фамилия одной из его жертв, которую он довел поклепами про слабый мочевой пузырь до настоящего "нервуз брейкдаун"). Кстати, вот еще один пример того, как натура подражает искусству. Но мысль о том, что "Шанс" мочится в кровать, Азизяна навела гениальная песня Игоря Эренбурга "Пустите, Рая", в ней есть слова: "Пустите, Рая, ну дайте снять кальсоны, мне вредно у себя держать мочу". Азизяну они так полюбились, что он постоянно напевал их в полголоса, пока его косой изуверский взгляд не упал на бедного "Шанса" - жертву par exellence, точно это были богохульные заклинания, наличие покойника, умершего "смертью, проклятой Богом", все это делало сцену похожей на черную мессу или чем-то в том же роде. Особенно патологически выглядели родственники; замершие, точно оперный хор, они следили за движениями утиного ротика Азизяна, зачитывавшего список, через стекло.

Покончив с зачтением, Азик вручил мне двадцатидолларовую бумажку, затем подал какой-то особенный знак Хираму и Спорусу, а те, в свою очередь, обратились к скорбящим и, высунув головы, что-то им прокричали на незнакомом мне языке (за последние годы мне часто доводилось слышать слова, непохожие ни на одно из существующих наречий, тем не менее произносили их так уверенно, словно этим словам не одна тысяча лет; возможно, это свидетельство возникновения новых рас в результате смешанных браков всякой черни и выродков!). Далее я увидел следующее: один из плакальщиков, худощавый мужчина с напомаженными волосами, извлек из-за пазухи черную коробочку. Это плейер, подумал я и не ошибся. Как-то непостижимо ловко, как это происходит в сновидениях, когда речь идет о малознакомых спящему операциях, на голову "дядьки" надели наушники-пиявочки, а подключенный к ним сиди-плейер припрятали, накрыв черной фатой. Азизян передал пустой бокс от компакта еще одному человеку, свиного вида украинцу, и тот смотрелся в него, как в зеркальце, и был похож на увальня-сатирика, готовящегося читать свое сочинение. Потом жена Коршуна отобрала у него упаковочку и передала ее самому Коршуну, которого я и не узнал, так он оплешивел. Коршун хладнокровно положил ее в карман пиджака. Наконец, все живые участники похорон как-то опять же незаметно построились по ускользнувшей от моего внимания команде и тронулись в путь вдоль обочины проезжей части. Да - забыл еще одну деталь - когда плейер был уже включен (видимо, он работал от каких-то специальных долговременных элементов и был запрограмирован на многократное проигрывание, или наоборот, все это было чистейшей воды надувательство и аппарат совсем не работал), Азизян, приложив одну мембрану к своему дивной формы уху, некоторое время слушал, все ли в порядке, он даже покачал немного рукой и вильнул бедром в такт, в очередной раз продемонстрировав оскал гадкого утенка. Первая песня в этой компиляции, предназначенной озвучивать загробную жизнь дядьки-самоубийцы, называлась, если не ошибаюсь "Qui, J`ai". Азизян должен был ее помнить. Он даже пел ее по-русски. Слова, конечно же, придумал дядюшка Стоунз: "Шурыгин вывалил держак..."

Слова о Шурыгине (обладавшего выдающимся размеров членом, спекулянте марками) хорошо ложились на мелодию этого рок-н-ролла. Хотя любой рок-н-ролл по-русски звучит вшиво и сразу становится видно, насколько ничтожная гнида его поет, если вытье и тявканье всех этих заячьих губ, косых ртов, козлиных кадыков можно вообще назвать пением. Незаметно пробежал рабочий день. Завтра поналезут сюда снова задроченные жизнью ошурки, ищущие в музончике утешения импотенты, выписавшиеся дурдомщики, вся та пиздота, что обслуживает своим потением и зловонным дыханием газовую камеру планетарных размеров, где роль колючей проволоки выполняет земное тяготение. Где вас отравляют окисью углерода из выхлопных труб авто, перевозящих по их важным делам политиков, артистов, духовенство и прочую сволочь. Где на вас вьюжит пылью и слюной, как будто вы у штурвала обреченного на гибель в шторме корабля. Штурман в газовой камере. В Калифорнии тридцатых годов нашего века удушение приговоренного к смерти парами цианида считалось вполне гуманным видом казни.

Должно быть, Азизян и в самом деле успел стать очень важной персоной, так как никакого постороннего транспорта, кроме, опять же, какого-то необъяснимо сирийского, восточного вида иномарок траурного кортежа, на улице видно не было. Важная персона Азизян хоронит своего дядю и не хочет, чтобы ему мешали. Люди делятся для него на бедных и богатых, а не на умных и глупых, привлекательных и отталкивающих... Его время наступило. И, похоже, тошнотворно надолго. Так должен чувствовать себя человек, спивающийся или привыкающий к наркотику - теперь это надолго... Если только... Подождем, пока "Шурыгин вывалит держак", больше ожидать нечего. Надежды на "лучшее" в этом ненавистном мне мире - это привилегия Азизяна и его чешуйчатых и перепончатых собратьев. Хера с два, конечно, Азизян споет теперь про "Шурыгина", как делал это раньше, он теперь гражданин мира и понимает, что истинны только общечеловеческие ценности, только они пребудут вечно.

Я подождал, пока последний лимузин проследовал мимо окон нашей лавочки, затем вышел на крыльцо. Машинально я придержал спиною дверь и оперся об ее торец, холодный металл обжег мою кожу, я потерся позвоночником об него и погладил свои остриженную наголо голову. Весьма кстати я надел сегодня черную майку с вырезом и эмблемой черного интернационала. Там, где улица переходила в шоссе, ведущее к первомайскому кладбищу, чернели спины самых тихоходных представителей дядькиной родни. Они находились от меня уже на расстоянии, не позволяющем определить, чем заканчиваются их хвосты - раздвоенными шипами или ромбиком. Моя майка пахла просроченными духами Лу, они их хапала на "сэйлах" и вечно оставляла открытыми. Мои глаза начали слезиться, и я почувствовал себя так, словно я утро туманного и дождливого дня и вижу все окна города, за которыми любовники любят друг друга, и я ничего не могу этого делать и буду длиться, пока сумерки не пережуют меня, так, чтобы ночь смогла меня сожрать без остатка, чтобы потом снова изблевать на рассвете. Мое веко снова начало дрожать, как испорченная неоновая буква. Кто их изобрел, кстати, неоновые надписи?

Дядька скоро будет засыпан могильной землей. Меня, между прочим, Игорь Ноздря приглашал работать плакальщиком, сразу, как только я выписался из психбольницы... Любопытно, есть ли на Западе похоронные бюро, изготовляющие плейеры для мертвецов? Мне ничего об этом неизвестно.

Я представил себе тесное пристанище дядьки, и как в ушах его полусгнившей головы будет играть музыка его юности ("стиль йе-йе" называлась такая музыка), пока не подсядут батарейки. Впрочем, родственники покойного наверняка позаботятся и об этом. Они дадут денег Игорю-плакальщику или Яношу, зловещего вида пастуху с Колонтыровки, которого однажды пытались повесить за кражу овцы, но он сорвался и ходит с тех пор с поломанной шеей, и те будут время от времени, допустим, каждою весной, менять в плейере батарейки. Какая акустика будет в пустом черепе самоубийцы-висельника, когда истлеет все, что обычно истлевает у трупа, и останутся одни кости? Скелет, танцующий твист - какая пошлая и типичная для тех лет картина.

Холодный сентябрьский ветерок обдувал мою истершуюся в нитки джинсовую промежность...

Мимо меня уже успели прошмыгнуть высокая дама и господин. С ними сейчас разбирался стареющий цензор Коваленко, человек, слушающий всю жизнь, по собственному признанию, только двух баранов - Элвиса и Билла Хейли. Он уже достиг того презренного возраста, когда одинокие, бездетные холостяки вроде него начинают купать пластинки в шампуне "кря-кря", как младенцев.

Цензор ездил им по ушам насчет достоинств старого доброго рок-н-ролла. И упитанный господин слушал его с восторгом новообращенного. Упитанный господин являлся бывшим "металлистом". Но, разбогатев, разочаровался в "хард энд хэви". А высокая дама с греческим носом и "god given ass" (жопой от бога), с волосами, убранными в пучок, и в черных брюках, не по моде заправленных в сапожки, была его женой. С недовольным видом она нетерпеливо перебирала компакты, то и дело поглядывая на своего супруга с нескрываемым презрением.

Что-то шаловливое и виноватое было в облике упитанного господина, выбирающего Литтл Ричарда. По-моему, это был ярко выраженный "мазо", и покупка старых рок-н-роллов в присутствии своей Леди Домины была частью сексуальной игры, которая закончится, как обычно, поркой скверного мальчишки, слушающего недопустимо громко музыку грязных ниггеров и поджарых голубых белых.

"Мазо" был явно богат и по-своему счастлив. "Леди Домина" была просто конец света.

Я был беден и начинал мерзнуть. Я вспомнил загорелые ноги Лу, закинутые на мои плечи, ноги в белых носках и ее губы, делавшие ее похожей на Мика Джаггера. Потом вспомнил, что расцветка верхней части носкia повторяет цвета российского флага и визитные карточки всяких червивых венецианских купцов в ее карманах. В рот меня поцеловать, в какой стране я живу? Потом я вспомнил, что носки Луиз сейчас надеты на мне. Какой-то устойчивый треск раздался у меня над головой. Я посмотрел вверх - уже почти стемнело, и загорелась вывеска "Stereoheaven", а чуть выше то же самое по-русски, "Стереорай". Я работаю в "Стереорае", припомнил я и с опадающим членом направился обратно в магазин.

--------------------------------------------------------------------------------

"ЧЕРНЫЙ ПОЕЗД" СРЕДИ СКОТОВ

Мне снился банкетный зал ресторана "Дубовый Гай" и фраза: "пидорасы смотрят на тебя... евреи уже отвернулись, а пидорасы все еще смотрят на тебя". Я мог бы досмотреть этот сон, но меня разбудил звонок. Когда в поэме Эдгара По упыри звонят в колокола из железа, я думаю, что это - телефоны. Звонил Нападающий:

- Я видел вчера Носа. Он ни хуя не изменился Почему? Как ему это удается?

- Нос сохраняет молодость, потому что окружающие его люди, в том числе и ты, выглядят все хуже.

Едва я успел сказать "пока" Нападающему, как телефон зазвонил снова.

- Гарри! Я таки доебал Мараскалку! - на этот раз это был безработный монтажник Стоунз.

- Звони вечером, - отрезал я и повесил трубку.

"Я таки доебал Мараскалку", - повторил я, вылезая из постели, и усмехнулся. Как ни странно, но в этой фразе мне было понятно абсолютно все. Потом объясню.

Я зевнул, прикрыв рот ладонью. Поморщился. После того, как трубка побывала в руках Нэнси, она уже второй день воняет так, словно внутри нее издох и разлагается небольшой зверок.

Мой друг Люцифер сидел на подоконнике, на котором я в детстве жег божьих коровок и мух, и пил из бутылки пиво. Увидев меня, он вынул горлышко изо рта и сказал:

- Привэт. Доброе утро - свободное утро.

- Как ты мне опротивел, - огрызнулся я в ответ, - и не торгуй еблом в окне, говорил тебе ведь.

- Жалею, что потянул тебя за обосранный хвост! - заявил Люцифер нарочито громко в распахнутое окно.

Мне мгновенно сделалось гадко или как выражается Нападающий "мерзко стало", и прежде чем хлопнуть дверью и скрыться в ванной, я вымолвил с горечью: "Человек вышел сцать, а ты устраиваешь балаган".

Стоя под душем я придумывал эпилог недосмотренного мною сновидения. Подозреваю, что одна из отказавших нам тогда козлих, была никто иная, как мамаша моей подружки из организации "Армянское гестапо". Которых так ненавидит Люцифер за ихние сапоги-хромачи и военные ботинки, бритые головы и отсутствие жалости. Ему никак не забыть каблуки и комбинации своих сестер.

Разумеется, она изменилась. Волосы с головы прорастают через ноздри. Волосы цвэтом стали походить на вытертый коттон 100 %. Видимость уже не та. Но юноши-старушатники, всегда готовые прыгнуть, как болотная жаба в объятия, в самую вагинальную тину этих леди, кайфуют не от видимости, а исключительно от изношенности и от разрухи.

Ухудшение видимости для этих дам никогда не является поводом к прекращению "хэнки-пэнки". Они моргают пиздой и продолжают вертухляться несмотря ни на что. Не подарить ли ей комбидресс мадам Жаклин? Все равно он на меня не налазит, я примерял.

Прежде чем стать под холодную струю, я снова подумал о последней пьянке, которую учинила в микрорайоне "Космической" Нэнси - "боченок на тонких ножках", Нэнси - "Война Миров", в прошлом Нэнси - "сексуальный попец". Ее поила макрокефал в салатных рейтузах. Та самая учительница музыки с музпеда, с которой они на пару у меня слухали "Крик Любви" в 74-м году.

Одно время эту "макро" красил в дупло поляк вонючий, бизнесмен, и она задирала хвоста, мотыляла надмэнно своей головкой, как у Баха, на обложке "Switched on Bach" Вальтера Карлоса, которому в дальнейшем отрежут приправу, и он станет называться Венди Карлосом. Поляк вонючий назначил "макро" коммерческим директором одной фирмы, мутной, как и он сам. Гарик Осипов, сволочь редкостная, сломавший не одну жизнь оборотень, хорошо знает эти салатные рейтузы.

У "макро" есть дочка от одного штрыка по фамилии Эйбабин, про которого известно, что он любил делать усики-мушку из черных ниток, что быть похожим на кого бы ви думали?...

"Хайль Гитлер", - говорю я и шагаю под ледяную воду.

Вы видели испанский порнофильм "Очко Лулу", да или нет? Одно очко очков этой девочки заколочено фанерой - неудачный ребенок. Почем постоянно, сколько я ее вижу - возможно она и вообще не растет.

Втирая большим розовым полотенцем блеск себе в кожу я свободной рукой отодвигаю дверную защелку, и тотчас ко мне врывается Люцифер. Он начинает меня лапать, и это мне ужасно нравится, при этом он произносит голосом идиота фразу, которой я обучил его ночью: "Мув овер, хани, ю`в гот э нью пэл".

- Пэл, иди на хуй... Иди на хуй, пэл, - отвечаю я, все больше и больше возбуждаясь от собственного голоса, так распутно он звучит.

Люцифер целует мою грудь, приподнятую моими ладонями, и уводит меня из ванной обняв за талию. Мы возвращаемся в спальню, где я, выскользнув из объятий, падаю задницей на диван, затем томно переворачиваюсь на живот. Мы охуеваем друг от друга; я едва успеваю напрячь мускулы на плечах, зная, что он непременно меня укусит...

- Доебал таки Мараскалку, - шепчу я сонным голосом пятнадцать минут спустя.

- Кто такой "Мараскалка", - спрашивает Люцифер голосом Рыжей Скотины, верного осиповского "ассистента" (Как я эту тварь ненавижу! Я, Шурыгин Виктор, Викки Леандрос, филателист, бисексуал, дачник...), и я целую его в шею, от радости, что его хотя бы это интересует.

- С удовольствием расскажу тебе, милый, и прямо сейчас, у Стоунза...

- Стоунз - синяк, - произносит Люцифер с укоризной.

- Помолчи, пожалуйста. У Стоунза есть знакомый, Личинский - рыжий тип с охуенной лысиной, причем волосы кругом лысины как будто наэлектризованы, как на иконе, прикинь. И он слушает строго Литтл Ричарда, никого больше не признает.

- Ебанат, - замечает Люцифер.

- Ну. А у Литтла автор нескольких песен - Марскалко. Джон Мараскалко. Челик в своей картине "Большое ограбление в Милане"... Тебе интересно, милый?

- Да, - после секса Люцифер легко соглашается со мной. Его мучит комплекс вины. Когда-нибудь он покончит с собой из-за того, что я слышал, как он кончает.

- Лови! - я бросаю ему на хуй горячее полотенце, тихо вытягиваюсь рядом, и продолжаю:

- Однажды Личинский имел неосторожность произнести фамилию Мараскалко в присутствии Осипова, тот, естественно, сделал вид, что не расслышал, и попросил повторить... Потом рассказал злобному карлику Стоунзу...

- Он любит стравливать людей. Кажется, он -жидяра...

- Ни хуя - в том-то и дело, что он хуй знает кто...

- А хули он тогда такой черный?

- Не знаю. Все, кого о нем не спроси, знают, что это очень темный и мутный тип, всегда и отовсюду извлекающий свою непонятную выгоду, особенно из страданий других людей, особенно если эти люди любят друг друга... Сережа Мельничук, повар, голубой...

- Голубой он чи какой, только сволочь он последняя, холодная гадина. В армии мы таких пиздили.

Люцифер не заметил, как соврал. Ни в какой армии он не служил.

Звонит телефон. Это Алла. Алла Лысенко. Я была на спектакле, он мне ужасно не понравился, я разочарована.

- Шо за пьесу ты смотрела? - спрашивает Люцифер. - "Зоркий сокол"? О чем? Жопники? Лесбуха?

Оказывается, это моноспектакль о жизни Эдит Пиаф. В главной роли там раньше выступала актриса Вербовая, но она год назад поехала в Соединенные Смрады, выносить за "холокост-сурвайверами" горшки с говнецом, читать им на страшный сон дневник Анны F...K. Ухо у этой пизды было такой формы, что выглядывало из-под шапки, как грибная губа из-под юбки. Кто-то видел фото из Америки - она прислала. Сидит на колене у Санта-Клауса.

Америка. Когда я показал Нападающему конверт Макси-Сингла, где он похож на Лену Остроух, он сделал то, что делает каждый раз, когда видит, благодаря мне, интересные картинки. Он выкрикивает: "Я сейчас дрочить начну! И сопровождает эти слова характерным движением пальцев, как-будто навинчивает глушитель себе на Luger.

Известно ли тебе, как называет гей-международник Феофанов в своей книге "Тигр в Гитаре" (названной так по рекламе бензина - "Пустите тигра в свой бензобак!") такую простую вещь, как постер? - спрашиваю я у самого себя в сумерках, думая о том, как наполняются эти часы черной водой зеркала, и сам себе вслух отвечаю, - "Огромный фотопортрет".

- Охуенная книга, - произносит Люцифер голосом человека, все близкие родственники которого наложили на себя руки.

- Охуенная вода, - доносится крик одного из мальчиков, пришедших понырять со скалы, пока окончательно не стемнеет. Наверное, до сих пор чокается с приятелями стаканами, полными лимонада.

Вечером, где-то около девяти, снова звонил Стоунз.

- Але?! Це ты? Слышь, Игорь (какая ему, блядь, Игорь?!), кажется мне, ты понял, пиздец. Мамаши дома нет и там где телик; Ты слушаешь, Игорек (?) ? Вместо телика стоит старик Михайлидис в виде монстра, рот в крови...

Я отчетливо представляю, как начинает дрожать при последних словах его склеродермический, точно у собаки, подбородок.

- Стоунз, пошли его ко мне... или на хуй, - советую я этому алкоголику. Мое презрение к призракам, похоже, возвращает ему бодрость духа.

- Але, Игор, ты же знаешь Личинского - Марскалку?

- Ну.

- Он когда начинает волноваться, ноздрями двигает, как Джимми Хендрикс. Мы вчера посещали тут Личинского, я, Елдон (откуда ему известно, как зовут одного из пилотов звездолета в картине "Планета Страха"?) Елдонович и Витя-Вася (который продает вредный для людей порошок против тараканов). Я тебе сегодня звонил, где ты лазил?

- На пляж ходили.

- Со Скотиной?

- Да. То есть нет.

- Он бухает?

- Шо?

- Я спрашиваю, он бухает?

- Да.

- Как скотина?

- Genav.

- Добре, Игор, я тебе завтра звоню.

Я надавил на рычаг, оставив дядюшку Стоунза один на один с монстром Михайлидисом. Настоящий Михайлидис - он же Тапир - скорее всего уже читал в постели газету "День", которую ему возит электрик приднепровской ЖД по прозвищу Размороженный. О нем известно много Азизяну. Азизян уверяет, что Размороженный - "любитель подержаться"; в то время, как Тапир - "любитель приложиться". Недаром Азизян постоянно декламирует в их присутствии:

Веселей, Ванюха!

Веселей, давай!

Выпало, Ванюха,

Член сосать тебе,

Член сосать железный,

А короче - хуй.

Есть подозрение, что Тапир и Размороженный состоят в черносотенной организации, штаб которой находится где-то на Кубани. Да. Тапир, наверное, уже читает. Ведь он был гилун. Мужчина с одним яйцом. Как украинский поэт Шевченко. Чье ебало Вы, бывая на Украине, видите также часто, как свой хуй, и привыкли к этому.

Позвоню! Каждый день, с тех пор как ты стал безработным, Стоунз, ты звонишь мне. А с работы тебя выгнали за то, что ты пьяный поджег бочку с бензином, на пару с Иваном Макаковичем. Вызвали пожарных и с ними приехал любитель Фараонов Золин-Гот-Зол. Что он вам сказал, я тоже знаю, благодаря тебе, - "Штраф будете платить обалденный".

Я произнес этот монолог, рассматривая в зеркало свой лоб - у висков появились прыщи. Что я - мальчик, что ли? Прыщи-пикетчики. Не доставало только плакатов, типа - "Сталин - кат" и "Отец Александр зарезан!!!" воткнутых в гной цвета лобка, каким угощают своих пиздогрызов-старушатников интеллигентные женщины.

Я вспомнил, как мы обсуждали кунилингус с Черным Тюльпаном, изящнейшим из толстяков, и топнул ногой. Мой лобешник становится похож на жопу перевернутого в гробу Фредди Меркьюри. Видимо я что-то съел. Возможно это яйца, возможно чеснок. "Ви будто бы Наполеон, а может пэрсидский Шях?"

Я вытянул из кожаного кармана куртки Люцифера шелковый платок и повязал его на лоб - не так противно смотреть. Дефекты надо прятать. Пороки надо скрывать. Но прекращать - ни в коем случае. Распущенность и дисциплина - два бока одной пионэрзажатой в лагере "Юный Красавец" имени Данченко.

Платком оказалась гладкая тряпица красного цвета. Красный значит фистфакинг. Куртец висел на бутафорской копии человеческого скелета, той, что припер мне на хату фотограф Ольхович, у которого выбросился из окна брат. Они жили в одном доме с Портными и Черняк. Он притащил скелет вместе с макинтошем, который потом остался в Москве, у Жаклин - весь в крови. Ее братец тоже выпрыгнул из окна, только не во двор, а на мостовую. Макинтош забрызган моей кровью, и это не опасно. Наверное, я убил тогда того сцыкуна у фонтана, однако его мамаша не сможет выебнуться в суде, как это пытаются сделать сейчас солдатские матери. Не тот случай. Я уебал его бутылкой между глаз, вывихнул ему обе его грязные руки, надел на сочившиеся кровью уши дешевые лопухи и засунул в плейер кассету ""Гр.Об", надписанную "Артурке от Папы". Потом подобрал с земли дымящуюся сигарету, которую у меня выбил изо рта этот сцыкунец, и медленно пошел, точно в мечтах, по лестнице под шум воды, падавшей из ночных фонтанов. Он подыхал с голосом очкастой крысы в смертельно травмированной голове.

Подросткам ебать надо не мозги, а все, что готово принять орудие преступления. Думал, Пазолини нашел? Возможно, казненный панк был "фэном". "Артуркиному Папе от Гриши с Вознесеновки".

Your other may be handsome,

And when he smiles

He`s got that twinkle in his eye

Your other love

May be bolder

And when he holds you in his arms

You wanna die.

- Знаешь, - спрашиваю я у Ангела Света, который первым ввел в русский язык понятие "фэн".

- Кто? Мухамедов? - Люцифер имеет ввиду конечно Бориса Борисовича, метрд`отэля из кабака "Ноздрики". Он был помрежем Казанского театра кукол...

- Та причем тут Мухамедов! Гораздо раньше! Была такая книга "Мартини не может погаснуть" и автор подразумевал неоновую рекламу. Ты понял?... И в этом романе речь идет о жизни молодой Запада. Младший брат главного героя въебывает "беллбоем" в гостинице, когда туда приезжает рок-н-ролл-стар Фрэнки Нолаве. Ты догадываешься кто это?

- Ну! Рашид Бейбутов?

- Иди на хуй, не смешно. Фрэнки Авалон, только задом наперед. Красивый мальчик.

- Только распевал разную хуйню.

- Согласен. И вот этот Нолаве, "безголосая жердь", говорит "бою": придут фэны (sic) и начнут клянячить что-нибудь из моих вещей - носок там нестиранный, пачку из-под сигарет, а ты за эти "тютти-фрютти" (впервые "тютти-фрютти" говорит богемная еврейка у Бориса Зайцева, за 40 лет до Литтлухи) будешь брать с них "титти-митти", но помни, твоя доля, как обычно, пять процентов. И оставляет "бою" мешок своего барахла и мусора на продажу.

- А шо за гэй-международник написал этот "Мартини"? Опять Феофанов?

- Нет, по-моему, не он. Вероятно, фамилию знает Сорочинский...

- Цапля?! Откуда?

- По-твоему, Зыза, если человек зарабатывает на жизнь тем, что фотает жмуров, он ни хуя не читает?

- Почему не читает. У Мельничука "Сосюру читает".

- И еще у 250 танцоров бакинского театра оперы и балета.

- У Феофанова тоже есть сильные места. Например: хряк по кличке Элвис (и это задолго до того, как у Элвиса появились проблемы с весом) получил первую премию на выставке свиноводства. Хряк выкормлен поклонниками короля рок-н-ролла.

- А Костогрыз? - внезапно интересуется Люцифер.

- Ах, да! Костогрыз! Это пиздец. Знаешь, я как-то раз пошел в больницу, чтобы записать Шерстяную Наташу... Ты знаешь Шерстяную Наташу, инструктора по аэробике? У нее на ногах и руках абсолютно одинаковые большие пальцы.

- Ну.

- Не говори "ну" - это вульгарно... На прием к урологу Коваленко. Брата которого, Аркадия, выебали в универмаге "Правобережный" Дьяконов и Лобаченя. Открываю большую тетрадь, а там, прикинь...

- "Прикинь", - передразнил меня Люцифер, подняв воротник своей черной рубашки и закинув подбородок, Lude Kerl.

В тетради совершенно чистый лист, а на нем красным карандашом... Вобщем стоит единственное слово корявыми буквами - КОСТОГРЫЗ. Как FANTOMAS.

- А шо у Шерстяной Наташи болит мочевой пузырь?

- Якобы да, но мне кажется, дело тут не ссаках, а просто она из Алжира привезла глистов.

- Ебаные арабы, - бормочет Люцифер, натягивая черный кожаный комбинезон.

- Сам секс, - говорю я с выдохом, помогая застегнуть ему молнию. - Куда ты хочешь уйти?

- Та надо телик доделать одной пизде, - говорит Люцифер, скорее всего правду.

Я прижимаюсь к нему всем телом и целую его в рот. Хлопает дверь. Мы остаемся одни в прихожей - я, в длинной розовой майке, (подарок Жаклин, у нас почти одинаковые фигуры) и скелет Войтовича.

Беру телефон и, надевая сапоги, набираю смагин номер. Он подходит сам и тоже берет трубку. Как это ни странно, трезвый, впрочем, мне трудно судить. Иногда выпитая водка придает его голосу уверенность и ритм, он может говорить о чем-то громко и назидательно - об освоении космоса или о сомнительных достоинствах своей большеголовой "Жены" с осанкой Константина Черненко, и вдруг - FLASH! BANG! ALA - KAZAM! Вы только выглянули в окно, а он уже рыгает как дракон.

- Привэт, - начинаю я с осторожностью, ведь неизвестно, какое у него в данный момент настроение.

- Шо ты хотел, - его голос мгновенно тускнеет.

Профессорское "Алле", сказанное перед этим, похоже отняло у него весь остаток силы воли. "Алле". Здесь не "Алле", как парировал бы погибший доминатор Почтальона. Его любимый фильм недаром был "Зомби, повешенный за яйца" Ильи Рахлина. Ранняя, абортивная попытка эксплуатации жанра "Splattar Horr" в начале перестройки.

- Хотел поздравить тебя с 28-летием. Возраст рок-martyrs, рубэж Джимми.

- Говори яснее, какие еще "мартирз"?

- Могу почитать тебе стихи, сочиненные в честь дня рождения Клыкадзе его поклонником из Кушгума.

- Шо за стихи? Хорошие?

- Клевые стихи. Я прочитал их на открытке. Когда мы бухали у Клыкадзе перед Олимпиадой. Слушай:

Ты свыня и я свыня

Мы оба свынята

Только ты большая свыня

То шо пьешь богато...

- Ты мне их уже сто раз читал!

- Почему же ты меня сразу не остановил?

- Не знаю... Слушай, дядя, этот твой дядя Каланга не достал лампу, ту, шо он мне обещал?

- Достал. Из жопы добермана. Зубами. Но дядя Каланга сейчас ходит тревожный. Ты видел Манюту? Это барышня из Харькова с грубоватым лицом, охуенно похожая на гангстера Манюту. У нее очень длинные ноги, и она вообще похожа на мальчика.

- Это твои дела.

- Да, мои... У нее очень узкое влагалище, будто это обрезок, как у собачки Андрей Андреича, хуй, а не влагалище, и вот Манюта...

- Харьков-вокзал?

- Да, Харьков-вокзал. Я рад, что ты помнишь этот шурыгинский экземпляр "Color - Sperma". Я уверен, что у девочек типа Манюты Харьковской влагалище должно напоминать пень обрезанного мужского полового органа, как пишут в книгах. Ты согласен? Она выходит замуж и больше не желает выступать с дядей Калангой, понял. Он расстраивается, но лампочку для тебя как будто приготовил.

- Эт` хорошо, - Смага иногда забывается и начинает говорить с московским акцентом - довольно противно. А все, потому что он женат на москвичке - лобастой девушке в очках. Она - бывшая колл-герл и модель. Вертухлялась с АПН-овскими евреями. Молчаливая, но голос громкий. Я случайно видел пару фоток - обычные дела, по пояс нипеля прикрыты ладошками, в уголках ротика улыбка; тоже самое, только нипеля открыты, лицо засыпано волосами - стандартная лирика. "Легкое дыхание", как выражается старый пиздострадалец Бунин.

Легкое и зловонное, поскольку я сомневаюсь, чтобы в России при царе чистили зубы. Лирические снимки, но наверняка где-то может храниться и более жестокий матерьял.

Константин Устинович с маткой, набитой кошерными сперматозоидами, точно кишиневский ОВИР подавантами, никогда не вызывал у меня даже спортивного интереса, но Смага-самодур подозревал меня в движениях с нею, и действовал мне таким образом на нервы беспредельно; потом прекратил, но извиниться и не подумал.

- Я, собственно, вот зачем тебе звоню - напомни мне, пожалуйста, название фильма, где снимался Янош Коош.

- "Лев готовится к прыжку".

- Не этот. Этот я знаю. Тот, что упоминается на обложке диска, где есть песня "Черный Поезд". Чудесная Song Noir.

- А-а! Сейчас, сейчас - так, первый, кажется, "Плутовка", а второй - "Что способен сделать человек"! Ну и, конечно, "Беги, чтобы тебя поймали".

- Спасибо. Ты телевизор не смотришь?

- Не. А шо?

- Не говори "Не" - это плебейство. Флаг - неподвижно-волнистый, словно трусы обвафленные.

- Фу.

- Кстати, тебе передает привет Золин-Гот-Зол.

- Souling Hot Soul? Очень приятно... Я знаешь, кого видел в троллейбусе? Ваню-вафлиста!

- Да? А сколько же ему должно быть лет?

- До хуя, папа. Не знаю, папа, но до хуя...

- И не меняется внешне, гад.

- Ну. Причем вообще мне кажется, что он с каждым годом молодеет, все моложе и моложе.

- Да. Ваня-вафлист. Скоро мы настолько поолдовеем, что начнем клеить Ваню, как мальчика.

- Нападающий уверяет, что помнит Ваню-вафлиста еще когда тот работал вагоновожатым. Водил трамвайчик.

- Какой маршрут?

- 11-й. От летнего Ленина (кинотеатр такой) и аж до пристани.

- А там два катера - "Утюг" и "Лапоть". То есть Ваня-вафлист водил "Черный Поезд"?

- А там на пляже, на той стороне, кстати, было до хуя деревянных параш.

- И нет теперь ни одной. Пляж закрыт. Все джигиты, кто там раньше рыгал на песок, теперь рыгают дома - в унитаз, мимо тоже и в раковину, и на ковровые дорожки... В музыке это называется Алеаторика, когда куда попало шпарят, смалят произведение (!?), будто курочку над газом. Но на пляж не ходят.

Короче рыгают по своим хатам, потому что от армянской "катанки" у них отказывают ноги. Те самые, да-да, что раньше "подпрыгивали" в вонючих носках у этих "казачков". "Казачок - отказывают ноги" - пел бы сейчас Борис Рубашкин.

Не помню в каком фильме Энди Уорхола конец наступает в виде бесконечного разговора штрихеров в уборной для мужчин. Я его никогда не видел. Это также нелепо - восхищаться тем, чего не знаешь, или как завидев тюрбан на голове Сэма-Зэ-Шема пиздовать в Мекку. О которой давно уже спел все что можно Джин Питней.

- Он от вас бегает, значит вы наверно его бьете?

- А вы, наверно, в церковь ходите?

Джипси Джокер `98

666 x 3 = 1998

DRACULA A.D.1972

You talk the books away.

Why don\'t you write one.

Вечерний двор был похож на шлюз, из которого ушла вся вода. Высокие, посаженные сразу после войны тополя не отбрасывали теней. Свет давали только узкие, готического вида оконца, задуманные пленными немцами, в плену построившими этот пятиэтажный дом, мрачный и длинный, с давно заколоченными сквозными подъездами. Луна в прямоугольнике, точно темно-синим бархатом обшитого неба больше напоминала своей окружностью люк в подземелье, или обложку альбома "E pluribus funk", нежели небесное тело. На агитплощадке виднелись скамейки, железный стол для кинопроектора в десяти шагах от белой стены трансформаторной будки, где лемуры прежних лет развешивали гирлянды подбитых воробьев, а случалось и кошку. Рогатка и ловля помойных крыс были украшением охотничьих сезонов. Там же торчал вкопанный прямо в землю лекторский пюпитр. С улиц, что тянутся по ту сторону дома ветер доносил временами запах осенних костров из мертвой листвы - липовой и тополиной.

На крохотном столике чуть поодаль от агитплощадки, за которым никто не играл ни в карты, ни в домино, сидели два восьмиклассника; третий - по фамилии Кунц стоял одной ногой на лавочке и прикуривал, освещая быстро гаснущими спичками свои бакенбарды. Он был старше их на год и уже поступил в бакланство, потому, что не захотел идти в девятый класс. Баки, да еще кепка из отдела головных уборов, делали его похожим на сыщика Томина из телесериала "Следствие ведут знатоки". Длинные волосы в этом дворе по-настоящему никто никогда не носил. Точно смолоду опасались прослыть не теми, кем им хотелось бы. Одни вокально-инструментальные ансамбли, посещающие Мотор-сити с гастролями, настойчиво давали понять, что "все относительно, а значит все дозволено", когда отлабав концерт с залитованным репертуаром, и с зачесанными за уши патлами, появлялись из служебного входа в джинсовых плащах и очках "капля", как у Элвиса, которому электрический свет причинял боль.

"Прокатилась дурная слава, что похабник я... и вафлист", - последнее модное слово Азизян произносил скорбно, как Евтушенко произносит "насилует лабазник мать мою" в своей поэме "Бабий Яр". Только вряд ли композитор-солидол типа Шостаковича пожелает написать музыку для мелодекламации Азизяна. Лемуры этого двора, стар и млад, болезненно опасались дурной славы. Боялись показаться гомоэротами, или прослыть тунеядцами. И это, как и все, чем бывают нарочито увлечены несовершеннолетние, выглядело подозрительно.

Единственная собака - доберман начальника Белозерова, купленная следом за издохшим от чумки и закопанным прямо под балконом Мальчиком не бегала в этот час по двору. Было "слишком поздно", или "слишком рано", как рассуждает циничная и властная, но не надо всем на свете, антигероиня актрисы детективной истории "Круг". В комнате, где она это делает вслух, на стене висят семь жокейских хлыстов, на столе стоит графин с крысиным ядом, а в темном ящике комода тоже стоит - он всегда стоит, малютка Микки-Маус с большим бриллиантом в полом животе. Дама (она немного похожа на Джоан Кроуфорд) получила бриллиант от Масюлиса (который тоже иногда напоминает Азизяна) в обмен на краденый морфий. И когда ящик будет выдвинут, Микки Маус не зажмурит своих мышиных глаз. Смотреть не моргая могут одни орлы и куклы.

Ряд гаражей, что высились над землей приблизительно на одинаковом уровне, но обладали различной глубины подземельями, также был полностью погружен в сумрак. Никто не ездил. Никто не колупался внутри. Было "слишком поздно", или "слишком рано". Даже скрюченные, необновляемые ворота, были полусдвинуты, точно ноги восьмиклассницы, присевшей, чтобы съесть, покуда не растаял, свой пломбир, напротив вечного огня. Через эти ворота, случается въезжают сигналя нечастые свадьбы, и выруливают по пути к Первомайскому кладбищу менее редкие катафалки. И если в кабаках играют для живых, то известный жмуровик Гиря напутствует новоорлеанским джазом покойников. На деньги скорбящих родственников.

В летнем кинотеатре завязали показывать фильмы. Последним прошел "Сезон любви". Уже нафталин. Когда-то тема оттуда была номер один; японский поп "Каникулы любви", "Золотой ключик" в исполнении Миансаровой приятно разнообразил меню пляжных транзисторов. С этой недели висит уже только одна афиша - та, где "сегодня", а на месте той, где "скоро" зияет квадрат кирпичной стены. Железные двери входа и выходов теперь будут задраены до весны; до самого апрельского колдовства, открывающего двери летних кинотеатров, пока жива Империя, и не проржавел от тлетворного дыхания Запада Железный Занавес. А до той поры - смотрите по телевизору "Тайну железной двери", за которой хранятся волшебные спички. На каменном заборе, попасть за который стоит двадцать копеек больше не сидят экономные лемуры, любители посмотреть кино бесплатно.

В это хмурое время лемуры, вероятно, экономят на чем-то ином. Кроме, конечно, сигарет и "муляки". Возможно, записывают себе музыку не с "пластов", не с "первой иглы", а может даже и не с бобин, а просто с телика. Оттуда можно перебросить, допустим, Сопотский фестиваль, или конкурс "Золотой Орфей", "Арт-лото", или Песню-74. Но поворот головы и тревожный взгляд Геннадия Белова на дирижера Силантьева, при исполнении "Дроздов" - не запишешь. Его можно только запомнить. Чтобы вспоминать потом все реже и реже, но уже до гробовой доски.

Пишут с радиоточки "Музыкальный глобус", "На всех широтах". У кого есть "VEF" или "Океан" - тот катает с "Голоса" передачи Юрия Осмоловского и Маши Сухановой. На школьную пленку. Потому что она в два раза дешевле нормальной. Наиболее наивные жмакают микрофон-мыльницу в первых рядах кинозалов, где привычно воняют носками, скинув коры и вытянув ноги бухарики. А с экрана льется голос Ободзы, поющий "Стервятника" в "Золоте Маккены". Пишут и другое; почти все, в чем есть "Ионика" и ритм можно слушать больше одного раза. Бесплатно не записывают только похоронные оркестры да смотры самодеятельности. Лемуры - очень экономные люди. Любая поверхность, способная отражать звук, буквально промаслена поп-музыкой.

Азизян вымутил за порнографию (редкий случай, когда агент 220 что-то получил, а не пожертвовал за порно) у Миши-Казачка "Nazareth" без конверта - видимо нокаут был так глубок, что пальцы жертвы не удалось разжать, и конверт пришлось оставить - Мишины мальчики, как обычно, хотели только "посмотреть состояние". Шульц забормотал: "Надо перебросить." Азизян потребовал две бутылки "Надднiпрянського", Шульц согласился, он был туповат и не разглядел коварства. Последняя вещь - монотонная и нудная заела и писалась почти двадцать минут. Шульц понял это только в следующую субботу. Пьеса имела название "Please don\'t judas me!" Азизян не без содействия Акцента, перевел это, как "Пожалуйста, не делай из меня жида!" Шульц поверил, ему, как выражается Нападающий, "мерзко стало", и стер оскорбительный шепот, и без того несмолкающий за левым плечом каждого jude в нерповой фуражке.

Лемуры очень экономные люди. В отличии от иностранцев, по слухам пользующихся после пляжа душем, представители народности "за що" моются прямо в Азовском море. Правда иностранцы тоже должны на чем-то экономить, кроме субсидий "Голосу Америки", где время от времени звучат стихи какого-то Ивана Елагина и песни братьев Озмонд. В том числе и "Длинноволосый любовник из Ливерпуля", под которую недавно катался один фигурист. Ее поет самый младший из братьев - Яшенька Озмонд. Ему всего девять лет, но имя его знают в Карачи, Владивостоке, Запорожье и Баку - уж там-то в первую очередь. Тоже видимо кто-то успел перебросить на пленку, если у него в телевизоре проделано фабричное очко - выход для записи. Очко?! Гнездо!

Да, лемуры очень экономные люди. Опять же недавно один из них старательно так, издалека, намеками давал понять, что Ротару поет ничуть не хуже Сarpenters. Сходство и в самом деле есть, никто не отрицает, но ему просто переплачивать за Carpenters не хочется. Наступит время, и даже Ротару на гастролях начнет казаться мучительно дорогостоящей. Тогда из пены Азовского моря ему навстречу, раскинув болотные руки, словно говоря: "ну что тут поделаешь!", выйдет Мара-утопленница (хотя утопили ее не в Бердянске, а рядом здесь рядом - в Гандоновке) с бычком во рту. Разинет его, выронив рыбку, и скажет: "А я тебе не София?.. А я тебе не Мадонна?.. Не Ева Браун?.." Лемур наверняка оценит ее glamour. И она будет петь для него бесплатно - когда набухаются. Вылизывая своим языком полурусалки его полуобезьяньи уши. Потому что выкраивать можно на всем, кроме сигарет и вина - "муляки". На кофе тоже нельзя. Шоб банка мне тут стояла! Лемуры, несмотря на победу в последней мировой войне, очень экономные люди - так говорил про них еще Пиндар, или люди - это очень экономные лемуры.

Учебный год... К нему начинаешь привыкать, и приветствуешь хмурые осенние дни и мрачные вечера. Абсолютный Эдгар По. В кабаках наверное тепло, но неуютно. Из троих пассажиров дворового столика, по-настоящему в кабаке не бывал никто, даже днем и с предками. Ни отпускающий усики, экономный модник Короленко, ни рыхловатый, похожий на Маяковского и Басилашвили, полукровка Мертвоглядов- Мертвоглы, ни даже, вернее тем более, кадет профтехучилища, Саша Кунц, средний из трех братьев, ни капли не похожих друг на друга. Один бас-гитарист Зэлк любит вспоминать, как ему подавали помидоры с тертым сыром. Кстати, директор бакланства, куда воткнул свой рабочий копчик Кунц - никто иной, как мутнейший папа "Армянского Карузо".

В дворовом воздухе стоял беспокойный, под стать темноте холодок, который так просто не уйдет. Погода располагала к соответственным поступкам. Когда пропадает вдруг из архива картотека осведомителей гестапо, а следом за ней начинают исчезать и перенесшие оккупацию свидетели. Возвращение агента Бережного. Волки прошли мостом Преображенского и раскопали его могилу в ночь Дня всех Святых. Elvis regressa, как успели отметить на Кубе еще в шестидесятом году. Преступник оставляет след, легко заметный в минувшем, но он безнадежно теряется в мареве грядущего. Будущее - не место для возмездия. На это способны уповать одни овечьи мозги жертв.

Тех, кому посчастливилось привлечь внимание к своей особе пестрым и крикливым летом, с наступлением более строгого сезона начинают посещать нехорошие опасения.

Погода располагала к риску и жестокости, сулила аскетичную безнаказанность. О ней можно было бы сказать словами Азизяна, потому, что никто не скажет лучше: "Осень настала,

лето пердеть перестало..."

Из подъезда, освещенного лампочкой, не тронутой суеверными хулиганами вышел во внешние сумерки высокий подросток. Он был одет в румынский плащ цвета какао. В его походке, в том, как он дрыгал при ходьбе коленками было нечто музыкально-гротескное. В руке у него было мусорное ведро - он направлялся к помойке.

"Мертвоглядов, - отметил он, искоса приглядываясь, - Так... и Кунц".

Кунц... Какова причина... Почему Кунц, но не этот, дворовой, а одноклассник, позавчера у протезного Трифонова... Шел урок черчения, Гарриман сидел параллельно Кунцу и Тыкве, за предпоследней партой и показывал Ане Малкут, по прозвищу, естественно, Малкина старый, потрепанный выпуск немецкого журнальчика "Рор".

По мере того, как в иллюстрациях наводили шмон, цена издания падала, и Гарри в конце концов срубил его у Толи Седовца, кажется за пятеру. Там были девочки - Тамара, Роза, Рая, точнее - Марша Хант, Мэри Хопкин и стриженая под мальчика Тара Кинг. Давно сгинуло кому-то под стекло цветное, на две страницы фото - битлзы, как те "усатые грузины, что ждут давным-давно" сидят в комнате, и видно, что смеются над новейшей протеже Маккартни рыжеволосой Мэри Хопкин. Большая статья "Der agressive rock" - три образчика: самая громкая группа Blue cheer, самая радикальная Dave Peel & The Lower eastside, и самая свирепая МС 5. Герой репортажа в цвете был похожий на чурку Питер Сарстэд, автор шлягеров "Я - собор" и "Моя обезьянка - джанки". Календарь-биография "нежного садовника любви" (так его окрестил Жак Брель) Адамо. Страничка, посвященная группе Steppenwolf. Европейская психоакустика в лице Krokodil, цыганский хард-рок на три рыла, детище братьев Гурвиц, группа Gun. Остальное успели повыдергивать те, в чьих руках журнальчик успел побывать до того, как попал в портфель Толи Седовца, который симпатизирует Азизяну, хотя они вместе и не лежали. Навели шмон, а когда-то это был толстый и сочный, как бифштекс с кровью номер. Обложка еще сверкала, когда Вовка Фирер впервые вынимал его из газеты с памфлетом "Путь предательства". Про Солженицына.

И все. Как выражается Тыква - "сон улетучился". Тяжелые и тупые тапиры, и дочери советских офицеров быстрее выучат, кто такой Рильке, или как по-еврейски будет "здесь не але", чем станут сберегать ценные фото и сведения об Адамо или Мэри Хопкин. Их уж и не помнит толком никто. Они, с определенного возраста, все якобы сами себе Адамо, побирушки несчастные. И Мэри Хопкин ихних мы видели - несмотря на две вечно разинутые глотки - upthere, downthere - петь не умеют совершенно. Фальшивят даже свою заветную молитву: "Приди ко мне, я одарю тебя слюной, мочою, потом, и отцовскою улыбкой".

- Таково было содержание "Рор"...

- Шо ви сказали?

- Поп!

- Срака... (поразмыслив) Там, блядь, не срака, а унитаз. Очко! - драматургия Азизяна без искажений и прикрас.

Трифонов - старик в коричневой сорочке, с лошадиным лицом, и глазами человека, который в молодости перенес ампутацию, чувствовал себя плохо. Несмотря на жертвы и подвиги. Что жертвы! Если бы им сберегли жизнь, то у таблоидов с нипелями и яйцами тиражи были бы на пару миллионов больше, а у газетины с намеком на свастику прибавилось бы сотни две читателей из числа свиней и лис. Трифонов явно догадывался о чем-то таком, чего так и не понял немецкий болван, простреливший ему ногу тридцать лет назад. Старый чертежник видел, чьи чувствительные к поцелуям шкуры он спас, и куда эти шкуры дружненько в последнее время засобирались. Ага! Похожий на Алека Гиннеса учитель рисования почти не чудил, он вообще последнее время чудил мало. С пришествием на эстраду нового поколения сатириков смех был незаметно превращен в обязанность.

Урок протекал спокойно. Вдруг Кунц и Тыква синхронно, точно эрекция в кривоватом зеркале, повскакали со стульев и обменялись ударами по хавальнику, от которых их полудетские личики, и без того румяные, раскраснелись еще больше. Тыква нанес только два, а Кунц успел ебнуть три раза. Он послал Тыкву в моральный нокаут. Тыква схватился за фэйс; до мутации черепного лба - его еще можно было закрыть двумя растопыренными пятернями, рухнул обратно на сраку, сложил на парте руки и пустил слезу, при этом его плечи шевелились, как у наркокурьера Лорри Мура в кинофильме "Попутного ветра, Синяя Птица!"

"Плачет!", - злорадно прошелестели дети. Возможно, Гарриману это и померещилось, он был чересчур взволнован развитием Ани, которая с каждым учебным годом делалась все приятней и понятнее - ее острым чувственным носом, пунцовыми щеками, пушистыми ресницами и блеском густых волос без намека на афро-кучери... Но! Пуговичная, не хипповая мотня Тыквиных штанов была расстегнута! А Кунц не скрывает, что регулярно "подсекает" за купанием своей жирной сестры. Живет он не настолько далеко, чтобы полениться растлить нарцисса Тыкву. Практически на одной площадке.

"Да-а! Кунц, Шульц энд яйца", - усмехается Гарриман, хлопая ладонью по днищу ведра, чтобы вывалилась прокладка из газеты. Он тотчас же вспоминает эластик Аниной жопки, и ему очень хочется одевать Аню, как заправскую глэм-куколку Мэри Озмонд, zum beispiel. Но ради этого необходимо наебать столько инстанций! Правительство УССР - раз, клиентуру КГБ - два, а оно вон, под боком. Красногвардейская, 33.

"Это здание давно пора на хуй снести!", - выпалил однажды на весь вагон подверженный амоку бес поэзии Азизян.

"Где деньги взять...", - успел пропеть по-русски слова песни "Леди Мадонна" Эмиль Горовец, прежде чем юркнуть в люк на Запад. Будем надеяться, что шелк его шестиугольного парашюта будет достаточно крепок, чтобы обеспечить тенору мягкую посадку в свободном мире. Обычно об этом певце отзываются скупо и пренебрежительно, и такое отношение как-то не сходится с запиленными до седины его пластинками: семь-восемь лет назад они были музыкой гулянок номер один. Горовца, на что бы он ни покушался - "A hard day\'s night" битлзов, или еврейскую песню "Кузина", не спутаешь ни с кем! Почему-то этого уникального певца никто по-настоящему не ценил, и вспоминают исключительно в связи с какими-то подозрительно одинаковыми сведениями о судьбе советских граждан в эмиграции. Этот повесился. Та поет в сомнительном кабаке. А инюрколлегия, тем временем, обращается через газету "Известия" к "родственникам Михаила Жидовника, умершего в Монреале, матерью которого была Маргарита Олияр".

Впрочем те, кто только и делают, что кривятся и отмахиваются, когда им втолковывают, что основная задача западной демократии, это избавление от уголовной ответственности наиболее выраженных особей двух меньшинств - расового и сексуального, не оценят "Кузину", пока авианосец с таким названием не опрыскает поросячьей мочою под газом их огороды.

Подойду вон к тем животным - они, правда, хуй поют, и неизвестно когда повесятся, или эмигрируют за ширму для жидов и питуриков. Народец "за-що" упрям, недоверчив, мелочен и склонен к истерике, особенно если потрогать, а потом сделать больно его яйцам на уроке черчения. "Чертеж - язык техники" - недаром сказал Ильич.

Аня похожа на Джильолу Чинкветти. Песню этой цветущей итальянки, с коротким названием "Si" можно услышать в эфире каждые два-три часа. По- немецки и по-французски в придачу.

Дурной сон надо залить. Анины соски надо лизнуть. Из всех Роллингов, Гарриман выяснял, ей нравится Брайен Джонс. Понравится и это. Должна оценить. Вопрос - где и когда?

"Вот Кунц - плод вожделения тех, кто на заводе, косточка у него рабочая, а вот Мертвоглядов, сын культурных родителей - тех, что знают, под какую вазу какую салфетку можно, а под какую нельзя", - бормочет Гарриман. Он без энтузиазма приближается к столику, воткнутому в почву, точно квадратный зонтик ненормального. Интересно, какие морские коньки плавают в перекошенных банках их голов?

-О-о, Гарри! - двусмысленно приветствует появление четвертого всадника Апокалипсиса знаменитый пиздострадатель Короленко, - сейчас ты подтвердишь!

-Шо именно я должен подтвердить? - озабоченно спрашивает Гарриман, но ставит видавшее виды цинковое ведро на скамейку, рядом с ногою Кунца, обутой в советский башмак на небольшой платформе.

-Шо у тебя есть запись, где негритянка сосет у гитариста прямо на сцене! - взволнованно уточняет Короленко, вытягивая из коричневого трикотажа горло с кадыком. Судя по тому, как он возбужден, либо у него, как выражаются в брошюрах, эрекция, либо здесь пахнет пари.

-Есть такая. Это Айк и Тина Тернер. Гарриман не брешет, потому что видит в интересе этого мыслящего пролетария свой хлеб, а вернее, его четкую фата моргану.

Лемуры - экономный народец. Бережливость у них в жилах - тех, что подобно дикому винограду опутывают ихние хуйки, аршинные шеи, цепкие, будто на шарнирах, ручищи работяг и рыболовов. Экономность попала в кровь лемуров с военных лет, с послевоенного дефицита, позорной оттепели Хрущева, когда они давились пирожками с горохом, а поспешно реабилитированные вредители перли в Москву к своим каминам и талмудам по семиотике. Хрущева ненавидят; до сего времени можно подслушать и выучить частушки типа:

Ты выходишь на орбиту - захвати с собой Никиту

И на радость всей стране за хер выбрось, на Луне.

Или:

На мосту лежит гитара, а на ней написано -

Под мостом ебут Хрущева, пидораса лысого.

Так в чем же именно Гарриман свой хлеб увидал? Да в том, что они, возможно, пожелают переписать концерт Тины и Айка, как нечто наподобие секс-музыки. Где-то рубля по два, потому что это будет уже с ленты, а не с пласта. Однако, вероятность такого гусарства со стороны этих скучных типов была так иллюзорна, словно брызги сиропа на мороженом. Призрачна, как вон тот опустевший скворечник, приколоченный к стволу тополя, и поднявшийся вместе с ростом дерева до готических окон четвертого этажа, где время от времени возникает хитчкоковский силуэт Лифаря, собирателя порно.

- Ну! Шо я тебе говорил! - торжествует Короленко, по прозвищу Коры, и спрыгнув со стола начинает ходить вокруг Мертвоглядова, пританцовывая, словно артропод-богомол. Но вскоре Мертвоглядова осеняет - он, дергая головой, точно это лягушачья лапка под током, придвигает вплотную к Гарриману свое в крупных бусинах лицо амфибии-полукровки, спрашивает срывающимся голосом:

-Сколько? Сколько она это делает?

"Блядь, таким тоном разговаривают одни москвичи", отмечает Гарриман, и отстраняясь от царства мертвоглядовских очей и губ, спокойно отвечает:

- Что значит "сколько"? Ну есть там такой момент в одном месте, правда сама вещь довольно длинная - "I\'ve been loving you too long", минут семь с половиной.

"And the forest shall echo with laughter", - припоминает Гарриман фразу, что долетела до его острых ушей вон из того окна, закрытого в ту пору листвою тополиных верхушек. На подоконнике стоял "Днепр-14". Теперь, когда ветви оголены, видно, что за окном нет ничего волшебного, даже свет не горит, но фраза все равно бывает слышна. Она отпечаталась в его памяти потому, что он услышал ее именно оттуда, как будто десять тысяч лет назад. Каким был этот край в те времена?.. В той квартире живет альпинист Финштейн, ему по возрасту полагается любить Лед Зеппелин.

-Идиот! - подлетает к Гарриману Короленко, и со злобой хлопает его ладонью в бок. - Я ж ему сказал, что восемьдесят!

-Так долго, Коры, диски не играют, - парирует, занятый воспоминанием о "Лестнице в небо" Гарриман, - Даже если там сосут. Он достает из плаща сигарету "Флуераш" и закуривает ее от спички.

В полуденном зное бесконечных и безрадостных летних каникул, в обезлюдевшем на воскресенье дворе - "And the forest shall echo with laughter."

От этого безлюдия и собственного малолетства на него, случалось, нападало такое отчаяние, такая пустота, что он мог сидеть, точно контуженный немец возле своего танка, без мыслей, без слов. К счастью, с годами это прошло, и мысль о том, что похожее состояние мучит кого-то помладше не порождает в его душе сострадания.

-А фо, и американские не играют? - подает голос далекий от поп-музыки Кунц, знающий только Дина Рида. Только потому, что нетипичный американец снялся на цветное фото для еженедельника "Украина", с шестирублевой гитаркой в ухоженных руках. Вместо "ш" Кунц произносит "ф" - "а фо?"

-И американские, Саня, - говорит Гарри, выпускает почти невидимый дым своей первой за день сигареты. - А под шо вы спорили?

Короленко стреляет озорными глазками - копия Голохвостый, из комедии "За двумя зайцами": "Под две бутылочки "Котнари". Здесь бы их и раздушили."

Два раза по 3.40 - это 6.80, сложил в уме Гарриман. Да. Жаль. Это стоит. Заранее надо договариваться.

Короленко действительно похож на двух популярных артистов кино - Борисова и Бурляева. Но он выше ростом их обоих. Короленко мечтает о карьере официанта, и возможно, за годы хождения с подносами, каркас его мумии и подсядет, а пока что - он выше.

В телефильме "Кража" играют оба, причем, если Борисов не великан, то Коля Бурляев попросту лилипут, не крупнее Джеймса Брауна. Впрочем, не считая последних четырех слов, все это мнение не Гарримана. Он полностью его подслушал из разговора двух баб с выщипанными бровями - на именинах у Кузины. Если честно, Гарриман вообще не имеет понятия, как выглядят и Бурляев, и Борисов, зато фоток Джеймса Брауна - их есть у него! О нем можно определенно сказать, что он готов повесить на стенку портрет негра. Что среди лемуров в, общем-то, не принято. Возможно, поэтому все его прозвища нарочито американские: Гарриман, Трумэн, и новейшее - Джипси Джокер.

Джипси Джокер озабоченно смотрит в проем между домами, тот, что выходит прямо на проспект. В кармане румынского плаща... Покупку плаща ему навязал Зэлк-басист. Своим бурчанием: "Когда ты уже прекратишь тягать этот жидовский самопал?". Он имел в виду нормальный черный куртец из phoney-leather, купленный Джокером по дешевке - всего за пару чирикманов у Якова. Яков - вылитый Гарри Зэйн, бас-гитарист группы Урия Гипп. Похож и патлами, и грустными глазами. Зэйн, говорят, ушел недавно в мир иной. Толи током ебануло, толи тут снова замешаны наркотики. Без них на Западе не может обойтись не один фраер. Плюс, если здесь, у нас, среди славян, молдаван, иногда узбеков Очколаз - всего лишь необычная фамилия, то там, за границей, кажется все, кроме Тома Джонса и Азнавура, просаживают друг дружку в дупло, по крайней мере такой у них вид на " шкурах" от пластов и других портретах.

Цвет макинтоша "Бухарест" напоминает кофе с молоком в буфете гостиницы "Днепр-2", где круглый год и круглосуточно можно бухнуть, если зимой - в тепле, а если летом - то в прохладе. Джокер находит двушку, просит, чтобы постерегли его ведро, и пиздует на проспект позвонить из автомата.

Машины снуют, но не очень быстро. Проплывает белый "Икарус" с черной гармошкой посередине - это как раз тот маршрут, что останавливается у дома политпросвещения, совсем рядом от оазиса "Днепр-2".

Гарриман внимательно осматривает асфальт под ногами, и только потом набирает номер другого района.

-Пригласите, пожалуйста, Нину, - просит он поставленным баритоном, чуть-чуть похоже на грузина.

-Ниночка гуляет с подругой, ее сейчас нет дома, - отвечает бабушка.

Повешенная на место трубка оттягивает рычажок, как плоская грудь школьника чудесные груди Ани Малкут, если к ним прижаться, танцуя медленный танец, скажем, под этот блюз Blood, Sweat and Tears, который узнают все, кто его хотя бы раз услышал.

Собственно, Джокер звонил, чтобы поблагодарить Нэнси - Войну миров за портретик Чарлза Мэнсона. Его напечатали на последней странице польского журнала "Экран". Такие вещи продают только в киоске "Интуриста". Джокер уже успел его оттуда вырезать и вставить в круглый значок, на место кадрика из плебейской мультипликации "Ну, погоди!"

Трубка виснет, как дохлый кот, однако в гнездо возврата ничего не падает. Расстроенный Гарри закуривает вторую "Флуераш", делает глубокую затяжку, как будто это brown dirt marijuana, выпускает дым в сторону манекенов за витриной универмага. Где-то там находится логово Виктории Слюсар. Some dish. Один дядя в Канаде, другой в Австралии. Третий дядя погиб под Сталинградом. Говорят, что рядом с домом сержанта Павлова, подхватили его арийскую душу валькирии... Виктория буквально дымится шиком и богохульством. Диски, связи, нетипичный для советских девушек деловитый сексапил. Не наш человек.

И в табачное облако, точно психоделическое видение мурзы, вкатывает кремовый мерседес-бенц 30-х годов. С некоторых пор он стал появляться, словно призрак замка Моррисвиль, на проспекте Мотор-сити. Настоящая старая модель. For ladies only.

Гарриман знает этих фраеров. Они все одного с Зэлком года, работают под богему, то есть под хуйлыгу из повести Альбера Камюса "Посторонний". Которым у нас вход якобы воспрещен, а в действительности фарцуют джинсами. В женской уборной за универмагом "Мемфис" можно купить даже вибратор. У вонючих поляков - так утверждает Азизян.

Гарриман пробовал читать этого Камюса. Дойдя до места, где французская соска обнимает ногами в морской воде сиротку Мерсо, и тот "снова ее захотел", Гарриман махнул рукой, захлопнул книгу, и отнес ее скифского вида библиотекарю. Похвалил мысленно ее бронзовые плечи в махровой майке, и потопал домой слушать последний альбом Эмерсон, Лейк энд Палмер. Другая вещь того же автора "Падение" показалась ему еще большим говном.

Мерседес с откинутым, невзирая на осеннюю прохладу верхом, медленно колесил по асфальту - три товарища не торопились. Они снимали падких на экзотику городских чудох, из числа тех, что стоят, как последние елки, голосуя, вдоль трассы Кушугум - Лос-Анжелес. В расчете на шоферов, которым вечно не хватает романтики на букву "п".

Баранку вертел коротышка в летчицком шлемофоне. Это, собственно, и был владелец машины - Вадик Островатый, похожий на одного из Beach boy\'s. Справа от него сидел бортмеханик в кожаной куртке на меху - молодой автоинженер и джинсовый магнат Сеня Безант. Сэмэн, who sold the world. Наименее говнистый из всей компании. На заднем сидении разлеглось какое-то договязое хуйло (с баштана) - видимо нужный им человек. Гарри его знать не знал и впервые видел.

Откуда он взял, что Сеня-джинсовик наименее говнист? Толстоватый украинец, с живыми, как у Винокура глазами, был любитель поэзии, типа Цветаевой, и другого буквенного мусора и шума. Их познакомил, конечно, Зэлк, с которым Безант почему-то считался. Ну и тягали они его в бункер под гаражом. Чтобы Гарри попел им под гитару. Разумеется, там и покиривали, и девочки там были "Тамара, Роза, Рая"... но все они прилезли со взрослыми козлами-осеменителями.

Выпивали много, но без особой закуски. Кавалеры были не то чтобы приблатненные, а какие-то диковатые. Нервные, как военопленные. Чувихи - широкомордые, казались старше своего стажа. Под земляным потолком они сидели, точно на мешках с картофелем в кузове грузовика.

Гарриман улавливал их скованность, и поэтому не стеснялся. Стареющие дураки, как всегда, в погоне за легкой пиздой, попали в вагон для некурящих, каждый из них неловко скрывал, что чувствует жопой подливку не в своей тарелке. Видимо дома у тех сердцеедов ситуация была совсем несносная. Довоенные предки с любимой песней типа "Бухенвальдский набат". Бабушка, shakin\'all over от воспоминаний о ночных расстрелах цыган. Эрекция в подобном окружении - четкий сигнал бежать, куда глаза глядят.

Гитарка была не очень удобная. Джипси Джокер, не торопясь, исполнял классический репертуар Кости Беляева, кое-что из старых вещей Трини Лопеса, Поля Анки, что конечно, в эпоху "По волне моей памяти", отступничества Саддата, которыми, как известно, не рождаются, выглядело как полнейший анахронизм. Тем более изо рта школьника. Ведь Джокер даже не спешил получить паспорт. Зачем?

Фраера смотрели волком. Хуны - "всэ тры" продавщицы "Детского мира" (представляете, какой там склад игрушек?) уходили, карабкаясь по лесенке, помочиться на поверхность земли. Зэлк конфузился, заливая сливу, пока не отнял у Гарри гитару и не проваравил что-то, как выражаются русские прозаики "доселе неслыханное":

"Кабакам нужны девки свежие!

Похоронке нужны хлопцы чистые!

Посылаю тебе хлопца чистого,

Посади его на цепь звонкую..."

Жаль, что докончить ему не дали. Хотя он и уверял, что это песня посвящается пограничникам, погибшим на полуострове Даманский.

С матом, без мата. Какая разница, то и другое - концы одного шнурка в модном ботинке, скрывающем потную лапу. И тот, кто старательно избегает матюгни, всегда себя этим выдает.

Второго приглашения в гости к тем кротам-автолюбителям теперь придется ожидать долго. Народец "за що" большой любитель норы рыть. Общее хобби роднит его с героями коротеньких рассказиков еще одного любимца хозяев гаража - Йозефа Кафки. Кроме того, этот житель Мадагаскара - однофамилец колпачков для женщин. Они лежат под стеклом в аптеках и похожи на каски немецких зольдат-лилипутов. Азизян почему-то напевает, глядя на противозачаточные средства:

"Ай, Баку, джан-Баку

Ай, Гюль-джан Баку".

А что? У Флиппера в классе учится всеми уважамый, даже приблатненный лилипут; не гном, а именно пигмей - Алик Шмаго, по кличке Кинг! Вот на его курчавую головку вполне бы налез такой колпачок. Проблема найти еще и эсэсовский мундирчик размером на мартышку.

В прокопанных под девятиэтажками норах народец "за що" скрывает свои консервации, картофель и лук. Им непременно нужно что-нибудь "заховать", иначе их рожи не сложатся в гримасу тупого и хитрого, как у любителей Пинк Флойд, довольства.

Три товарища вырыли в гараже целый бардак. Гараж! Если бы это слово впервые появилось здесь, как название фильма на афише! Лемуры обязательно прочитали бы его с ударением на первом слоге - "Гараж". Разве не так произносили недавно "Скарамуш", или "Картуш". А начитанный лемур-старейшина, если понадобится, охотно подтвердит, что так звали атамана каких-нибудь опрышков, или гайдуков.

Вероятность такого прочтения была бы еще больше, если б аборигены Мотор-Сити не изведали всех достоинств колеса, то есть не ездили бы на машинах, а летали, как фазаны, по воздуху.

Между прочим, как раз в этом красно-черном строении проживает барышня Аня Малкут, со всею своей трудовою семьей. Ее дядька, похожий на Белу Лугоши, литейщик Наум, по словам Кунца, метал здесь в лестничный проем рыги. На октябрьские, что ли. Веселые люди. И что характерно, Ане откуда-то известны песенки "Магаданцев", Гриши Бальбера и Кости Беляева, которого в этих краях зачем-то называют Бродским! Высоцкий есть? - Есть. А Бродский?.. В отличии от начитанных мартышек в претенциозном мерседесе. Из их яичек в дальнейшем и повылупится поколение заек, заглушающих вонец дезиками, и способных только хвалить все подряд, то есть не ценить ничего.

Иногда, прямо во время урока, Гарриман и Аня напевают вполголоса на задней парте:

"Костер давно погас, а ты все слушаешь,

Ночное облако скрыло луну.

Я расскажу тебе, как жил с цыганами

И как ушел от них, и почему."

В девичьем, очень здоровом лице этой девочки можно разглядеть несколько поколений честных тружеников, не способных на подлость ни по отношению к ближнему, ни к Империи, не унизивших звание советского гражданина ни в малом, ни в великом, и равнодушных к одежде затравленных масс Америки - джинсам.

В кабине Яшиной "антилопы-гну" она, конечно, не окажется, скорее в кабине подъемного крана, или за рулем троллейбуса. С такою нежной кожей...

"Обо всем этом ей надо рассказать. Все это надо с нею как-нибудь обсудить", - волнуется Гарриман, сердито обстреливая взглядом проезжую часть. Он отшвыривает окурок жестом гангстера из кинофильма "Жил-был полицейский" и возвращается во двор. Прошло всего пять минут.

Но за эти пять минут успел испариться вместе с бакенбардами Кунц. Пошел смотреть домой какой-то фильм. В телевизоре кино - хоть смотри, хоть пей вино! Можешь даже покурить и щей покушать.

Остались двое. Гарриман предлагает им пойти "за сарай" - al fresco на оштукатуренной стене бывшего "облпроекта". Когда-то рядом с этим особнячком избушка стояла, в избушке горел огонек. Говорили, что там проживает с дочерью Бешеный. Память не сохранила о нем ничего, кроме клички-фамилии. Она и вспыхивает иногда, точно испорченная неоновая надпись через дорогу:

Б

Е

Ш

Е

Н

Ы

Й

За сараями, то есть уже за гаражами тоже никого нет. Лампочка над общим верстаком не светит. Должно быть, ее выкручивают и убирают под замок.

Прошлой зимой черт дернул Джокера изобразить на уроке биологии, что бы вы думали - половой акт. По фотографии, что показал ему мельком мальчик Женя Лобковец. В дальнейшем он повесился. Подглядывать в реальной жизни Джокеру было не за кем, и он запомнил только ножищу хуны, закинутую на плечо штрыка. Так вот, что они имеют ввиду, когда поют: "Put your head on my shoulder"! Гарриман сделал зарисовку по памяти, и показал ее Наташе Удвох. Та мгновенно ощерила лисью морду, хапнула порно, и на большой перемене отволокла картинку, не скрывая шадэнфройде - классному руководителю Юхимович. Гарриман настроился на худшее. Снисхождения от этого молодящегося блядва в шиньоне ожидать было нельзя.

И тогда молодой художник решил заболеть. Пил, как дурак, стаканами холодную воду, стоял в ванной комнате на цементном полу босой, потом долго слоны слонял по двору без шарфа и шапки. Когда того потребовал мочевой пузырь - заглянул за гаражи. Шо же он там увидел? "Пир нищих". Верстак ломился от бутылок с "мулякой", как в фильме ужасов. Оргия живых мертвецов-алкоголиков. Домашний тиран и басист-неудачник Зэлк занимался любимым делом - бухал на улице. Мрачное существо по прозвищу Патэр, без лишних слов составляло ему компанию. Зэлк протянул пол-литру грустному от собственной неосторожности Джокеру. Тот отказался - мол, мне сейчас не до этого. Потом Зэлк напиздит Шульцу, что Джокер очканулся выпивать, потому, что еще шнурок, что якобы, его перепугал, двигая париком в полумраке Патэр, и тому подобный вздор. Шульц злорадстововал.

Однако дьявол судил иначе, потому что ему были нужны здоровые курсанты. Конечно, Джокер не простудился, и утром, совсем угрюмый поплелся в проклятую школу. Там, как ни странно, никто не торопился его разоблачать. Правда, уже где-то месяц спустя остановит его в конце классного часа жирная Юхимец, и многозначительно процедит: "А все твои рисунки, Самойлов, у меня, понятно? У меня."

Короленко берет из рук Мертвоглядова свернутую мухобойкой газету, явно спизженную из ящика какого-нибудь еврея, вычисленного ими по указателю жильцов. Воистину гестаповское нововведение эти указатели. Быть может, в этот раз пострадал Каганчик, а может и всегда хлопотливый общественник Бельфигор, или стремящийся в Израиль доктор Азриэли.

Гарриман поджигает газету зажигалкой "Ронсон" - той, что дала ему на время Нэнси-Война миров. Западная вещица похожа на велосипед без колесиков. Пламя быстро разгорается и озаряет стену. Молодые люди с жадностью любуются физиономией Фантомаса в обрамлении матерных слов и свастик, прорисованных глубоко и старательно.

Этому портрету почти десять лет (значит те, кто их досиживает, скоро выйдут, станут сапожничать и шпилить в картишки уже на воле), но он не утратил с годами ни крупицы своего малопонятного мелюзге магнетизма. Напротив, образ на стене сделался еще более привлекательным, как изображения Сталина и Гитлера, как старые группы, игравшие в начале 60-х big beat, и записи старого блатняка под гитару. Гримаски снующих по экрану давно истлевших дамочек, вроде Ляли-Лилит в "Гадюке". Колдовским путем они то и дело погружают ваш хуй в огненный бархат, ножны вожделения. Кап, кап, кап... Тихо шипит пропитанная мочою бумага. Факела долго горят только в кино.

Летом 67-го, когда за Океаном, на самом загривке Левиафана куражилось "Summer of love", здесь, здоровые лемуры его полностью проигнорировали.

Сердца пацанов покорил тот, кто уложил в зеленый чемодан сладкий труп леди Бельтан. Их кумиром стал не гнида-хиппи в цветуечках, а злодей FANTOMAS - кровавый глаз! Антигерой, которого ждали. Разгромил "силы" добра. Блицкриг ненависти. Встречали чем? Хлебом-солью! Мицняком да булгартабаком.

Изверг и еретик, клоун и урод, бросающий вызов законам и морали людишек, угрожал лордам и завмагам голосом денди Владимира Дружникова. И хохотал с сардонической злобой, когда выполнял обещанное. Однако те, кто переступил людской закон не на экране, оказались за решеткой, оставив на воле свои HATE LETTERS IN THE SLIME. Фантомас не пришел им на помощь, не пересек границу дозволенного, как это попытался сделать за четверть века Адольф.

Жирно прочерченный зеленый лик снова сливается с темным фоном стены - мимикрирует до лучших времен.

Краденый печатный орган догорает в руке коварного и непредсказуемого Короленко. Гарриман жалеет, что сверкал при нем, как идиот, диковинной зажигалкой. Незаметно он убирает "Ронсон" в карман штанов. От греха подальше. Но что есть грех? Странное дело - Джокер симпатизирует нацизму, причем его "ужасные" стороны не вызывают у него запланированного ужаса; но совершенно не завидует и не бесится при виде евреев. И вынужден скрывать обе эти симпатии. А комсомолец Короленко пакостит таким же, как он, советским людям, и гордится своими проделками. А пока что пионер Кунц проявляет отчетливый интерес к еще одному меньшинству, находящему небезвыгодным считать себя угнетенным. Впрочем, свойство меньшинств - расти в числе, сохраняя чувство исключительности. Чем безнадежнее линяет, утрачивая свой цвет и упругость материя большинства, тем ярче горит ярлычок-этикетка "расы господ".

Все кругом темнят. И в сумерках всеобщего помрачения откуда-то из ГДР, где разлагается, отсасывается немецкими питуриками западная группа войск, возвращаются вот таких размеров полутритоны-"полушкряки", как Мертвоглядов. Который тоже только что помочился своим бородавчатым хоботом, и уставился, не моргая, на собачий ящик, вибрируя жабрами оттопыренных щек.

-Сколько ж их на самом деле было? - вслух размышляет Короленко, хотя в печати уже не раз отвечали на этот вопрос, - Серий "Фантомаса"?

Наименее тупой из всех дворовых подростков хорошо помнит, как Гарриман когда-то в течении трех дней водил за нос целый шобляк бакланов, сочиняя на ходу четвертую и пятые серии. Делал он это настолько увлекательно, что те кугуты до самого конца так и не смогли его разоблачить.

Обиталелей этого двора наебать нетрудно, как и любого другого рабочего гнезда, плохо другое - на них ведь ничего не заработаешь пропагандой того, что нравится тебе самому. В этих клетях, в отличии от разбойно-романтической слободки не поют - шипят, и то, не как змеи, а скорее, как детская клизма. В основном здесь можно встретить лысых и плешивых, но не благородно, как Шарль Азнавур или Челик, а совсем иначе. Полысевшие от обыденных забот, от суеверной боязни последствий онанизма, которая табунами загоняет их в газовую камеру Дворца бракосочетаний, как гнала в море Джона Сильвера его чернокожая супруга.

Лева Шульц отрастил было роскошную "афро", но когда! Когда попал под машину и полгода пролежал в гипсе. Нашел время похипповать! Сняли гипс, и Леву тут же отправили в "перукарню", где его по новой облысили. Не дорогая ли это цена за возможность носить патлы - перелом ноги? Вопрос риторический. Вот начинает обрастать далекий от поп-музыки Кунц, но это он, как говорится, машинально.

Длинные волосы в обычной школе не приветствовались, что закономерно, учитывая их негигиеничность и противный обмен веществ у подростков, от которых и так вечно попахивает. Зато на них не обращают внимания там, куда поступил лемурчик Кунц - в ПТУ! Бакланы имели полное право заявлять: "Вас еще два гола будут в школе за патлы гонять, а у нас - бесплатное питание, потом - бесплатные обувь и роба, и в третьих - не стригут". Поэтому, в начале 70-х по длине волос можно было опознать далеко не богему, не битника, не пихосатаниста, а Его Профтехучилища Баклана!

Вот у кого "будут волосы все распатланы", если послушать Галича в любимой песне Лены Канн - от которой тоже исходил тяжелый духан, пермаригидное зловоние - "Гостиничная пастораль". Благодаря этому факту даже возникло отдельное понятие, спецопределение такое - хиппи боклан. С ударением на "о", как "очко" или "лезгинка-шалако". Запомнили? Применяйте.

-Трудно сказать, - скромно и уклончиво произносит Джокер, стараясь не обострять.

-Старший брат Зарыги, Витька Новокрест, шо служил в Морфлоте, говорит, что в Турции показывали 666 серий, - с подспудным фанатизмом чеканит слова Короленко, отец лжи и разносчик суеверий.

-Хай Мертвоглядов расскажет им по новой тот фильм, про Вампира, что он смотрел в ГДР, если он, конечно, не напиздел.

Что-то Гарриман об этом уже слышал. Какие-то абстракции доходили. Обычно в пересказках подобного рода детали и сюжет оказываются безнадежно погребены во браге вымысла. Когда Гарриману было лет 11 и звали его тогда еще Фриц, Каганчик-младший пошел навстречу малолетке, и побаловал его своей версией "Анжелики - маркизы ангелов". Она была до такой степени несуразной, что даже Гарри- ребенок, освоивший по случаю "Судебную медицину" и "Гигиену женщины" Паппа и Школьника догадался, в чем тут дело. Каганчик воспользовался шансом выплеснуть ему в уши всю свою умозрительную онано-паранойю. Нашел психиатра! Слышал бы своего внука дедушка-конармеец, достойный пера Бабеля и фронтовой шофер.

Мертвоглядов реагирует без энтузиазма. Видимо, родители не позволяют ему распускать слизистый рецептор насчет их жизни за границей. Пускай это было всего лишь ГДР-овское чистилище между капиталистическим адом и парадизом Леонида Ильича.

Однако, мало помалу его колебания утихают, и по хлопанью мясистых век можно заключить, что Мертвоглядов настраивается, вспоминает подробности, и готов нарушить данное своим предам обещание.

Наконец, он убирает за спину руки, хохлится, как больная птичка и начинает: "Там вначале проходит банкет. Прямо в комнате сцена. Лабает ансамбль - какие-то патлатые чуваки. Танцует классная негритянка. А под одним столом, когда приходят полицейские, то видят, что там на полу чудак долбится с чудачкой, а та, слышишь, спокойно так ест яблоко."

"Восемьдесят минут", - мысленно уточняет Джокер

"...и там, между гостей уже ходит один, он потом окажется главный. У него в медальоне есть пепел Вампира. На другой день он же, в баре, говорит своим кентам: у меня есть порошок. Тот, шо пепел. Все, шо осталось от Вампира. А девки орут: так давайте его оживим. И потом они обратно собираются, уже на кладбище, в старой церкви. И тогда этот тип Джонни собирается... вызывать... Сатану... врубает магнитофон и подговаривает одну молодую бабу, чтобы она дала разрезать себе руку, и перелить кровь в специальный кубок:"

"У директора нашей школы Распиздяя Леонтьевича таких кубков полный кабинет, - продолжает безмолвно комментировать мертвоглядовский рассказ Гарриман, , - недаром мы его говном закидали, тоже как настоящие вурдалаки".

"...а пепел этот тип Джонни уже замешал с кровью и пересыпал в дырку... Не! Он еще читает заклинания, орет так классно, на всю церковь, как будто Гитлер, под страшную музыку. А остальные хипповые чудаки с чудохами, понял, не видят же, что пленка уже закончилась, смоталась, и крутится вхолостую на одном подкассетнике, но музыка! - Мертвоглядов делает важное лицо, - не умолкает".

-Вот-вот, а Короленко подавай восемьдесят минут хуесосанья! - уже в голос вставляет Гарриман.

-Шо-шо? - тотчас же переспрашивает Короленко, оскаливая острые, незапущенные зубы.

-Та это я так, - успокаивает его Гарриман, - без паники, майор Гараж.

"...потом, когда остальные в ужасе разбегаются, перелезают через забор..."

-А ведь многие поприезжали на собственных машинах, - не без сарказма напоминает Короленко, постукивая ногтями по твердой пачке сигарет. Манерность этого старшеклассника не ускользает от внимательного Гарримана; он знает, что Корочки регулярно посещает дамский зал, где ему делают маникюр. Надо бы выяснить степень его близости с Жорой-пидорасом. Давно пора.

"...остается только сам Джонни, и еще та девка, шо дала свою кровь, Из могилы начинает сочиться дым. Потом шото типа креста начинает шататься, а могильная земля ходит ходуном. Наконец из дыма появляется сам Вампир. В плаще. Джонни опускается на колени и Вампир дает ему перстень... с русалкой... а девку Вампир гипнотизирует и кусает за шею..."

-Кто-то клево заорал на весь летний, когда показывали "Ромео и Джульетту", вернее четко так порбазарил, когда Ромка вламывается в морг, то есть в склеп, а зал уже затих: та еби ее, пока тепленькая! - в который раз перебивает Мертвоглядова Короленко. По тону сказанного Гарриман констатирует, что совсем еще недавно романтичный, словно Пьеро, щеголь Короленко охладел к лирике окончательно, и превратился в циничного Арлекина. Конечно, он уже не просто лапает одноклассниц. Как меняется облик юного существа, когда оно осознает, что в Стране Советов не только "кто не работает, тот не ест", но и "кто не дрочит, тот ебется".

От подъезда, где обитает нелюдимый Зэлк бесшумно отделяется, как листок черного календаря, силуэт в кожаном плаще. Он движется по колено в дымке, беззвучными спазмами, и миновав ряд гаражей устремляется к арке меж двух сегментов немецкого дома.

В лабораториях районной поликлиники, при которой тоже есть морг, и даже крематорий, по очереди загораются окна. Зэлк прописан у матери. Она недавно вышла замуж за молдаванина, с котором воевала в одном партизанском отряде.

Фигуру в черном видит только Гарриман, так как Мертвоглядов и Короленко сидят к мусорнику спиной и шарят глазами по окнам квартир, подстерегая появление раздетой бабы. Точно так же мимо Джокера прошел однажды клавишник Сру-ля-ля, только тогда он еще не знал, что это был Сру-ля-ля. И как раз в ту же ночь, в кафе "Маричка" случился пожар. Сам по себе воспламенился электро-орган "Вермона". Быть может, и сейчас тоже прошествовал Сру-ля-ля. Для чего бы ему заходить к Зэлку?.. Просить у него жуткий, обитый кисеею гроб под амортизацию? Но Джокер даже не уверен, есть ли там внутри динамики. Просто бухнуть?.. Или?..

Мертвоглядов пересказывал фильм о Живом Мертвеце еще минут сорок, бормотал, будто под гипнозом. Короленко, глупея на глазах, слушал внимательно - запоминал, чтобы потом пугать вампирами чувих. Гарриман остался неудовлетворен корявой речью Мертвоглы, и пошел к себе.

Отпер старинным ключом дверь, обитую коричневым дермантином, вошел в просторную прихожую. Поставил ведро рядом со стиральной машиной "Ока". Валики из твердой резины, установленные для отжимания мокрых тканей, вполне бы годились и на роль орудия пытки. После которой руки истязуемого уже мало на что оказались бы годны. Думая об этом, Гарриман почему-то всегда обозначал пол жертвы, как женский.

Эмансипация украинских семей начинала раздражать. Похабная формула - "хата в городе и огород в сэли" плодила разложение. Возьмите городскую тварь образца 75-го года - на жопе коттон, подмышки потеют в полиэстер, собачьи опята сосков уже в гипюре, хавальник - под слоем Lancome, и только между ног - все еще вата. Как военная база в Сирии. За которую, кстати, ни цента не берет благородный Хафез Асад, в прошлом ас сирийских ВВС. Того, кто способен рассиропиться от сюжетов подозрительных фото, сделанных в Голливуде, рано или поздно будут хлестать по роже фотографиями, сделанными в Израиле. Цена овощей, выросших благодаря свиной моче... Помидорки, людишки - те и другие должны созреть.

В гротообразной глубине гостиной пиходелически змеился дым от бабушкиной папиросы. Изнутри комнату освещал один экран черно-белого телевизора. Джокер увидел, как на стене тени от острых ногтей стряхнули в керамическую пепельницу (из Рейха) цилиндрический пепел.

Шел хоккей. Наши играли с отвратительными абсолютно всем чехами. Точно так же бабушка смотрела хоккей и десять лет назад, когда еще жив был домашний кот Штюрмер. И чехи-шпикачки были так же, без исключения отвратительны всем, кто в ту пору посещал их дом. Чешские болельщики скандировали свое: "До-Ко-Го-До-Ко-Го!", и бабушка с презрительной, как в немом кино, гримаской, добавляла: "Да до хера твоего!"

Джипси Джокер аккуратно повесил плащ на плечики и прошел, минуя два чулана, через бесконечно длинный коридор к себе, в спальню-кабинет. Включил лампу, уселся на венский стул из Восточной Пруссии. Скрестил руки на его изящной, но жесткой спинке. Задумался.

Человек в черном. Коненчно, то был Сру-ля-ля. Приходил к Зэлку вмазать. Ведь в Понедельник "Маричка" не пашет. Точнее, у музыкантов выходной. А фильм, который пересказывала глупая амфибия Мертвоглядов, называется "Dracula A.D. 1972". В роли графа, конечно, Кристофер Ли, а его вечного противника играет Питер Кушинг. Джокер видел обоих только на фото. Всех, кого видишь на фото, воспринимаются как политики, или родственники.

Сатанизм не сходит со страниц советской печати. "Известия" уделили внимание "Экзорцисту". В "Литературной газете" разоблачают взгляды и методы доктора Ла Вея. Плотно составленная Человеком со Слеклянным Глазом брошюра "Алекс и другие" содержит уйму сведений о серийных убйцах 60-х годов. Отдельная глава отведена Чарлзу Мэнсону. Жуков приводит фрагмент его последнего слова, цитирует песню "I\'m a mechanical man". Не мало. Есть там и портрет. Конечно, интерес к порноматериалам, тоже по-прежнему традиционно велик; имеет место спрос, и даже желание пусть скупо, но платить за черно-белые поебеньки, переснятые со страниц скандинавских изданий.

Но вот уже какой-то юноша, пожелавший сохранить инкогнито, приобрел у Гарримана через Азизяна небольшой плакатик Линды Блэр. Скорее, просто центральный разворот. Цветной. За чирикман. А это значит, что к непросыхающим от семени рукам Азизяна прилипла, как минимум, пятерочка. Итого - пятнарик! Чтобы советский юноша расстался с такою суммой ради девочки, в которую вселился Злой Дух, юношу нужно как следует раздрочить. Ведь это не волосы на ушах отрастить! Это - культ.

Даже многотиражная газета, орган партии, не зажмурилась и поместила описание эпизода, где одержимая Князем Тьмы школьница погружает между ног распятие, и таки им немножко балуется... Мастурбирует! А? Эффектно? Посреди вестей с полей, огородов и ракетодромов. Похоже, очень похоже, что... (Гарриман припоминает правильный глагол) - DEVIL RIDES OUT. С благополучием вас, товарищ Белограй. Заждались.

Кто же он, этот инкогнито? Может, Волкосёров-младший, давняя young love умной и независимой Светы Фрайхайт. Света - дочка австрийского архитектора-антифа (бежал в СССР после аншлюса), и она из немногих, кому Гарриман доверяет. Ну нет, вряд ли это Волкосеров.

Один хуйлыга, будущий педагог из Бердянска что-там варавил, когда они втроем выпивали у Зэлка, будто-бы он посмотрел восьмимилиметровую копию "Экзорциста". Где-то, мол, чуть ли не в общаге у черножопых, на простыне. Сюжет, надо сказать, был описан им подозрительно подробно. Для усиления эффекта, он позволял себе и такие сравнения: "Это, Гарри (знаменитые бельма крупным планом), как если бы ты сейчас зашел в соседнюю комнату и увидел меня в телевизоре, играющим на бас-гитаре у "Песняров"".

В отместку Гарриман напугал его своим давнишним еретическим козырем - легендой о вознесении Гитлера в Валгаллу. Прямо из Рейхстага, на глазах у парализованных хоррором народцев "чо-чо" и "за що", согнанных мировым ростовщичеством ради спасения народца "шё-такоя". Распоясавшийся Джипси Джокер даже обозвал силы союзников "бандами Кагановича", так что у обоих бухих слушателей очи повыскакивали, точно собачьи хуйки из кожаных орбит.

Скорее всего, просто подрос и начал хорошо зарабатывать кто-то из тех мальчиков, что целое лето не вылезали из могил, потревоженных экскаваторами, когда у них в районе прокладывали трубы теплоцентрали. Было раскопано целое кладбище немецких оккупантов.

Обнаружились буквально россыпи человеческих скелетов. Порочные зомби-пионеры солнцепоклонника Чижевского стали пропадать в ямах безвылазно. А похожий на безволосую обезьяну Чижевский, требовал от подвластных ему подростков все новых и новых чудовищных результатов!

Один работник органов, некто Летучая Мышь, намекал даже, что Чижевский, случалось, давал sos будущему министру с такой семитообразной головкой на вертлявой шее. Кликали этого педераста "Анфиса", и его родители уже тогда служили по диполоматической части. Намек на "Анфису" можно отыскать в анонимной пародии на "Ресторанных дюймовочек" Владимира Шандрикова:

Полу-пидор,

Полу-жид,

Полу-дипломатия.

Некоторые школьники пользовались пустыми глазницами арийских черепов для достижения хорроргазма. Per oculum cranialis. "С черепом Мимира Один беседует". Владыкали-елдыкали вотанообразные черепа гитлеровцев, выстреливая малафьею на внутреннюю костяную стенку, точно яичком об церковный купол. Тот фриц, кто не поймал на загорелую под солнцем Скифии шею железный крест, все-таки получил в глаз-очко свой кусок салями. В качестве Sommerhilfe. Но перед этим, почти тридцать лет назад, он получил кусок свинца. Ну чем не сюжет для переписки через КИД - кружок итер-наци-анальной дружбы. Но писать лучше инкогнито.

Кстати, правильно вроде бы "инкогнито", однако, Элис Купер в "No more mr. Nice guy" отчетливо произносит своим ехидно-плаксивым голоском: "I went to church incognito". И Костя Беляев тоже шпарит в куплетах:

"А Буденный и Никита

Жрут мацу, но инкогнито."

Трудно понять, как надо правильно. Скорее всего - как вверху, так и внизу.

Гарриман поднимается со стула, и после недолгих манипуляций устанавливает в комнате замысловатую иллюминацию. Партитура света хранится у него в голове - ясная и фантастическая, как девичье имя его бабушки - Антонина Осиповна Преториус.

На вычурно-устойчивом подзеркальнике, по-обезьяньи свесив экранированый провод, притаился паяльник. Под ним - бархатная салфетка. Она впитала проклятия и вопли своей прежней хозяйки, которую до смерти изнасиловали азиаты, шагнувшие в ее пропащую жизнь прямо с обложки буклета "Untermensch".

Словно бисерная рыбка поблескивает скальпель. Бритва убитого немецкого офицера черна, и подобна пиявке. Флиппер-Лифарь получил за нее особо жесткий материал. Остался доволен, но стал заметно избегать встреч с Гарриманом.

Разобранный радиоприемник Telefunken, тоже трофейный - Гарриман слушает по нему Юрия Осмоловского и "Музыку для танцев", оголил свое смертоносное, когда оно под напряжением, нутро. Лампочки, изготовленные руками воспрянувшего духом народа, холодны. Они остыли, как печи крематория, но стоит только вонзить вилку рожками в гнезда розетки - источника неподвластной ООН, НАТО, и ОблОНО губительной и животворящей энергии электричества, и они зардеются, точно щеки Джульетты в Веронском склепе. Теплом, перерастающим в жар. И свет. Две грани огненной стихии.

Джокер вынимает из кармана брюк "Ронсон" Нэнси-марсианки и прячет вещицу в ящик столика art deco. Там же, в футляре от кольца хранится прядь его младенческих волос. Впрочем, не так давно, он подменил их прядью волос другого младенца, поновее. Но об этом еще никто не знает. Оттуда-же он извлекает довольно неожиданный для двора, где он живет, перстень - львиную голову с крохотным рубином в разинутой пасти. Камень напоминает капельку крови, весьма необходимую в этом старательно составленном натюрморте. Джокер надевает перстень на указательный палец левой руки и снова усаживается верхом, как черт в песне Галича, на стул. Weird.

Магнитофон пора перебирать, почистить окислившиеся контакты, удалить спекшуюся фабричную смазку, впрыснуть нового масла. Аппаратус созрел для профилактики. Японская техника стоит слишком дорого, чтобы дурно обращаться с отечественной.

А откуда, между прочим, возникла легенда о самосожжении японских "магов"? Да от того же пожара в "Маричке". Аппаратуру зачехлили на ночь, кабак заперли, а утром приходят, открывают - а там все сгорело на хуй.

Значит, во тьме ночной, имело место нечто феноменальное до такой степени, что след этого явления в кабацкой архитектонике оказался достоин возгорания и гибели в огне. Словно неспокойный замок в неспокойном замке. Ад, пылающий в аду темном и холодном. Елена Канн, если верить мадам Жакоб превратилась в "женщину, от которой попахивает", потому что у нее во чреве разлагается гомункул-эмбрион, которого она не сумела вытравить. А отец уродца - черный маг Спектор от него отрекся.

Версия о поджоге, как об акции антисоветского подполья "не греет абсолютно" в виду своего полнейшего неправдоподобия. Кабак - не Рейхстаг.

Единственный деликатный способ заставить неблагодарное быдло выказать формальную признательность за бесплатное жилье, обучение, питание, продемонстрировать внешний патриотизм, которого, как покажет дальнейшее, у этих мозгляков-паразитов не было ни на волос их скрюченной волосни - это выйти два раза в году на демонстрацию! И даже такой, предельно необременительный пустяк, многими из их серого числа воспринимается, как якобы зверское вмешательство государства в личную жизнь граждан. А Запад за всем этим следит и поощряет. Не дает захиреть родственным душам по эту сторону Занавеса.

Джокер окинул взглядом портьеры. Иногда они кажутся ему знаменами-хамелеонами, изменившими до лучших времен свои узоры и окраску. И в одно прекрасное утро они колыхнутся, потревоженные воздушным потоком, и заполощутся в распахнутых окнах заре навстречу.

Инструменты тоже ждут. Они ждут, как могут ждать только неодушевленные предметы. Без колебаний коррозии, без деформации и сомнений насчет того, что обещанный день придет, и они выполнят свою роль. Твердо и с блеском сумеют проявить свою глубинную, неприрученную сущность.

Аня М. побывала в комнате у Гарримана только однажды, в четвертом классе, приносила то, что задавали, покуда он болел, кашлял, бредил и завидовал своим неодушевленным соседям по "палате". Тогда, чтобы войти и выйти, ей понадобилась одна и та же дверь.

Наступит день и, наступит час, который никогда не показывают на циферблате черные стрелки, и она придет сюда, чтобы больше уже никогда не возвратиться туда, где ее будут вспоминать и оплакивать. Туда, откуда ей посчастливилось улизнуть на гипнотический зов любви.

"И острый нож блеснул в моей реке... руке... Однажды вечером взгрустнулось что-то мне, я вышел из лесу... Однажды вечером..."

По ту сторону окна, за шторой, от карниза отвалился кусок штукатурки, звонко и резко стукнулся о цинковый подоконник. Молодой человек, сидящий в центре комнаты на венском стуле, не отводя глаз смотрел на распахнутую дверь.

СИМПТОМЫ

Солнечные лучи падали на паркетный пол в прореху между шторами. Вокруг плафона кружила муха. Ещё одна - молча разгуливала между армянскими копчёностями, на подносе. Когда жужжание первой мухи ослабевало, слышалось шипение газированной воды в пустой наполовину пластиковой ёмкости. По полу в гостиной и спальне были разбросаны обложки пластинок. Одна - темнела под зеркалом в неосвещённой прихожей, так что нельзя было прочесть название альбома. Дверь в спальню была отворена - там, вытянув ноги в синих носках, рассматривал натюрморт гостиной хозяин квартиры. Всё произошло за несколько минут, но он понял, что это непоправимо.

***

Покончив с делами раньше обычного, он отправился домой, купил на обратном пути закуску, вспомнив, что у него с приезда Поля-джентльмена осталось две трети виски в шкафу. Пришёл, выпил одним глотком граммов семьдесят. Оживился, решил полюбоваться своей коллекцией пластинок. Принялся доставать их стопками из бельевой тумбочки, соображая на ходу, какую из них стоит поставить первой под иглу отстроенного американского проигрывателя. Когда вдруг, точно сорвал голос, взяв слишком высокую ноту... Он никогда не пел со сцены. Под душем, на кухне, занятый стряпнёй, это случалось, и он всегда готов был в таком случае рассмеяться. Но на этот раз он освежился, тут же нахохлился, замер, ошеломлённый догадкой. Он окончательно понял, что все эти диски ему не нужны. Что он, будучи уверен, вернее приучив себя не задумываться, оказался обманут временем. Оно прошло. А начать лихорадочно от них избавляться, означало выдать своё поражение. Блеф не удался. Как и тот "Блеф", где Челентано.

Большинство артистов на пластинках были итальянцы. Красочные фото на обложках сохраняли дух того времени. Причёски и грим женщин. Джанни Моранди в окошке цифры 6, в легчайших белых брюках, с не очень длинной, для 69-го года, но несбыточно молодёжной, что ли, стрижкой, за которую не стали бы делать замечание в школе, и, тем не менее, она была абсолютно модная. Джанни сидел в профиль за спиной 12-ти песен - все о любви, на фоне лазурного неба. Правдоподобие таково, что кажется, сейчас повеет из окна морским ветром. Блондинка Патти Прaво в брючном костюме. Mina. Milva. Mino Reitano... Какая-то секунда расколола жизнь на две части: сон наяву и мучение. Потому что ещё вчера, ещё сегодня утром он не страдал, яркость образов на обложках не напоминала ему о затёртости и невзрачности собственной персоны. Вот что...

***

Однажды ему довелось присутствовать в ресторане у Игоря Ноздри, когда два каких-то юнца с большим энтузиазмом, пришли и отыграли целое отделение как раз старых итальянских вещей. Один, похожий на гадину - правильно и с темпераментом пел, второй - светловолосый, грамотно играл и точно подпевал. Тогда, в начале 80-х, эти двое словно сошли с экрана или фотокарточек эпохи il mondo beat. Фотокарточки трескаются и желтеют, лица бороздят морщины, черты лиц становятся уродливы, как скрытый под черепом мозг. Волосы светлого, наверное, поседели и уже не ложатся в густую блестящую чёлку поверх чёрных очков, как у Леннона в 65-м году, а чернявый, всего вероятней, полысел, и на висках его курчавится голубиный помёт седины.

Когда молодые люди ушли, Ноздря стал на пороге оркестровки и прислонясь к дверному косяку, сентенциозно промолвил: - Граждане, исполняйте вещи на итальянском! - и дважды кивнув подбородком, добавил - Если, конечно, они у вас есть! Потом лично клавишнику: - Сёрик, храните итальянские мелодии в голове... Если, конечно, она у тебя есть! "В голове... А на хуя тогда талмуд?" - выразил недоумение Цапля.

***

Конверты дисков поблёскивали на солнце - добротные, глянцевитые, сохранившие весь блеск и дендизм... Они валялись поверх паркета, точно клетки хаотических шахмат в неспокойном сне. Чей же диск лежит там - в тёмном коротком коридоре? Фрэд Бонгусто, вспомнил он.

Кафе под навесом у моря Una rotonda sul mare

Наша пластинка играет Il nostro disco cme suona

Двое влюблённых танцуют E due ami ci ballare

Но тебя здесь со мною нет Ma tu non sei gui con me.

Диски на полу. Косвенные улики. Не проглядеть бы симптомы, вот что... Диски на полу... Где он мог подобное видеть? Не недавно, если зрелище ему запомнилось. Потрясло советского мальчика до глубины души. Воротник фирменной рубашки на трёх пуговках вспотел, и запахло духами от шеи, вытянутой в сторону экрана. Ну конечно, в кино! Подросток купил билет, потому что запомнил название. А название запомнил, потому что падчерица чекиста Памирова, лупоглазая поролоновая Патти Прaво подслушала от отца про триста метров вырезанной плёнки "Следствие по делу гражданина вне всяких подозрений". Офицер итальянской полиции со всеми подробностями воспроизводит убийство стюардессы. "Ты только вспомни эти времена, твист, мэдисон..."- говорит он голосом советского дублёра. Кому, кому это интересно сейчас?.. Не то, не то, не то. Продай, продай их к чёртовой матери! Только возраст всучишь в нагрузку...

В то время ему было далеко до двадцати. А сколько лет ему дают сейчас? Тогда ему хотелось выглядеть старше. Сейчас ему хотелось (он был согласен) раствориться в кипятке, как израильский сахаринчик. Флакон с пилюлями ему подарил покойный Мо?рис, окутанный, словно облаком, кошмаром ожирения. Подарил? Подсунул.

Сгореть без дыма. Как портят воздух негры в порнофильмах, где звуки эбни заглушаются звуками фанка, намотанного в этих целях на километры ленты. С педалью Wah-Wah и соло на клавинете, похожее на ковыряние в носу.

Сходить, сходить в психоневродиспансер? Он затянул паузу и не смог усмехнуться. Вместо этого повертел ступнями в синих носках. Пожаловаться в эти дни психиатру всё равно, что искать спасения у батюшки от бесстыжих бесов. Разве это его мнение? Диски его, а мнение постороннее. С минувшего года установилась мода на психоанализ. То есть докторов из дурдома приглашают в хорошие дома успокаивать пожилых дамочек, если те не хотят репатриироваться, и так далее. Дамочки, отвалив квашню, лежат на кушетке и рассказывают бородатому колхознику про "толстого Люлю", как де Фюнес в фильме "Господин Крюшо в Нью-Йорке". Из всех, кто дублировал великого Луи, в живых остался один Глузский. Нет, нет... Мысли, мысли... Глупости, глупости, глупости...

***

"Я бывал у разных докторов"... Когда-то он ненавидел Сичкина, как тот сжимает и разжимает пальцы, скрестив руки за спиной в своём рутинном танце. Хамская мода на одесский акцент, все эти "щё" и "ви" среди людей, с ярко выраженной славянской внешностью. Теперь появление старого артиста на экране вызывало у него усмешку бессилия: "К-какая, в сущности, разница?" Сичкин имеет одинаковое, легко различимое лицо, а он не имеет. Жизнь проходит. Проходит, проходит, прошла. В отверстие раковины. Остаются волосы и пена. Куда больше его раздражают невесть откуда повылезшие поклонники Сичкина. Мол, на Западе, всё чересчур серьёзно. Истинное веселье только здесь, под рубиновой пентаграммой и т. д. Это ж бред! Особенно выделяется один с повадками хищной птицы, убивающей жертву гипнозом. Он тоже собирает пластинки.

***

От птичьего щебета дребезжат стёкла. Птицы летают назойливо, всем своим видом давая понять, что могут влететь в окно. Тревожен их вид. Тревожно на душе. "Кыш! Кыш!" - начал было отгонять их Артемьев. "Кыш мир им ин тухэс, бэ-лёхх!" Ругательство больше напоминало в его устах заклинание. Несмотря на то, что имя его отчима было Марк. Марк Болан. Как больно ему было обнаружить, что блеющий гитараст стал популярен у части советской молодёжи! В отделах грампластинок крутили "Хот лав" - фирма "Мелодия", дозволено цензурой. Он делал вид, что не замечает этой моды. "Что они понимают, жалкие крысы! Это я открыл Ти-Рекс!" Но всякий раз, когда он делал резкое заявление, случалось либо пролетать реактивному самолёту, либо сигналил грузовик, либо слишком сильно шумела листва.

Дурацкому "бэ-лёхх" научил его Нос. Нос, как и все спившиеся скрипачи, евреев не любил. Подобно отцу Неточки Незвановой, он был убеждён, что "жиды" забили все достойные точки: "Смотри, даже в "Махавишну" кто - Джерри Гудман, потом этот, Папа Джон Крич!" Хотя последний был совершенно лысым негром с улыбкой и озорными усиками под Баркашова. "Крич? Негр?! Кричевский - негр?" - Нос загорался и гас. Он погас окончательно вскоре после реабилитации доктора Живаго, до реабилитации Эйхмана он так и не дотерпел. Сердце остановилось, когда он в полнолуние пытался пролезть в форточку частного владения. Голова осталась внутри, а задница - снаружи. С того случая эта форточка слывёт целебной. Желудок, яйца, поясницу - всё лечит, так прямо и говорят. Адрес посёлка...

А кто подсунул Носу Достоевского? Гадина.

***

Нэ бэспокойтэ императора - пускай человек поспит. Сашка устаёт. Сочинения застряли на одной точке, словно утомлённое солнце, которому надоело садиться. Как не устать, если приходится строить сразу две дачи - одну под Москвой, а другую на небесах. Стоп. Стоп. Бама-лама! Бама-лу! Это всё суждения Гадины. Будь он проклят, Гарри-кровожёр.

"Усi ви купа гною, не придатна, навiть для удобрювання - заявляе приставлений до них выкладач на прiдвысько Гарри-кровожёр - Tа я вам пощастило, бо я вмию навiть з гною шлiфувати дiаманти". Как случилось, что он умудрился запомнить, потом напрочь позабыть, внезапно снова с точностью вспомнить этот словесный понос?

Когда-то образом Артемьева был "мужчина волевого типа" - упругий светлый плащ из гладкой кожи с аппликациями тут и там рыжеватого меха, на мускулистой подкладке. Yeah, Daddy, yeah. Поздно. С недавнего времени он начал гордиться сходством с писателем Аксёновым и застенчиво склонял голову, если того показывали по ТВ.

Гадина будет жить, а он, Артемьев - жить не хочет. Глотнул виски. Кати Сарк, немка приносила. Поль-джентльмен привёл. Сперва пили Артемьеву водку, а после - виски. Не до конца... Какой ещё Поль-джентльмен? Поль убит и взят могилой. Когда выбрал неблагополучное время для пьянки и поплатился. Рессорой снесли полбашки. Артемьев содрогнулся. Paul is dead.

Бывало при звуках песни Una rotonda sul mare, кажется совсем ещё недавно, сердце рвалось из груди шипучим вином, тянуло поделиться восторгом с отвлечёнными, психоделически растворёнными добрыми людьми. А сейчас, точно больным зубом цыкнул: краткий глубокий вдох и будто нарывает в лёгких - тупо дёргает боль. И ничего не хочется. Только чувствовать её, эту боль и, себя доводя, думать о причинах её возникновения. Пора удалять...

Виски в тысячу первый раз понравились. Америка! Там всё по-другому. Какой бизнес не начнёшь - ладятся дела. Кто это ему давеча говорил, убеждал... Поль без головы. Она вырастает подобно лунному диску, и он ходит в гости. Moonfire.

Неожиданно для себя принимается с кривёхонькой ухмылкой напевать:

Девочки, ой девочки.

Не слушайте его.

Он не любит, он не любил никого...

Я уверена, уверена, уверена, что он...

***

Павлик, сынок, слушай, что хочешь, только услышь меня... К мальчику был быстро прикреплен психиатр, тем не менее, тяжелые переживания время от времени сгибают юношу в бараний рог. Литровую банку с красной жидкостью, обычный сок, забудут спрятать - и получайте припадок. Все разбросано, забьется в угол и сидит, навострив уши. Психиатры нарушают тайну исповеди. Стареющие тетки, типа Лизы Боинг, отвалив свешенную с дивана ножищу, рассказывают про "толстого Люлю". Особенно ясно Гарри-кровожёр давал понять, что он с психоаналитиками вась-вась, когда сверкая клыками и осколками арахиса на ужасных, похожих на черную ленту для мух, гайдучьих усах (они то появлялись, то исчезали у него на роже), рассказывал случаи из детства: мальчик блондин из Ленинграда в сумрачном подъезде передавал ему текст некогда знаменитой песенки "Hippy shake". "Зови меня князем тьмы" - настаивал Гадина. "Слушаюсь, ваша светлость" - одними губами упрямо повторял рыхловатый подросток, и гад больно щипал его выше локтя. Взрослые вели себя с этой дрянью не лучше. Они сначала выбалтывают ему всю грязь известную им друг о друге, а потом уже самодовольно рассказывают о себе ...

***

Черт бы побрал этих пернатых. Щебечут как паломники. Ветки растут слишком близко от окна. Дикий голубь невидимый монотонно требует свое: "чеку-шку, чеку-шку". "Зеленая ветка, зеленая ветка ...начнется ...и снова зеленая ветка качнется..." Он не знал, кто это поет, но песня его раздражала. Обсуждая пути уничтожения ненавистной им "одной шестой" среди скопцов и бобылей, они такое не слушали ... Только Запад! Мужская компания. Немножко Картер, немножко Бегин, потом Рейган, потом Буш и вдруг - Крэш, Пум, Бэнг. Остановились стрелки часов, замер глобус, замерло все, кроме невидимого темного пламени в сердце. Оно жгло, жгло ... Музыка отказала - повисло сплошное "ту-у-у". На установленной (о мука, точно на концерте) громкости. Ни тише, ни громче, ни тише... "Это телефон" - догадался Артемьев. Трубка не лежит как нужно.

Привел ее в порядок. Поднял с пола знакомую обложку. В окошке цифры 6 (а? нет! 666! нет!) вот уже тридцать один год сидит в прозрачных белых брюках Моранди Джанни ... (тридцать один - тринадцать! нет! нет!) Ему так уже не согнуться. Брюхо. Lulu - ростом с пивной столик. Чёрт, ни в чем себе, небось, не отказывает. Скуластая, рыжая. Голос - наждак. Такой водители во след сигналят.

Умирали интеллигенты. Он оставался юношей, ассигнации липли, точно лишние килограммы, которых не было. Шукшин - туда, Высоцкий, Джимми Хендрикс, само собой. Но перед ним-то была целая жизнь. Полный шлюз, а он на борту прогулочного теплохода, и тоже в белых джинсах без клеша.

Теперь Артемьеву случалось подолгу задумываться, насколько такие вот светловатые, когда забываешь о злобе, грезы о несбывшемся являются признаком хорошего человека, или же это свойственно любому двуногому - светлая тоска по чему-то полуутраченному, но живому, в памяти, отказывающей точно сказать - что это, где пропадает... Светловолосые эвридики, танцующие под грустную, но ритмичную музыку. Пластмассовый катерок в десяти пальцах детских рук, первый долгий поцелуй, благодарность маме, что та, не предупредив, повела в "Детский мир" просто так, не в награду за хорошие оценки... Неужели грезить о несбывшемся способны убийцы, насильники, кровожёр этот?

Конечно, легче рассказывать о джазовых новинках, чем о своих переживаниях. Два года назад он похоронил мать. Сперва ему было даже приятно, появляясь на людях говорить, по-стариковски склонив голову: "Вот я и остался один". Потом легкость сиротства незаметно и коварно обернулась небывалым бременем, налегла, вдавила в кресло. Под Новый год, по телевизору, знакомый ему диктор говорил о тридцатилетии со дня выхода "Белого альбома" Битлз. Артемьев выронил пульт, сел на диване как Будда, уткнулся бородою в живот и до сего времени в последний раз расплакался. Ни о котлетах или лобио, а о той грубости сострадания, которую он уже нигде не встретит, никому не закажет, ни от кого не получит. После смерти матери женщины стали интересовать его гораздо меньше.

***

Легальными методами добиваются только личного благополучия. Опять? Опять?! Симптомы, симптомы. Признаки. Все претензии к производителям. Смотри у меня, психоделический опарыш, недолго тебе пыжиться от самодовольства... Я возношу раздвоенное жало и по его багряным остриям стекает жертвенное сало, каракуль лупоглазых мамм... ламм... Bop - Babba - Loo - Bop - Boo - Lap - Bam - Boom. Для развесивших уши - Вудсток, это был сон в летнюю ночь. И, как часто бывает с неполноценными во сне, они напустили большую лужу. Уписалась, лапочка? Бывает. Анатевка. Некоторые спят и до сих пор слюнявят наволочку, кошмары пробуждают. От идиллий толстеют. Симптомы-признаки, зайчики-белочки... Гадина: "Люди, я терпел вас, будьте бдительны". Скрипач на крыше, мюзиклы. Мужские компании, суждения, хань, парнус. Хочу иметь семью.

"Роллинг, мы погибли. Роллинг, мы погибли" - так бормочет Михаил Астангов в старой версии "Гиперболоида". Значит погибли. Птицы совсем посходили с ума...

Сколько его соперников легло на два метра с лишним под землю, по которой ходили, случалось, взлетали. Высмеивали, обсуждали друг друга по телефону, чёрт бы его забрал. Улыбается один ходячий мертвец Гарри-кровожёр, потому что никто не ожидал, что этот всех переживет, потому что всегда был неживой. Со своими непонятными и оттого то жалкими, то отталкивающими интересами, вкрадчивым голосом вербовщика. Когда его изредка заставали идущим по проспекту с дамою, он сопровождал ее не как обычный кавалер giovanotto pieno di vigore, а не знаю, точно какая-то эпидемия, призрак чумы - поглядывая на берет или сумочку несчастной так, как никогда не станет смотреть неравнодушный человек. Ему никто никогда не завидовал. Никто никогда не завидовал тем, кто попадал в его круг. "Мне нужны не влюбленные, а надежные, свободные от иллюзий кадры".

Гадина смогла обмануть все их основанные на житейском опыте предчувствия. Самый молодой, неприятный и подлый - он по-прежнему сидит, шевеля волчьими ушами на набережной, с улыбкой эсэсовца возвращает девочке мячик, хлопает по заднице своего парикмахера, отчитывает массажистку - "бросай курить", пожимает руку арийского вида зубному врачу. Вцепившись мягкими лапками садиста-тунеядца в перекладину, отрывает от земли паучьи ножки. Поворачивает за черный хвостик очередную "ассистентку" так, что ее ореховые скулы вспыхивают пунцовым накалом. Сволочь. Сволочь албанская. Кривляется, врет. Всю дорогу врал. Пьяницам врал, будто тоже алкоголик. Евреям намекал, мол, тоже еврей. Сопливых фашистов с черепами киргизов уверял, что без ума от Гитлера. Некурящий, дымил коноплею с несчастным Гуго, пока тот был жив. Голубых эксплуатировал. Чего он добивается? В чем его цель? Артемьев вспомнил, как Гадина, с блядским "а-а-а-а-а" садится на шпагат, и поднес два пальца себе к горлу. Потом живо представил себе Гадину, гурмански подпевающую негру по имени Соломон Барк: "Don\'t hasitate, don\'t make me wait! C\'mon, meet me in Church", и сдавил сам себе пятернею шею.

***

Кот намочил Гадине его книжку. Отдельное издание "Бури" Шекспира. Тот вынимает ножик, берет кота за шиворот и, поигрывая коротким лезвием, говорит: "Я вырежу тебе левый глаз, Лазарь. Умрешь уродом."

Джону шесть, кот белолапый

А на глянцевом листе

Кот в крови ковер царапал,

Нож валялся на плите...

("Отложи папин журнал" Перевод с английского.)

Самое неприятное у Гадины - глаза. Казалось, он не смотрит ими в окружающий мир, а напротив, предметы и поверхности, способные что-то отражать, всматриваются в шагающую мимо них личность с двумя острыми грифелями под средневековым лбом. Нет, он не носил неудобные и немодные очки, как, впрочем, и модные. Он вообще не любил личные вещи на себе - часы, очки, брелоки, крестики. Если и доводилось нацепить какой-то символ - только с целью втереться в доверие, проникнуть в среду, иначе его оттолкнут, как прокаженного. Впрочем, шарахаться от Гарри-кровожёра было глупо, обычно это был испуг перед пустым местом, ибо сам прохвост в этот миг уже стоял за спиной своего противника.

Его левый глаз слегка косил, однако Гадина не был не крив, не пучеглаз. Маленькие, близко посаженые глазки совершенно не вязались с чернявостью волос и развязной привычкой говорить с одесским акцентом. Несмотря на увесистый нос, никому не пришло бы в голову принимать его за грека, за еврея, даже за болгарина. Это был типичный баснословный негодяй без национальности. Подбородок палача-мусульманина, улыбка, которую напрасно было бы искать на семейном фото и - глаза, глаза. Зрачки сужаются до булавочного острия, когда зрачки глаз его жертвы напротив расширяются от умышленно причиненной боли, обиды. Вылезают из орбит от горечи и гнева. Садист. С каким отвратительным прищуром он произносит: "В нашем возрасте поздно полагаться на собственное чутье, пора перестать доверять собственному вкусу. В нашем возрасте смотрят и слушают не то, что нравится, а что порекомендует солидная критика. Пора скрывать свои пристрастия, дабы лишний раз не опозориться". И бывает, потрогает собеседника безымянным пальцем за манжету. "В нашем возрасте" говорилось обычно человеку старше него на добрые десять лет. И улыбочка, как опрокинутый ножками вверх полумесяц, будто провел по спине раскаленной в пламени спиртовки спицей.

Самодовольный смолоду, на фото с бакенбардами, непременно подражающий движениям Элвиса в Лас-Вегасе или Карела Готта на ЦТ... Что может он знать о первом женском обмане, о лихорадочном стремлении забыть о вздувающихся на сердце рубцах, когда тебе говорят: "Я не хочу тебя больше видеть!", и ты взвиваешься пламенем из зажигалки. Кончается гипноз. Где теперь найти другую? Сколько ещё порожних одиноких дней сулит этот разрыв? А?

"Кончилось волшебство - Золушка стремительно набирает вес" - жестоко шутила Гадина в присутствии Мориса, доверчивого толстяка-мецената. Если этот тип настолько опасен, почему он, Артемьев никому не позвонит, не предупредит? Но для этого надо будет звонить, а поднять трубку своей рукой он почему-то уже не в силах. И вообще, к чему такая спешка, что он, умирать собрался, что ли? Успеется.

Гарри-кровожёр... Надо бы сказать той девочке, чтобы не пускала его в дом, когда снова появится у них в городе. Может стоит предложить ей немного денег? Устроить на работу через Коржева... Что знает о любви влюблённый исключительно в себя, и чёрт знает каких, никому не известных идолов упырь? К нему никто никогда не привязывался, а значит, не покидал. Его обходили... Что знает он о том, как хочется взорвать приёмник, поющий "Моя жена - танцовщица" голосом сытого не надрывного Энгельберта, чтоб он сдох.

Особенно бесила привычка Гадины разглядывать пользующихся уважением взрослых людей. На такого человека он смотрел, словно перед ним, полицаем - чумазый беспризорник из гетто: "Чей это ребёнок?" В такие минуты Гадину хотелось, по выражению Мориса, аннигилировать. Но никто никогда этого не сделает. Артемьев хлопнул пятерней по толстой книге - каталогу рок-ансамблей, откуда он вычитывал, кто с кем играет или поёт. Стакан подскочил в воздухе и упал на покрывало. Артемьев погладил другой ладонью ткань, не глядя туда. Сухо. Стакан был пуст. Он всё выпил.

Куда-то подевалась зажигалка. Спряталась между подлокотником и сиденьем кресла. Он был один дома, позавчера, неделю, весь май месяц. За окном, на островке посреди пруда, не сразу заметная в зарослях бузины стояла невысокая девица - черноглазая и черноволосая, с чёрной гусеницей неуверенной улыбки в нижней части лица. На ней был надет вязаный мережный сарафан и лицо, и её отражение в воде - всё было будто тиснённое из ячеек. В руке она держала зажигалку, ту самую, что он не может найти здесь, у себя... Тут Артемьев понял, что смотрит не в окно, а на коврик у кровати. Зажигалка была зажата в его ладони. Он прикурил сигарету, пожал плечами и снова уселся на покрывало.

Умер телефон - ни звука, труп

Руки обрубок замер на двери

И комнату тошнит, что по нутру

Катаются бильярдные шары.

Эти стихи сочинил его друг Вадим Файнберг. Артемьев покраснел, увидел своё напряжённо-озабоченное лицо в зеркале трюмо, торопливо затянулся поглубже и выпустил дым, чтобы тот окутал его отражение. Файнберг любил смазывать сигареты одеколоном, ещё он любил песню Битлз "For no one", считал её лучшей, любил наигрывать её в пустом ресторане, покачивая бараньей причёской "афро"... Что бы ещё вспомнить? Вспомнить, вспомнить! Когда надо срочно забыть. Симптомы, симптомы, симптомы.

***

Милый Морис сильно сдал. Признаки, признаки, признаки. Любимый девушками в молодые годы за сходство с певцом Адамо, последнее время он доверял только матери и народным приметам. Без бороды его лицо походило на посмертную маску поросёнка. Ко всем, кто бороду бреет не опасаясь, что оголится микроскопический, величиною с высохший инжир подбородок, Морис относился с плохо скрываемой авеню... Неприязнью.

Это было его настоящее имя - в честь Мориса Тореза, надо думать. Упрямый и хлопотливый он одним из первых в уходящем столетии заговорил о необходимости длинной Гадине объявить бойкот.

По мнению Гадины, Морис появился на свет вследствие неудавшейся попытки его же уничтожения (якобы тот был жертва не очень успешного аборта), в силу чего изначально никак не мог быть запрограммирован на созидание. Более того, неминуемый провал ожидает Мориса и при попытке бунта или саботажа.

-Его отдельные удачи тонут в море ошибок и неудач, - бесстрастно чеканил Гарри-кровожёр - Ему не довелось добиться признания творческим путём, тогда он пробует примазаться к разрушителям, "users of looser"* (*эксплуататорам неудачников). Но и здесь терпит фиаско. Ничтожный результат известен. Единственным утешением для таких остаются лесть экономически зависимой челяди, и постылые викторианские ласки членов семьи.

Милый Морис буквально лопнул. Где-то Артемьев читал, что так умирали распятые римлянами на кресте преступники. В самом начале 50-х многие женщины, напуганные делом врачей-убийц и слухами об арестах ("Где ты Лазарь, где ты милый, зав. буфетом в цвете лет?" и т.д.) пытались любой ценой избавиться от зачатых в угаре послевоенного бэби-бума детей. Советская власть поставила аборты вне закона. Чёрная магия подпольных выкидышей срабатывала не всегда. Многие зародыши умудрялись выжить под страшные крики: "Родилось!" Матери, сдвинув брови, включались в борьбу за существование. Не без помощи государства выращивали то, что натворили. Справляли дни рождения и стригли ногти на ногах. Где-то к фестивалю вонючих хиппи Вудсток`69 можно было бесплатно полюбоваться теми, кто одержал настоящую победу в этой борьбе. Подлинные-расподлинные аквацефалы получали человеческие паспорта, стоя в очереди с обычными гражданами. А те последние, не требовали выдать им в военкомате огнемёты, чтобы исправить смертельную ошибку нашей "не признающей принцесс" общедоступной медицины. Судьба советского государства была решена.

Гадина на каждый случай имеет дезинфицированное, как газовая камера, гладкое пояснение. Особенно для тех, кому никогда, или до поры до времени, не придёт в голову проверить его слова при свете совести. Артемьев достал из холодильника водку, прижал холодное стекло к щеке и сразу захотел есть. Ну вот, рассудок возвращается, подумал он, пришло время перекусить, а за одно и помянуть товарища.

Конверты с дисками валялись так, будто выпали из задней дверцы фургона - детские мечтания об упавших с неба дарах. Пока наливал, ставил на пол пустую бутылку от виски, раскладывал армянские копчёности - ни разу не взглянул на молодые, по-кондитерски нагримированные лица звёзд зарубежной эстрады. "Спи спокойно, Морис", - неуверенно пробормотал Артемьев, и дважды глухо свистнув носом, опрокинул стопку.

***

Морис Мелентьев (он тоже носил фамилию неродного отца) страдал не чем-нибудь, а боязнью открытого пространства. Прерии, взлётные полосы, мосты, шоссе, наконец, простая ходьба пешком - превратились для него в восхождение на Голгофу. После того, как смерть подстерегла на мосту любимого, хотя и не очень похожего на папу, сына Филю - то ли неуравновешенный юноша покончил с собой, то ли его сбросили на рельсы, любое, не ограждённое место, стало для Мориса кошмаром наяву.

Котик Джонни оцарапал,

Нож у мальчика в руке.

Упоённый сладкой местью Джон уселся в уголке.

На пороге вздрогнул папа -

Кот в крови ковёр царапал...

"Филя-гастропод. Гравитацию ещё никто не отменял" - передавали реакцию Гадины на гибель Мелентьева-младшего. Гастропод - потому, что несчастный упал на ноги, и тазобедренные кости, разворотив кишечник, довольно глубоко вошли в грудную клетку.

Спасибо Коржеву, он честно выплачивал Морису проценты от его доли. Одолев, и то с трудом метров шестьдесят, Морис начинал, свесив живот с бордюра отчаянно махать рукой, точно требуя "качу?м" (коду) недовольный аккомпанементом, певец. Ловил машину. Злобно хлопал дверью, если его не хотели везти. Топал ногами и мотал головой.

Шеи у Мориса не было от рождения. В 70-е он страшно волновался, все зубы обломал спьяну об кутью диссидентских споров. Нажил грыжу, то и дело раздражаясь по пустякам - из-за женщин, денег, ближневосточной политики Кремля. Рассказывают, предпринимал попытку самоубийства. Не то травился, не то выбрасывался. Чёрт знает чем переболел, и чёрт знает от чего излечился.

По-человечески у него функционировали одни пальцы (голова, как уже было отмечено, врастала жабрами прямо в туловище), ими он пересчитывал пачку денег, раскладывал пасьянс-солитэр, нажимал кнопки пультов-протезов, теребил за полярным кругом живота детородный отросток. Он играл в детские глупости на компьютере и любовался арестами скинхедов по ТВ. Частенько в момент семяизвержения, он воображал розовую лысину со свастикой. Чрезмерно откровенничал, повторяясь в словах, звуках, жестах не столько неприличных, сколько обращающих внимание своей ущербностью - излишне домашних, что ли? Поэтому регулярное избавление от свидетелей его гнетущей, как в новеллах Лавкрафта, мутации, стало для Мориса делом не менее обязательным, чем переливание крови для наркомана. Он, если угодно, обгонял других отставая, коснел, и никак не мог остановиться в застое. Нанятые Морисом зомби-холопы, все как один воспитанные в духе низкопоклонства перед калеками, губили вместе с ним время, нервы и лёгкие. Ибо прибыль в Мелентьевском гешефте исчислялась окурками. Жестокие циники-дарвинисты злословили на свежем воздухе, подальше от дыма. Они с отменным удовольствием отставали от жуткой массы, похожей на куриный пупок в джинсовом костюме, размеров на восемь. Первенство в борьбе за жёлтую медаль урода было личной трагедией Мелентьева. "Ты мертвец, Вассеркопф, вот и хорони себя сам" - заявил Гарри-кровожёр, прежде чем уйти. Так, по крайней мере, передавали Артемьеву Гриша и Ваня, кладовщики-программисты, из породы сурикатов*. (*см. И. Акимушкин. Мир животных.1971.стр.86)

Был один из тех октябрьских вечеров, когда никто не смотрит на небо. Морис подъезжал к магазину Коржева. Там должна была состояться выпивка по случаю шестнадцатилетия Дороти - не совсем нормальной дочери предпринимателя-философа от первого брака.

-Мама, дай мне чистую рубашку и носки, я иду в гости.

-Опять к своим фашистам, да?

-Мама, я прошу тебя!

-К фашистам, идиот ты, идиот.

-Мама, или я...не знаю...

Шёл сильный дождь. Жандармы в чёрных клеёнчатых накидках с хохотом переносили через затопленную проезжую часть болтающих ногами девиц. Квартал, где вспыхивал неоновый кельтский крест - коржевская вывеска, круглый год кишел проститутками. Морис сердито цокнул языком и велел водителю остановиться там, где воды не так много. "Мне здесь не вылезти" - хмуро пояснил он, доставая бумажник.

Частник, недовольный угрюмым пассажиром, притормозил не глядя чуть подальше. Морис расплатился, отворил дверцу, поставил на тротуар короткую толстую ногу в удобном, без шнуровки башмаке. Неоновый символ вспыхивал попеременно... Согнув правую ногу в колене, ему удалось оторвать зад от сидения и выпростать ногу левую. Ею он и угодил в сточный колодец с вынутой решёткой. Промежность большого ребёнка треснула, как гнилое сукно. Расшнуровался пупок. Яички отскочили в сторону, будто шариковый замок на тётушкином кошельке. Целые пять минут хлестал его дождь, пока он, застрявший, тихо визжал и молотил локтями в куртке из кожзаменителя по бордюру из фальшгранита. Шофёр укатил, позабыв слово стыд. Наконец, коржевский шурин, по прозвищу Серёжа-раб, с помощью уже захмелевших приказчиков, свели больного вниз и уложили на неимоверно грязный диван. Вызвали знакомое светило, упросили поторопиться. Курить поднимались глубоко во двор, так неприятно стонал Морис. Иногда он прерывал стоны и начинал сипло орать, без слов. Правда, злые языки уверяют, что разобрать слова таки было можно: "Цапфа! Бобышка! Втулка! Шип!"

Проанализировав ситуацию, его привезли домой. Уложили туда, где он спит, сбросив прессу - смятую и грязную на линолеум, залепленный притоптанными газетами. Его пористое, точно порохом усеянное лицо уподобилось грязно-серому выдоенному вымени. В люстре все три плафона оказались пусты. Зажгли, подёргав верёвочки торшер, ночник и ещё один светильник в отдалённом углу. Раскинув налитые сизой кровью руки и ноги, лежал Морис, двигая бровями над помутившимися, как у зарезанного барана очами. Изувеченность только подчеркнула нелепость самого появления на свет этого фрика, его уродливые черты третьесортной игрушки, которой зачем-то всучили человеческие документы. Кто-то, желая запомниться, если Морис выживет, поставил Баха. Потом, когда стало ясно, что уже всё равно, решили врубить любимый сборник хозяина квартиры - "Music to Watch Ghouls by". А Морис только шевелил ресницами и шумно дышал, сжимая и разжимая короткие пальцы с жёлтыми ногтями, похожими на вросшие в кладбищенскую глину надгробия... Так он и умер, полуразжав их в последний раз. Будто хотел пересчитать выручку. Милый, милый Морис.

В гробу руки Мориса наконец-то сошлись на выпотрошенном животе, при жизни это было нереально. Он имел привычку обкусывать суставы больших пальцев, расчёсывая их потом ногтем указательного. Поэтому, кожа в этих местах не успевала заживать и походила на смоченную сукровицей клубнику. На трупе она присохла, но оставалась видна. По просьбе близких, гримёр фирмы "Ритуал" взял склянку с надписью "body make up" и, обмакнув туда кисточку, закрасил струпья.

***

Артемьев не спал, тем не менее, он явственно видел, как чьи-то руки в чёрных кружевных перчатках мучают черепаху, поднося к её роговой головке зажжённую свечу...

Пальцы, умело вынимавшие из конверта чёрный диск, чтобы, если понадобится, проверить краем тупого ногтя - глубока ли царапина, не станет прыгать игла, нет ли продольных, чреватых ужасающе громким шипением, полос? Не выронил ли кто пластинку по оплошности, и не притаилась ли где-то с краю трещина, от удара торцом об пол, не покривила ли поверхность высокая температура? Ей же больно, больно!!!

Прекрасно понимая, что никакой черепахи нет, свеча, на случай замыкания, стоит в чулане, а стало быть, вряд ли кто-нибудь оценит его благородство, Артемьев, голосом киноребёнка продолжал обличать безликого изверга целую минуту. Правда, едва он вспомнил, чьи это перчатки, как тут же смолк. Перчатки были мамины.

Теперь эти же липкие пальцы с тревогой ощупывали лицо своего владыки и повелителя. Нет, на щеках и на лбу у него не были проставлены 33 girl, cara b и другие смешные слова, над которыми когда-то так любили посмеяться коллекционеры с юмором, читая надписи на иностранных этикетках. Какие среди них попадались мастера переделывать названия! Да так, что удачная хохма запоминалась на долгие года, можно сказать, до могилы! Кому-то нравилось улавливать странную интерференцию между группой Грейтфул Дэд и вином Гратиешти. Молдвинпром. Молд Голд. Любители витиеватых созвучий "Sad wings of destinity" могли расшифровать как "Седые виски детины" - редкий, но искренний смешок эстетов был гарантирован. Или "Lovin\' spoonful" - "Рыболов их спугнул".

Артемьев вспомнил, что обо всём этом он уже рассказывал в радио-шоу Крюка Коржева "Светлый Хаос". Телефон в студии не умолкал, пришла уйма писем с благодарностями и просьбами "почаще вспоминать все эти классные группы".

***

Разглядывая многие легенды эфира, яснее понимаешь предназначение паранджи. В гражданском обществе это сугубо мужской наряд - для дядек, которых застигло врасплох собственное безобразие. Именно мужская привилегия - шотландской юбки. Разве не удобно - "Говорит загадка музея восковых фигур, Алё! Алё!" Видимо, послевоенным пням нравится, выставляя напоказ свои трухлявые воспоминания прятать за ними кровоподтёки и ссадины от кулаков беспощадного времени. Большая ложь - этот user of loosers, всегда таких готова приютить: "Заходите, гости редакции, пожаловайте, рассказывайте про рок\'н\'ролл!" Кроме того, обтягивая болтовнёй свою уродливую фигуру, точно грацией, старые мисфиты мстят родителям, частенько не родным. За не остановленную вовремя, не то из милосердия, не то из родового любопытства, жизнь.

***

"нилеппеЗдеЛ" - просто, как всё гениальное. В отличие от твоих, Гадина, никому не интересных рассуждений. Люди устали от злобы и лжи, и не тебе, Кровожёр, увлечь их на гибельный путь.

Просыпается мозг, закованный в свинцовый чехол похмелья. Глаза не раскрываются, сварились вкрутую под скорлупой. Но вспомнишь, что Лед Зеппелин, задом наперёд - это нилеппеЗдеЛ и рот, пускай некрасивый, похожий на дамское чёрт знает что при дневном свете, вымазанный табачной слюной, раздвигается в непроизвольной улыбке. Немного тебе надо, Артемьев. И это твой рот, твоя улыбка, и определённо можно сказать: сегодня не умрёшь.

На этот раз, Дьявол благополучно доставил пассажира на край ночи, к самому подъезду, и взяв с пьяного по-божески.

Живой, живой, сука. Hello, World. А годы уходят. Jahre-Жя?хре. Эрфольге. Смешные немецкие термины.

Смеялись, смеялись, постепенно привычный смех стал звучать всё реже и, наконец, умолк совсем. В том то и дело, что не было у него на лице видимых изъянов - один-два шрама, на лбу - оттого, что в детстве попал снежком с камнем покойный Толя Магомаев, и пониже левой скулы - нарывал многокоренной трудный зуб. Обычный комплект морщин. Никаких признаков преждевременного старения. Волосы перестали выпадать к тридцати, обозначив кокетливые залысины, росли себе дальше. Усы... А пуркуа бы и не па? Седых волос пока ещё не было вообще. Идеальные - в \'\'брэнде\'\' оценил он их цвет, использовав словечко из жаргона старых дискоманов. Старых. Не говорят же старые птеродактили, как будто в гнезде подрастают птеродактили молодые.

Получается - за полтора года, двое хорошо знакомые ему людей легли на два метра в глину. Обоим подставил своё копыто Чорт. Артемьев призадумался. Провёл пальцем по стопке книг. Точно в детстве палкой по лестнице. Лестница. Hot rails to hell. Благодаря ей и погиб Александр "Крюк" Коржев - в глазах многих если не святой, то пророк уж точно.

День за окном показался Артемьеву неимоверно долгим, словно фотография, наклеенная изображением на стекло. Пение птиц среди ветвей и жужжание полуденных мух образовывали вкупе с шелестом листьев некую звуковую взвесь, избавить от прослушивания которой могла только смерть. Или секс. С Ларисой. Но она тоже молчать не станет. Музыка! Вот про что совсем забыл, забыл совсем... Ведь самое надёжное пугало не то, что внушает смертельный страх живым существам, а то, что позволяет забыть об их существовании. - Господи, какая же я росомаха! - помыслил вслух Артемьев зачем-то словами девицы Окаемовой из кинофильма "Журналист" - Давно пора. Но сначала он налил стопку про запас, и только потом надавил клавишу "играй".

Luisa? - Si.

Luisa Rossi? - Si.

Улыбка удалась. Получилось даже изобразить жестом, что выпил он с удовольствием - Артемьев щёлкнул пальцами. Иллюзия моментального счастья сработала, в комнате запахло кофе и духами старых друзей. Файнберг отъехал. Жаль, симпатичный аид. Не от мира сего. Следующий номер на кассете тоже не нарушил хрупкое благоденствие на пять минут. Это была звонкая пьеса с задумчиво дымчатым вокалом и клавесиновыми лесенками психоделического барокко\'66. Наподобие роллинговой "Леди Джейн". То, что надо - рай для изи-райдера сорока шести лет от роду, если только стробоскоп отрегулирован правильно и не врёт. Скорость незаметно и безболезненно выравнивается. День, перевалив далеко за полдень, уже не кажется таким несносным. Воспоминания, старая музыка, не на последние и даже не на предпоследние, купленная выпивка, отсутствие женщины - что ещё нужно, для равновесия на холостятском поплавке, а? Не правда ли?

Оптика фокусничает, акустика не отстаёт. Птицы в небе над балконом и птицы меж ветвей за окном... Расстояние увеличивает мух до размеров птиц, меняются их голоса, издалека они напоминают птичий щебет, но приближаясь к жилищу человека, залетая в форточку, устремляясь к подносу с экзотической снедью - эти полиморфные существа (как их ещё называть?) ещё в полёте по мере приближения уменьшаются в размерах, и обратно превращаются из птиц в мух. И, как ни в чём не бывало, принимаются жужжать, как мухам полагается. Конечно, об этом помалкивают, надеются унести "тайну" в могилу, чтобы не одному лежать в гробу, да? Легко я их разоблачил! От догадки у Артемьева даже взмокли подошвы ног, он специально отступил на порог и, докуривая, обождал, пока их отпечатки не испарились с керамического балконного дна, после чего вернулся в спальню.

Наверное, многие виды животных подобным образом обманывают наивных гомосапиенсов. Кошка, выгнувшая спину под фонарём в дальнем тупике приближается к вам в виде собаки... Ящерица, юркнув из-под ног, в сотне метров становится на заячьи лапы... Огромные хищники проникают в высотные дома под видом тараканов и клопов... Пурку а бы и не па. Пуркуа бы и не па. Метаморфоза - нет, эволюционная командировка от стервятника до опарыша и обратно молниеносна, как Божий гнев, и столь же неощутима.

Артемьеву срочно захотелось выпить, но вместо водки ему пришлось проглотить слюну, подавив первую, на сей день, тошноту. "А что, и обрыгаю себе коллекцию" - подумал он с усмешкой. "Похвастать, один хер, не перед кем. Те, кто умерли, те и знали, как она хороша". - Как она хороша! - уже вслух промолвил он и всё-таки налил себе ещё.

Артемьев напивается, вернее, тщетно старается достичь этого состояния, чтобы заглушить опьянением признаки более серьёзного расстройства - психического.

Толстый Морис умирал на глазах у людей мучительно, однако не в одиночестве. Но это не главное, главное - в октябре мухи пропадают из виду, надо думать, приближаясь к человеку на максимально близкое расстояние, ибо лишь оно делают существа (про предметы не знаю) невидимыми. Осенью мухи исчезают. Только людишки маячат не меняясь. Другое дело июнь.

***

Размер людишек всегда и везде одинаков. Поэтому они и пользуются куклами, а звери, птицы и насекомые, разумеется, знать не знают, что это такое. Где бы он ни лежал - в гробу, или ванной, человека не спутаешь со змеёю или крабом. А мы закусим бастурмой. И выпьем за самую отдалённую муху - размером с космический корабль изумрудно-фиолетового цвета. С надписью "Club ninja"

***

К сорока годам Александр Коржев сумел убедить всех, кто его знал в том, что он не только оригинальный мыслитель, но вдобавок ещё и "бизмэн оф гот" - купчина божьей милостью, по выражению Красного Графа. Однако видимое всеми преуспеяние не мешало ему собственноручно собирать прибыль от продажи своих сочинений в подобающих торговых точках столицы. "Я - бережлив" - смолоду было его самоопределением, годы слегка видоизменили эту ёмкую формулировку. "Я не транжир" - то и дело напоминал философ своим ошеломлённым почитателям.

Песенка "Моим путем" помогла французу Кло-Кло отгрохать усадьбу не где-нибудь. А в Фонтенбло (где он измученный бессонницей и семейными проблемами взялся мокрой рукою за оголённый провод 11 марта 1978 года). Коржев тоже сочинял песни на собственные стихи. Но Фрэнк Синатра вряд ли позарился бы на одну из них. Стал бы распевать про "небесно-голубых" фашистов человек, публично покакавший на место, где был кремирован Гитлер!

Мельница бульварной славы молола исправно, не хуже чем свастика, в Германии первых лет нацизма. Намолола Сашке "и дачу в Кратово, и Волгу-матушку"... Тем не менее, сказано "не транжир", и вот в один душноватый июньский вечер, Коржев, верный своим привычкам, в майке с надписью "сожри богатого" и пакетом чипсов в коричневых руках, появился на лестнице клуба "Барельеф". Это было одно из тех заведений, где по ночам, сменяя друг друга, выступают группы, а днём торгуют лазерные диски и книги модных авторов. Коржев, собственно, и зашёл узнать, хорошо ли продаётся его новейший труд "Конкретные сроки. Гнозис финитного".

- Хапают-хапают - злорадствовала вездесущая Гадина - Ещё как покупают! Берут все, кому обидно, что Гитлер не видел в русском человеке арийца. А счастье было так возможно!

Когда до цели оставалось пять ступенек, от стенда с музыкальной прессой отделилась похожая на согнутую в дугу салями, фигура Головастика. Он синячит в клубе до утра, потому что получил деньги за дюжину экземпляров романа "Эл-Эс-Демоны с хвостами-гитарами" Бона Мак Смрэда. В дальнейшем, Головастик станет говорить, что находился в этот момент "в сортире", а от стены, якобы, отделился его боди-дубль, и прочую булгаково-стругацкую пошлятину. Однако, поэтесса Сруль, автор двух поэтических сборников "Жмыхи" и "Крайности", а также книги очерков "Оргазм в наручниках" настаивает, что это был именно Головастик. Мелькнул, точно маятник в проёме входа, и подводной тварью ринулся под ноги Крюку. Несмотря на живот и зычный голос, Коржев имел слабые ноги - "рахитичные", как ядовито уточняют порвавшие с фашизмом холуи-малолетки, поэтому он не устоял, преткнулся о хребет Головастика, замершего на миг в позе Нуит с известной дощечки №666, и полетел на Срулика, которая задумчиво посасывая палец брела к выходу в жарких кожаных штанах.

Есть яйца из кожи,

Есть боги из глины,

Места, что безбожно воняют.

Мне имя Геенна, мне Кедр не поможет,

Я сатанистка плохая.

Я скверная, скверная -

Парни со мною страшатся езды.

Скверна? оттого, что сквозь скверну наверно

острее сияние адской звезды

Сруль трое суток не ночевала дома. Стоял июнь, пекло мозги. Слюна шипела, сплюнутая на жесть. От асфальта, как от волчьих испражнений поднимались прозрачные пузырьки неопознанных инфекций. Барахлишко пора было постирать, не помешало бы и самой как следует вымыться. Вывернуть карманы, пока никто не видит. Отмокнуть.

На армейском загаре Сруля черно поблескивает железный крест. "Наша" - думает Крюк, сжимая в полёте чипсы, его собственный крест, между тем, вылетает из-за пазухи и готов вонзится в одно из выпуклых очей девчонки. Мю?дэ (усталый) Срулик вяло протягивает руку, отстраняясь (жест слабоумной Лизаветы у Достоевского) от туши Коржева с крестом. Синий острый ноготь весь в грязи - чёрт знает, куда лазил им эти три дня Сруль своему миньону-сатанисту Платошеньке.

Вроде бы никто не пострадал. Головастик, как ни в чём не бывало, отряхнул колени немодных штанов, потрогал - целы ли очки и, вставив в зубы "честерфильд", без извинений смотался на воздух. Коржев, удостоверившись, что не задавил Срулика, а всего лишь озадачил, откинув назад сальные пряди, прошествовал на кухню, где его поджидал хозяин клуба-лавочки. Сруль, склонив головку набок, небрезгливо посасывала указательный палец. "Чуть не сломал" - думала она детские мысли. "Почему эти подонки все адски валятся на меня?"

Даже при Брежневе, Рейгане и Джимми Картере, в доспидовый развратный диско-эйдж 70-х, для фингерфакинга на палец надевали хозяйственный дигиталис - напёрсток из резины. Это как Фрейд и Фройд. Вам решать, но если вы человек культурный...

***

Шахиншах Ирана скончался от рака на базе ВВС США, Сашка Коржев умер на даче от заражения крови. Срулик глубоко оцарапал ему живот синим ногтем, и внёс туда инфекцию. Коржев никогда ничем не болел и плюнул на подозрительный нарыв. Пил пиво (он предпочитал самое дешёвое), потом, скинув дачные сандалеты, гулял босиком по тёплым тропинкам между грядок. Сандалии были особого фасона - цвета томатной пасты, с округлёнными носками в дырочку, их любили носить прижимистые хиппи, а торговали ими в магазинах уценённых товаров при автовокзалах и крытых рынках, где, кроме того, можно было смеха ради приобрести чёрные плавки на шнурке сбоку - по две копейки за штуку. Полсотни за рубль. Недаром признание "я не транжир" из уст Коржева звучало не менее внушительно, чем "я - тамплиер", или "я - водолаз-2".

Среди ночи - температура сорок. Бред. Который, увы, никто не подслушал и не записал. В отличие от злосчастного коттеджа в Беверли-хиллз, где ненормальные зарезали актрису Шарон Тейт, дача Крюка, о чём саркастически скорбит Кровожёр, обнесена таким высоченным забором, что перешагнуть его способен разве только один Чорт, если ему вздумается посеять в огороде какие-нибудь плевелы.

Жена Крюка Тамара под вечер Троицыного дня вошла в деревянные сени, и сперва ничего не поняла, однако, уловила тонкий смрад, как на погосте листьев тление. От неё и самой, даже на банкетах попахивало так, будто эта женщина натирается макаронами по-флотски. Нет, вонища мало о чём говорила чете интеллектуалов.

- Папа, ты где? Папа, ты дома? - крикнула она, пожав губы и надувая щёки, чтобы не расхохотаться в истерике. Ответа не последовало. Вместо него - нарастающий рокот. Мухи, множество мух. Выронив кошёлки, Тамара начала озираться, словно неслась на карусели и не кому её остановить. Симметричная свастика, вымощенная венскими гвоздочками на двери в чулан, рухнула к её ногам, как крышка гроба.

День. Ночь. День. Коржев пролежал на солнцепёке в жарком пентхаузе пятеро суток. Отпевали его под крюковое пение. В закрытом, понятное дело, гробу. Скорбящие оказались лишены возможности в последний раз взглянуть на его огромный лоб, одинаковых размеров и цвета с животом. Это был цвет промасленного пергамента. Как будто в кожаный чехол с масками лица, мошонки и пр. была туго-натуго запелената натёртая молотым красным перцем кура-гриль (разумеется, если из неё вынули косточки). Крюк уморился. Строил две дачи подряд - одну за городом, другую на небесах, куда не долетают синие мухи. Гудбай, мистер Чипс.

Девочка, нимфа, лемур, молодая старуха, репатриантка... Морис затих. Отмучился... Но причём здесь Сруль? Это тоже инсинуация Длинной Гадины. Никто никого не царапал. Бог дал - Бог взял. Ещё раз дал, ещё раз взял. "Кетчуп и чипсы" - диета нибелунгов? Правильно, Крюк - экономный человек.

-Будете сосиски?

-Будете сосиски?

-Будете сосиски?

Гарри-кровожёр может часами бездушно передразнивать Крюка. При этом наверняка есть вещи, которые сам он не в состоянии вынести и несколько секунд.

***

Я давно распрощался с детством. Взрослые обязаны зарабатывать. Кто-то торгует пиздой, кто-то очком, я продаю редкие диски. Тот, кто не верил, что они редкие и не хочет их покупать, мне безразличен. Пускай его любит мама, если она жива. Или халява, которой он одёргивает манжет, на матрасе потом рассыпается в благодарностях... "Гитлеровщина" - прошептал Артемьев и спохватился, поняв, как далеко он заплыл в своих мыслях - за буи, наверняка. В тумане безмолвия покачивало чёрный бакен, казалось - это водяной дьявол грозит ему хуем, как торпедой. Артемьев повернул к берегу и вытянул из воды шею - над песчаным берегом стоял Гарри-кровожёр, остроухий и высоконогий. Рот в крови, лицо, как у монстра...

***

Радиовыкидыш затих. Но в комнате, помимо покойника, остаётся ещё один бессловесный и чреватый открытиями предмет. Это секретер, где Мелентьев прятал "кэш". Деревянная дверца с отверстием для ключа. Внутри темно. Впрочем, никто, кроме Мориса не знает, что там внутри, а спина у человека с лопнувшим пузом была широка, если угодно, как стена Плача.

Молчит мертвец, молчит и шкаф. Оба замерли в ожидании вскрытия. Когда "кэш" скапливался сверх меры, Мелентьев регулярно его отсаживал. Куда - об этом не знает никто. А что, если запертые в деревянном ящике живые деньги скоро задохнутся, и начнут разлагаться, воняя, как издохший меж клетей зверёк?

***

Артемьев сперва налил и выпил полный стакан тоника, а после - стопку водки. Быстро понял, что собирался поступить наоборот, но бранить себя не стал. Чем злее и тревожнее становится на душе, тем сильнее трогает музыка... Итальянская певица непонятно, но очень выразительно пела о любви. Позагорать бы, послушать шум прибоя. У Файнберга дедушка сдавал жильё курортникам... Молодые люди пьянствовали в саду, Вадим - осмелев, читал своё стихотворение "На последнем дыхании", герой которого рассказывает девушке с Запада об уродствах советского режима.

...где совсем не "у озера"

гнут жирафа к земле,

и в лицо, тычут ордером, от крови захмелев...

Молодец. Артемьев, было время, завидовал бараньей причёске своего друга. Джимми Хендрикс, да и только! Спали, по очереди, в гамаке. Ныряли со скалы...

***

Тихая, размеренная жизнь с чётким разрешением будней. В здоровом тоталитарном обществе мужчина 25-27-и лет добровольно и без сожаления прощается с так называемой молодостью, перестаёт "молодиться", игнорирует оскорбительные капризы моды. Он сосредотачивается на труде и отдыхе, с благодарностью смотрит в предсказуемое будущее из неомрачённого кризисами настоящего, целебного своим однообразием, ибо залог долголетия - строгое соблюдение естественным путём выработанных привычек.

***

Господи, он снова врёт! Возомнил, будто никто не помнит, как было в действительности. Вязкое, томительное время. Пикник на берегу высохшего моря. Зной без влаги. Что ни сезон - несбывшиеся надежды, деревянные туалеты. Отчаяние объявлений, тщета воззваний. Кроме официальных - "Углеводы, жиры, витамины - всё это наши, советские маргарины". Что может Гадина знать об этих временах - ему было всего тринадцать, не больше, когда они уже знали цену советской власти.

В ту эпоху, если кто-то из деятелей официальной культуры начинал фокусничать, совать нос в дела крымских татар и тому подобное, про такого говорили, что он свихнулся. "Когда же свихнулся я?" Вероятно тогда, когда по наущению Длинного Друга отрёкся от того, что полюбил задолго до знакомства с этим вирусом. Он сыплет остротами, просвещает, а я начинаю видеть в уродливом свете. Желая понравиться, поношу интересную сложную музыку, с таким счастьем открывшуюся мне в молодости... Да я и в зрелые годы не успел разочароваться. Потом появляется Гадина и начинает внушать что, мол, музыка его, Артемьевой, молодости вовсе не серьёзные группы начала 70-х, а более ранние, сентиментальные певцы и певички. Недаром пишут, что все серийные убийцы перенесли тяжкую психическую травму до пяти лет.

При свете истины, Артемьев увидел себя в склепе, трезвого, из которого ему не позволяет выкарабкаться Гадина, свирепо скалит пасть, и давит каблуком пальцы. Прогоните его, я живой!

Водоросли снесло течением, поэтому плыть к берегу было легко. Несколько рывков - и ноги упёрлись в песок... Облака в небе образовали единое полотнище серого цвета, изредка под ним перекатывались малиновые сфероиды. Кто-то там, под покрывалом земных испарений получает ожоги, несовместимые с жизнью. Воды было уже по пояс. Тени скрывались в тени. Над обрывом стояла Гадина. Высоконогая, остроухая. В паучьих пальцах с обезображенными ногтями, Гарри-кровожэр держит что-то, похожее на икону или зеркало. Только это не икона и не зеркало, а покрытый слюдою конверт от диска. NADA.

***

Мухи, гниение, эстакады, разрыв брюха, ливень и зной... Гниение Сашке не вредит. Например, его ни капли не беспокоят многочисленные "дупла" в зубах. Если кто-то из молодых адептов отпрашивается к зубному - Коржев, высокомерно раскосив глазные щели, заявляет - "Уверяю вас, это вздор. Я до такой степени овладел искусством трансмутации одного в другое, что спокойно превращаю зубное гниение-путрифакцию в мощнейший эликсир здоровья". Юный помощник, зажимая рот демону сомнения, спрашивает: "А я так смогу?" - "Как знать, как знать - таинственно мурлычет Крюк - Не обмануться бы". Своей способностью повелевать гнилыми зубами Коржев, якобы, хвастал Косте Шатрову, одному из тех парней, чьё детство подпортила перестройка, а юность испоганил модный нацизм.

***

Артемьеву начинает чудиться, будто он заперт в душном пентхаузе, будто умирает он, а Крюк с милым Морисом - "зай гезунд, кричит пират" - живы. Посреди лета надвигается чудовищно долгий полярный день. Раскалённые мышцы толкают человека, как сардельку... Нет, нет, это он, Артемьев жив, а эти двое умерли! Кое-кто просчитался! Окружение пробито. Он вырвется из плена и покажет, на что способен честный, взрослый человек. Эх, была бы мама жива... Докажет, что он - СПАСЁН!..

***

Откуда появилось и существует, пускай известное немногим, но существует же, выражение "сабля-автомат"? Сражаются два мальчика - один худой и прыткий, другой - пополнее и задумчивей. Деревянными саблями, вернее, досками от ящика, а может, сухими ветками. Вот "сабля" в руке толстяка от удара худого переломилась пополам. Он, недолго думая, сгибает её под прямым углом: "Тра-та-та!" Стреляет в противника. "Ты что, кабан?" - негодует тощий и злой. "А это - сабля-автомат!" - заявляет находчивый кабан. "Таких не бывает" - возражает худой, и тут толстый выпаливает целую историю про секретное оружие, на ходу сочиняя детали: "Бывает! Мне дядя Рома рассказывал!" Худой обижается и уходит, но инфекция суеверия уже пролилась ему в мозг, он поверил. Только дети способны верить в "саблю-автомат". Взрослые предпочитают иные суетные идолы - женский оргазм и воскресение Лазаря. "Дядя Рома рассказывал..." Сатана искушает раба божьего: "Ты замечал, что жена Крюка, Тамара пахнет, как кончик деревянной зубочистки" - "Н-не-ет!" - "Как, ты и зубочистку не нюхал?"

***

Саблю звать Артурка. У сабли были башлевитые родители. Родители их родителей славились искусством отыскивать бриллианты, предпочитали их подписным изданиям. Артурка - жемчужина рода, ему не называли стоимость многих вещей, владельцем которых он являлся в свои девять лет. Рваная чёлка, проколотое ухо и зелёные глазищи, величиной с жетон для метро. Прежде, чем отправиться в пекло, жемчужина рода нацепила кожаный жилет и золото. Теперь сабля в золоте проголодалась и шла домой. В ушах матюкались негры. Под мышкой мальчик держал дорогой мяч фирмы "Pigskin". Он миновал афишу - Лимора Дан и гэй-балет "Четыре тапира" (Tapir four) с программой "Грэнэрэ-Дрэнэрэ Бен\'Горья", и заворачивает в Артемьевский подъезд

"Гитлер был прав" - уже успел расписаться маркером у Лиморы на лбу какой-то евразиат. Адреса не оставил - всё равно все герои встретятся в Валгалле. Пишите - Сруль + 2.

Сперва на четвереньках, потом, якобы отказывают ноги, на одних локтях Артемьев ползает по полу. Перед ним цель - во что бы то ни стало выбраться из пентхауза в сад... До входной двери не больше семи-восьми метров, но он сознательно петляет по паркету, в крокодильем лабиринте среди обложек. Моранди-5... Сидит на цветущем склоне холма. Ждёт. Артемьев понимает, что главное - явиться вовремя.

Наконец он в прихожей, рука тянется к засову, пальцы нащупывают зубчатую рукоятку замка. Дверь поддаётся, и вскоре пшеничные усы падают на коврик. Вытянув шею через порог, Артемьев затихает - необходима передышка.

Едва только комната опустела, овальный поднос на табурете сразу стал выглядеть больше. Сквозняк катает по его поверхности комочки сигаретного пепла, некоторые из них, слетев вниз, продолжают перекатываться по обложкам пластинок.

Приблизительно в это же время, с последнего этажа начинает спускаться полубухой Артуркин сосед по площадке дядя Коля - навольтованный мужик. Прыгая по ступенькам, пахнущий деодорантом Артурка играет мячом. На Артемьевской площадке соседи встречаются. Дядя почти спустился, мальчик почти поднялся. Оба, в общем-то, рады встрече. Захмелевший мужчина в спортивных штанах хочет сказать сабле-барчуку что-нибудь приятное, но не знает что, и для чего-то произносит: "А-а, паренёк! Хочешь пострелять? На-а..." И вратарским жестом разводит руки. Сабля тут же посылает мяч, который от удара в стенку над ухом дяденьки отлетает в угол и снова катится Артурке в руки. Вот дядя Коля попятился к двери Артемьева, он готовится отразить следующий удар. Это ему удаётся. Он ловит мяч и жирным хребтом прижимает отворённую дверь, не заметив, что тихо сопит у него под ногами. Что-то мешает счастливому вратарю захлопнуть её хорошенько, и тогда он - соседская вольность, изо всех сил толкает дверь задом. Игроки улыбаются друг другу.

В начале было слово, и слово было "хруст". Некоторое время корявые снизу пальцы дяди Колиной ноги трогают какой-то круглый предмет. Потом, заметив, что мяч давно в руках Артурки, сосед неохотно опускает глаза и смотрит под ноги... Не Бог весть какой подарок тому, кто любит троицу. Двери повышенной безопасности открываются наружу.

"Болезнь меня убивает... У меня в голове сильный ревматизм, который НАБРАСЫВАЕТ тень на все предметы"

(Константин Николаевич Батюшков)

13-31. 07. 2000 Роберт Арк. Сосин

Число просмотров текста: 23687; в день: 5.2

Средняя оценка: Хорошо
Голосовало: 17 человек

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

1