Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Детективы
Гуляшки Андрей
Спящая красавица (Приключения Аввакума Захова – 4)

1

Возвращаясь однажды вечером с молочной фермы, я не пошел как обычно через Даудову слободу, а зашагал, сам не знаю почему, прямо через луга и вскоре очутился возле Хали ловой чешмы . Отсюда начиналась большая проселочная дорога, которая шла на восток и за мостом через Доспатскую речку вливалась в шоссе.

И тут, возле этой самой чешмы, я попал под проливной дождь. Погода испортилась еще в полдень, дождик то усиливался, то утихал, а с наступлением сумерек вдруг полил так, что деваться было некуда. По правде говоря, эта злая шутка, которую сыграл со мной дождь, не была для меня полной неожиданностью, я предвидел, что он меня настигнет, и поэтому, чтобы выиграть время, я оставил Даудову слободу в стороне и пошел кратчайшим путем.

Напротив Халиловой чешмы стоит двухэтажный дом на белого камня Таких домов в этих местах, слава богу, немало. Его верхний этаж опоясывает деревянная галерейка, по углам которой зеленеет герань, а старые столбы, на которые опирается галерейка, увиты плющом. На втором этаже дома живет одна моя знакомая, даже хорошая приятельница, но сие обстоятельство не выделяло этот дом среди других. Хотя моя приятельница на редкость белокурая, да еще с синими глазами и всего лишь первый год учительствует в нашем селе, дом, где она живет, вовсе не кажется мне каким то особенным и укрылся я под его черепичным навесом не потому, что он чем то отличался, а потому, что Дождь полил как из ведра, и притом совершенно неожиданно. Мне не хотелось оказаться побежденным — промокнуть до костей, — это было бы просто обидно, и поэтому я поневоле укрылся здесь — напротив Халиловой чешмы.

Под широким черепичным навесом мне было вполне удобно, даже приятно, и я не находил ни малейшего повода для недовольства. Я даже позволил себе, как это и подобает людям сильного характера, когда судьба бросает им вызов, насвистывать веселую песенку, которую любила петь моя знакомая; наклонив при этом набок головку, она аккомпанировала себе на гитаре.

Налетел слабый порыв ветра, сорвал с кустов у ограды горсть листьев и небрежно рассыпал их у моих ног. Но тут сверху, с галерейки до меня донесся ужасно неприятный смех. Смеялся на низких нотах густой баритон, и я тотчас же узнал, кто он. Сей бесцеремонный тип был нашим зубным врачом. Этот противный человек с руками мясника а плечами тореадора беззаботно и весело смеялся наверчу, совершенно не замечая того, что на улице идет тоскливый осенний дождь и холодный ветер разносит опавшие желтые листья.

Я себе представил, какое досадное чувство вызывает развязная веселость этого грубияна у моей голубоглазой приятельницы и как она, бедняжка, ждет не дождется той спасительной минуты, когда он наконец уйдет. Мне также представилось, как я сам поднимусь к ней на галерею, смерю его презрительным, уничтожающим взглядом и какой эффект произведет мое внезапное, но своевременное появление!

Вдруг наверху, прямо у меня над головой, раздался звонкий смех, такой звонкий, будто пришла в движение целая дюжина серебряных колокольчиков или зажурчали все горные ручейки, впадающие в Доспатскую речку. До чего же был весел этот девичий смех! Моя голубоглазая приятельница хохотала во весь голос, от всего сердца. Серебряному смеху вторил баритон непрошеного гостя, и притом такой противный, что серебряные колокольчики, казалось, звенели еще сильнее. Более неприятного дуэта я в жизни никогда не слышал.

Не было никакого смысла оставаться здесь дольше. Мне даже стало жаль самого себя при мысли, что я так долго проторчал под этим черепичным навесом.

Дождь несколько поутих, но, если бы он даже лил с прежней силой, я все равно ушел бы отсюда. Мне всегда нравилось возвращаться домой под дождем.

Шел я медленно. С моих волос струйками лилась вода, она проникала за воротник куртки, стекала вниз по спине. Но проявлять малодушие из за обыкновеннейшего дождя — ну, нет. И я продолжал спокойно шагать дальше, как и подобает мужчине с твердым характером.

Прошел я так метров тридцать. Дождевые струи, словно плети, с шумом хлестали разжиженную землю. Я слышал только это, но мне вдруг захотелось ускорить шаг. Впрочем, я никогда не любил медленной, флегматичной ходьбы.

Не выбирая дороги, я какой то опустошенный брел по лужам, пока наконец добрался до колючего плетня, за которым нахохлился, словно наседка, дом Пантелеевицы. Пантелеевица жила теперь вместе с сыном в новом каменном доме в самом центре села, а в прежней ее развалюхе «царствовал» я. И хотя это жилище не отвечало моему положению в обществе, жилось мне в нем действительно по царски, да и вообще я всегда снисходительно относился ко всем этим современным домам с их крытыми верандами да солнечными эркерами.

Сейчас этот мокрый нахохлившийся домишко, видимый лишь наполовину из за покосившегося скользкого и колючего плетня, действительно казался довольно жалким. Но всему виной был проклятый дождь. Даже роскошные палаты и те, думалось мне, не покажутся веселее под таким сумрачным и мокрым ноябрьским небом.

Вставляя ключ в старый, ржавый замок, я ни о чем особенно не думал. Мне было абсолютно все равно, вхожу я в палаты или в халупу, окажется за дверью сверкающий мрамором холл с колоннадой или я ступлю на глиняный пол мрачной лачуги с черным от копоти допотопным очагом.

Разумеется, никакой неожиданности за дверью быть не могло и ни о каком мраморном холле я не мечтал. Мне казалось, что я просто нырнул в глубокий омут — так тихо и спокойно было вокруг. Лишь изредка на какой то миг слышалось шипение — это в очаге на тлеющие угли попадали дождевые капли. Пахло горевшими поленьями и смолистой лучиной. К этому запаху примешивалось непередаваемое, едва ощутимое дыхание старины; ею веяло от кадки для теста, до сих пор пахнущей кукурузной мукой, от стоящих на полках закопченных горшочков, в которых когда то варилась бобовая похлебка, приправленная желтой сливой мирабелью, от обрезанной бутылочной тыквы, из которой торчали деревянные ложки. Все эти допотопные, давно вышедшие из употребления вещи издавали свой едва уловимый затхлый и спокойный запах.

Вот чем встретили меня мои палаты, едва я закрыл за собой дверь.

Отыскав в темноте на привычном месте керосиновую лампу, я снял стекло и зажег фитиль. Затем вошел в соседнюю комнату — она была без очага и несколько меньше первой — и сменил там мокрую одежду.

Покончив с туалетом, я вдруг снова ощутил в себе самом и вокруг такую пустоту, что мне даже стало страшно. Казалось, все, что именуется жизнью, отделилось от меня и я, словно автомат, состоящий из мускулов и костей, двигаюсь в сумраке какой то заброшенной гробницы. Мне ничего не хотелось делать, даже думать.

Несколько минут простоял я на пороге своей комнаты. Кто знает, сколько длилось бы это дурацкое состояние расслабленности, если бы случайно мой взгляд не остановился на противоположной стене кухни, где отчетливо вырисовывалась какая то тень. Вглядевшись в нее, я наконец сообразил, что это моя собственная тень. Когда я уразумел это, мне захотелось тщательнее приглядеться к ее форме, изгибам — меня заинтересовало, как выглядит мой силуэт. Должен признаться, я не пришел в восторг: поникшая фигура, опущенная голова, безжизненно повисшие руки. Мне стало неловко и даже стыдно, потому что до сих пор я представлял себя совсем не таким. В моем представлении я был человеком с гордой осанкой, широкоплечим, с руками копьеметателя (я очень любил античную историю). А на этом силуэте все оказалось наоборот.

Я. конечно, страшно вознегодовал, замахал руками, вскинул голову. Жалкий силуэт на стене, несомненно, отражал мою усталость, ведь я столько исходил за день, да еще по грязи. Чему ж тут удивляться! Такое может случиться и с прославленным копьеметателем.

Отвернувшись от тени, я с ожесточением принялся раздувать погасший в очаге огонь. Под теплым пеплом еще блестели крупные, красные, как рубин, угли. Положив на них щепок, я подул немного, вспыхнувшие языки пламени стали лизать покрытую сажей цепь над очагом.

Чтобы лучше горел огонь, я подложил большое полено. Затем подтащил трехногий стульчик и сел у полыхающего пламени.

Мне стало хорошо и приятно, но в то же время прежнее чувство пустоты не покидало меня. Я понимал, что грустить мне вроде бы не от чего, дела мои были в полном порядке: месячный отчет составлен, здоровье кооперативного скота более чем завидное, удой молока на моем участке медленно, но верно растет, а слава коровы Рашки скоро облетит всю округу. Так чего же мне в самом деле грустить? Зубы у меня не болят, а что касается прыжков в длину и в высоту, то тут я не уступлю любому местному спортсмену.

Так что причин вешать нос и тем более жаловаться на одиночество нет никаких. Действительно смешно! С утра я принимал своих рогатых пациентов, после обеда обходил фермы, участвовал и в совещаниях и в летучках — о каком же одиночестве может идти речь? Ведь я только по вечерам остаюсь один.

Потом, когда пламя в очаге стало гаснуть и мне надоело ворошить палочкой золу, я — сам не знаю почему — вдруг подумал о том, что вот уже больше года я не выезжал за пределы своего ветеринарного участка.

Каждый раз, когда я начинал думать об отпуске, меня охватывала необъяснимая тревога. Я рассуждал так. Допустим, с завтрашнего дня я свободен от всяких обязанностей. Чудесно. А дальше? За этим «дальше» открывались такие удивительные возможности, что я не знал, за что мне ухватиться, чтобы не дать маху. Можно, к примеру, податься в леса и охотиться на волков или отправиться в Луки навестить доктора Начеву — и каждый день встречаться с ее мужем, чтобы окидывать его высокомерным, довольно вызывающим взглядом. И волки и поездка в Луки — все это весьма заманчиво. Не менее соблазнительно было съездить в Смолян, купить десяток романов и, пользуясь полной свободой, запереться у себя дома и читать с утра до вечера. Это тоже было бы весьма недурно. А что мне ежедневно мешает захаживать к моей голубоглазой приятельнице? Буду помогать ей проверять школьные тетради, а тот противный тип пускай себе стоит под черепичным навесом и бесится от ревности!

Были, конечно, и другие соблазны.

Но в этот вечер сердце мое как будто застыло. Что только не приходило мне в голову — во всех случаях оно оставалось безучастным, ничто не могло его взволновать.

Гложет его тоска, а отчего — дьявол его знает!

И вопреки всякой логике и ассоциативным связям я вдруг вспомнил маленький ресторанчик в Софии, где в прошлом году мы однажды обедали вместе с Аввакумом. Это воспоминание так внезапно выползло из самого сокровенного уголка моего сознания и разбудило во мне такое приятное чувство, что я не в силах был удержаться и громко засмеялся.

В самом деле, воспоминание об этом ресторанчике было ни к селу ни к городу — ведь пить то я не пью, да и вообще заведения такого рода не производят на меня особого впечатления. Но что касается Аввакума, должен признаться, его я частенько вспоминаю — дня не бывает, чтобы я о нем не подумал.

С нашими местами связаны самые важные эпизоды деятельности Аввакума, здесь в полную силу прояви себя его аналитический талант и произошли многие знаменательные события его беспокойной жизни. Тут мы впервые повстречались с ним, тут зародилась наша дружба, если только она вообще возможна между избранником богов и простым смертным, хотя он и участковый ветеринарный врач…

А за окном по прежнему льет дождь. В трубе воет ветер, на догорающие угли время от времени с шипением падают капли, дверь то скрипит, то стонет, как будто хочет сорваться со своих разболтанных петель.

Ночь была неприятная. Сквозь щели в потолке сочились дождевые капли, холодное дыхание ветра проникало в комнаты и заставляло трепетать пламя в лампе.

Вот так, сидя у очага, я думал об Аввакуме, а быть может, больше о самом себе, чем о нем. От фитиля стала подниматься копоть, язычок желтого пламени за стеклом постепенно умирал, а в голове у меня зрело чудесное решение, я улыбался, и эта дождливая ночь перестала мне казаться ужасной.

Я подбросил в очаг щепок и раздул огонь. Снова вспыхнуло великолепное пламя. После того как я подлил в лампу керосину, она тоже засветилась золотистым светом. В трубе напевал ветер, а дверь о чем то весело спорила с заржавленными петлями.

Вытащив из под кровати чемодан, я принялся укладывать в него вещи.

Что особенного — пусть завтра моя голубоглазая приятельница прольет слезки. Так ей и надо… Человек должен быть гордым.

2

Целый час стоял я под теплым душем, плескался, размахивал руками и весело насвистывал Я любовался зеркалом, блестящими никелированными ручками колонки, стеклянной полочкой и лежащей на ней мыльницей, одним словом, я был счастлив. Я испытывал такое счастье, какое может испытывать человек после того, как больше года прожил в лесных дебрях. Правда, я и там купался — конечно, не в Доспатской речке с ее ледяными водоворотами. Там из воды то и дело выскакивает форель, но купаться в ней неприятно. Скитаясь по пастбищам, я находил в небольших ручьях местечки поглубже, опускался в них на колени и плескался сколько душе угодно. Иногда вместе с водой зачерпнешь рукой песок или ряску — не велика беда! А тут тебе и холодная вода, и теплая, да и на колени опускаться нет надобности. И вода чистая как слеза.

Одевшись, я вышел наконец на улицу и взял такси. — Улица Латинка, — сказал я шоферу.

Настроение у меня было хорошее, и я решил поподробнее объяснить ему, где находится улица со столь странным названием, но тот, видимо, чем то расстроенный, махнул рукой и не стал слушать.

Что ж, поплутает малость, тогда узнает, сказал я себе, хотя платить мне придется. Потеряв всякую надежду найти улицу, он неизбежно обратится ко мне с виноватым видом, рассчитывая на мою помощь, но тогда уж дудки — я только плечами пожму. Пускай на горьком опыте познает, что дурное настроение к добру не приводит.

Но в общем я чувствовал себя превосходно, и мне было весело. Денег у меня было достаточно, времени — уйма, а все мои служебно ветеринарные заботы остались где то далеко, за тридевять земель.

— Постой ка, — обратился я к шоферу, — мне надо взять сигарет. Вон там, напротив, как раз продаются мои любимые.

Я сказал все это, хотя сигареты мне вовсе не были нужны — ведь я в сущности не курил, а только так, баловался изредка. Мне просто было приятно зайти в роскошный магазин, поглазеть на витрины. Выходя из гостиницы, я даже иностранную газету купил. Читать ее, разумеется, я не мог, потому что мои познания в этом языке были весьма слабые. Но зато каким тоном я сказал продавщице «пожалуйста», а на газету указал лишь кивком головы. Она сразу меня поняла, и, как мне показалось, на лице ее появилась улыбка. Было очень приятно!

Мы поехали дальше. Видимо, пока я делал свои покупки, шофер здорово поломал голову, потому что безо всякого труда попал в тот район, где находилась улица Латинка. Обогнув телевизионную башню, мы минуты через две остановились у дома, в котором теперь жил Аввакум.

Было около девяти часов.

Расплачиваясь с шофером, я почувствовал, что с веранды на меня кто то смотрит. Взгляд этот пронзал меня насквозь, я чувствовал его каждой клеточкой своего существа, он прямо таки подавлял меня. Я стиснул зубы, но головы не повернул.

Машина отъехала. Толкнув калитку, я вошел во двор. Меня отделяло от дома расстояние в десять шагов, которые мне следовало пройти по вымощенной каменными плитами дорожке. Не успел я сделать первый шаг, как с веранды до меня донесся голос:

— А чемодан кому оставляешь?

Ах, этот голос! Я чуть было не споткнулся. Лицо мое вспыхнуло.

— У меня не было уверенности, что застану тебя дома, поэтому я и оставил свой багаж у калитки, — соврал я. Как никак, общаясь с Аввакумом, я прошел неплохую школу и выйти из затруднительного положения теперь для меня не составляло труда.

— Вон оно что? — с нескрываемым притворством удивился Аввакум. — Но раз у тебя не было уверенности, зачем же отпустил машину?

И он тихо рассмеялся своим добрым, чуть грустным смехом.

Аввакум, как всегда, обнял меня, похлопал тяжелой рукой по плечу (как он делал всегда), взглянул мне в глаза и ободряюще тряхнул головой. Затем он усадил меня в массивное кожаное кресло, стоящее у камина, и, придвинув низенький табурет, сел рядом со мной. Мы обменялись несколькими банальными фразами о моей работе, о наших общих знакомых (о Балабанице он не обмолвился ни единым словом) и о погоде в наших краях. Все это заняло не больше пяти минут. Во время разговора он взглянул на меня один единственный раз — когда я достал сигареты, — все остальное время он заглядывал только в свою трубку, ковырялся в нем без конца. Это давало мне возможность внимательнее присмотреться к нему, не рискуя встретиться со взглядом его ужасных глаз. Я говорю «ужасных» не ради эффектного словца, не потому, что в них было действительно что то ужасное. Наоборот, глаза у него были красивые, серо голубые, спокойные и сосредоточенные. Но для честолюбивых людей вроде меня их взгляд был просто нестерпимым: стоило Аввакуму посмотреть на человека, как тот сразу начинал чувствовать себя провинившимся школьником. Взгляд Аввакума словно бы проникал в ваш мозг и проверял мысль собеседника на сверхчувствительных весах. Вот почему глаза его порой казались мне ужасными.

Его тонкое худое лицо выглядело сегодня таким изможденным, как никогда раньше. Избороздившие щеки и лоб морщины удлинились, и стали глубже, подбородок заострился, скулы тоже выступали резче, чем обычно. Заметно прибавилось седины, особенно на висках. Да и кадык вырисовывался рельефней. Худощавость придавала Аввакуму подчеркнуто городской вид; не глядя на его руки, можно было подумать, что ни в его жилах, ни в жилах его предков никогда не текла крестьянская кровь. Руки же его с сильно развитыми кистями, с длинными пальцами и резко проступающими сухожилиями были воплощением первобытной силы и врожденной ловкости, и мне всегда приходила в голову мысль, что, должно быть, кто то из его предков был строителем, возводил дома и мосты и слыл таким же умельцем, какими, к примеру, были мастера Трявны или Копривштицы.

После того как мы обменялись приветствиями, Аввакум спросил, зачем мне понадобилось останавливаться в гостинице и почему я не приехал прямо к нему — ведь мне известно, что у него удобная квартира, в которой я чувствовал бы себя как дома.

— А может быть, я и приехал прямо к тебе, — многозначительно указав на свой чемодан, заметил я.

Он покачал головой и скупо усмехнулся. В глазах его горели знакомые огоньки — он явно готовился, как всегда после долгой разлуки, к своей обычной маленькой «охоте». Это было его прихотью, своего рода упражнением, игрой в отгадывание и, видимо, доставляло ему удовольствие, потому что он повторял ее при каждой нашей встрече.

— Может быть, я приехал прямо к тебе, — повторил я, чтобы дать ему повод приступить к «охоте».

Огоньки погасли, и Аввакум зевнул.

— На сей раз задача предельно проста, но ты упорствуешь, и я безо всякого труда положу тебя на обе лопатки. Любезный мой Анастасий, ты остановился в гостинице «Болгария», в твоем чемоданчике лежит родопский домотканый коврик, который ты привез для меня. Я тронут до глубины души. Он напомнит мне о прежних волнующих переживаниях и о всяких приятных вещах.

Аввакум набил трубку, поднес огонь и выпустил несколько клубочков сизого дыма. Он выглядел задумчивым.

Я по опыту знал, что это его мания, любимая игра — удивлять своих гостей, «отгадывая», что с ними приключилось, какие события произошли в их жизни. Этим он демонстрировал свою исключительную детальность, и, хотя внешне его лицо казалось равнодушным, я нисколько не сомневался, что при подобных опытах он испытывал двойное удовольствие: от эффекта, производимого «открытием», и от умения вести рискованную для его честолюбия игру. Я, конечно, предполагал, что относительно гостиницы он так или иначе может догадаться, но что касается коврика, то тут он меня буквально поразил. Я окинул взглядов чемоданчик — он был плотно закрыт и никаких щелей в нем не было Аввакум выпустил еще несколько клубочков дыма и снисходительно пожал плечами.

— Все тут настолько просто, что я бы на твоем месте краснел, как школьник, не выучивший урок. Тебе, дружище, пора стать сообразительнее! Ну что гут особенного? На вокзале ты берешь такси и говоришь шоферу: гостиница «Болгария». Почему именно гостиница «Болгария»? Потому что ты привык там останавливаться. Этот инстинкт присущ всем путешественникам мира — останавливаться в уже знакомой гостинице. Правда, из за отсутствия свободных номеров человек может в конце концов оказаться совсем в другом месте. Это тоже случается. Во всяком случае, в силу того, что туристов сейчас мало, не сезон, а может, потому, что ты родился под счастливой звездой тебе повезло — администратор «Болгарии» любезно записал твою фамилию в гостиничный журнал и тебе предоставили комнату. Ты спросишь, по чему это видно?

Голубчик, пора отказаться от подобных вопросов, сколько раз я тебя учил думать аналитически! Во первых, из левого кармана твоего пиджака выглядывает номер газеты «Юманите». Превосходно. Читать «Юманите» и вообще иностранную прессу похвально Но ведь иностранные газеты продаются лишь в нескольких киосках и единственная госгиница, вблизи которой имеется такой киоск — это гостиница «Болгария». Во вторых, закуривая, ты только что вытащил из кармана пачку сигарет. Она в целлофане и с красной каемкой сверху. Это сигареты с фильтром высшего сорта, которые, к сожалению, продаются только в одном магазине — фирменном магазине «Болгарский табак». Где он находится, этот магазин? В нескольких шагах от гостиницы «Болгария»… В третьих, ты прибыл сюда на старенькой «варшаве» СФ 58—74. Мне она знакома, и шофера я тоже знаю — он частенько привозит меня домой. Стоянка этой машины на улице Славянска — это ближайшая стоянка возле гостиницы «Болгария»…

— Газета, сигареты, машина, — продолжал Аввакум, — да еще то, что у тебя оказалось достаточно времени, чтоб выкупаться, побриться, сменить костюм, надеть только что выглаженную рубашку, — все эти веши, дорогой Анастасий, довольно недвусмысленно дают понять, что ты остановился не где нибудь, а именно в гостинице «Болгария».

Он помолчал некоторое время.

— Теперь коврик… Ты, должно быть, обратил внимание — пока ты в прихожей снимал пальто, я принес твой чемодан сюда. Мне он показался слишком легким и полупустым. Отправляясь из Триграда в Софию, с тем чтоб провести здесь отпуск, человек едет не с пустыми руками… Большую часть багажа ты оставил в другом месте, где — мы уже установили. Но что находится тут? Это что то объемистое, но не тяжелое, не твердое, без острых углов и, когда опрокидываешь, не гремит. Человек, остановившийся в отеле, не пойдет в гости к другу с бельем в чемодане. Если бы не кое какие приметы, я бы установил лишь характер вещи: кожа. Но хранящийся в чемодане предмет оставил на тебе свои следы, если так можно сказать, свою подпись. Взгляни, пожалуйста, на края твоих рукавов, вот сюда, на пиджак. Что ты видишь? Несколько белых волосков, длиной около четырех сантиметров. Это козья шерсть. В новых совсем еще ковриках некоторые волоконца выпадают из основы. Перекладывая угрюм вещи, ты трогал коврик, и на обшлагах твоих рукавов он оставил свою подпись. Стоит быть чуть повнимательней, и прочесть ее — сущий пустяк!

В его глазах снова вспыхнули и сразу же погасли огоньки. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Вид у него был озабоченный.

Встав с кресла, я только руками развел — что тут возразишь? Открыв чемодан, я вынул коврик и расстелил его у ног Аввакума Какое то время он рассматривал коврик, и я заметил, что тонкие губы его слегка искривились в горькой усмешке.

Пока он переодевался и приготовлял в соседней комнате кофе, я осмотрел его кабинет. Тут не было ничего нового, если не считать кинопроектора, которого я прежде не видел. Множество плотно установленных книг на полках и шкафу, старая тахта с потертым плюшевым покрывалом, высокая настольная лампа и продавленное кресла у камина — все это было мне знакомо — оставалось на прежних местах и, неизвестно почему, выглядело каким то до странности усталым… Как будто всем этим предметам передалось скептическое выражение хозяина дома и каждая вещь дома навсегда простилась с мыслью когда нибудь обновиться или хотя бы на сантиметр сдвинуться с места.

Один только проектор, вызывающе сверкавший стеклами, привлекал внимание своим подчеркнуто оптимистическим видом.

Что касается письменного стола, то на этот раз он был больше чем когда либо завален какими то бумагами, справочниками, иллюстрированными журналами и газетами — единственное место во всей комнате, где привычный строгий порядок утратил свою власть. Раскрытые книги, лежащие как попало журналы, разбросанные вырезки из газет с подчеркнутыми заголовками и частью текста — весь этот странный беспорядок свидетельствовал либо о том, что хозяин подолгу не задерживается у своего письменного стола, так как интересы его сосредоточены где то в другом месте, вне дома, либо о том, что основную часть свободного времени он проводит в своем любимом кресле, вытянув ноги и закрыв глаза, как бы вслушиваясь в какой то отдаленный и едва уловимый шум. Таким я его видел в самые жуткие для него дни после той страшной истории с бактериологической диверсией и самоубийства Ирины — этот мрачный вид навсегда врезался мне в память.

Но мои наблюдения оказались не слишком точными.

— Ты ознакомился с моей фототекой? — спросил меня Аввакум. Он поставил на стол поднос с чашечками кофе.

На Аввакуме был элегантный темно коричневый костюм.

— С какой фототекой? — спросил я, оглядываясь по сторонам. Он положил мне на плечо руку и со снисходительно добродушной улыбкой подвел меня к книжным полкам. Рядом стоял узенький шкаф, достигавший по высоте верхнего яруса. И шкаф и полки были изготовлены из одинакового дерева и выдержаны в одном стиле. Застекленный шкаф казался как бы продолжением полок.

Как никак я эту ночь провел в дороге, и не удивительно, что некоторые мелочи ускользали у меня из поля зрения.

Аввакум стал выдвигать из шкафа ящики. Одни из них были полны фотоснимков, другие — роликов пленки, каждая составная частица этого безмолвного мира была надписана, снабжена этикеткой, номером и еще каким то знаком, напоминающим букву греческого алфавита.

Он предложит мне назвать какую либо букву, любую, какая придет в голову, и я выбрал «ф». Вероятно, мне пришло на ум понятие «фантазия», так что я назвал эту букву совсем непроизвольно.

— Отлично, — кивнул Аввакум.

Судя по всему, он был доволен, и я бы сказал, даже очень доволен моим выбором.

«На какие только фантазии не тратят время незаурядные люди, — подумал я, и в этот момент мой ничем не примечательный уравновешенный характер вызвал во мне чувство истинного умиления. — Верно, у меня тоже есть слабость — сачок для ловли бабочек, но одно дело собирать коллекции бабочек и совсем другое — заниматься каким то фото трюкачеством».

— Тут хранятся снимки лиц, чьи собственные имена начинаются с буквы «ф». Разумеется, это лица, к которым я испытываю, так сказать, профессиональный интерес. Вот снимок бесшумного пистолета FR—59 и черепной кости, пробитой пулей этого пистолета. Посмотри, какая узкая и ровная пробоина. А вот на этой пленке еще более любопытные вещи. Она способна доставить истинное удовольствие. Минуточку!

Он начал заправлять кассету в проектор. Я затаил дыхание. «Должно быть, я сейчас увижу, как такая же пуля поражает другие органы, — думалось мне, — бедренную кость или желудок».

Я даже зубы стиснул от любопытства.

Аввакум опустил шторы, и комната погрузилась в полумрак. Затем он вынул из под книжной полки магнитофон и взялся его налаживать.

«Чего доброго, я еще услышу хруст треснувшей бедренной кости, — подумал я. — Ведь это как никак пуля специального назначения».

Я тихо вздохнул и приготовился.

Мои уши улавливали шелест движущейся пленки; затем послышались звуки, которые, казалось, исходили из какого то сказочного мира, залитого волшебным светом. На стене, служившей экраном, появились дикие скалы, поросшие какими то уродливыми, искривленными деревьями, мрак рассеялся, и я увидел таинственную горную поляну. В вихре танца, словно из небытия, появлялись ведьмы и черти, и среди них Ариэль и Оберон, Пук и Прекрасная фея…

Начало Вальпургиевой ночи.

Это было поистине чудесно! Такое я мог бы слушать и смотреть целую вечность. Мне вспомнились мои студенческие годы, галерка, первые восторги и первые сомнения. Ох, эта беззаботная юность, пора, когда я мечтал исколесить весь мир вдоль и поперек… Первые русые кудри, первая улыбка, первая счастливая бессонная ночь…

Щелкнул какой то механизм, и от видений Вальпургиевой ночи осталось лишь темное пятно. Оборвалась и чарующая музыка. И холодный голос Аввакума сказал:

— Вот тебе еще на букву «ф». «Фауст». Балетное интермеццо.

Он раздвинул шторы, и комнату снова залил мутный свет дождливого дня.

— Сейчас я покажу тебе Прекрасную фею. Вот она. — И он протянул мне продолговатый снимок. — Это уже на букву «М»: Мария Максимова. Тебе знакомо это имя?

Мне пришлось сознаться, что я впервые его слышу. В наших краях обо всем не узнаешь — радио у меня не было, а без него как услышишь новости культурного фронта? Но что касается этой звезды столичного балета, то я, разумеется, не стал особенно упрекать себя в невежестве и промолчал.

Однако, увидев фотографию, я не мог скрыть свое восхищение.

— Что за красавица! — вырвалось у меня.

У этой «феи» и в самом деле было что то колдовское, особенно глаза; поразительно красивые, они смотрели совершенно беззастенчиво, хоть и молодые, а уже таили опыт зрелой женщины.

— Нравится? — снисходительно усмехнулся Аввакум, ставя снимок на место.

Я уже овладел собой после первого восторга. Сунув руки в карманы, я пожал плечами:

— У нее очень красивые черты лица. Больше к этой красавице мы не возвращались.

Аввакум повел меня в музей, где он по прежнему работал реставратором. Сквозь сводчатое окно в его мастерскую струился холодный, печальный свет. Еще ни разу мне не приходилось видеть у него столько всяких черепков — растрескавшиеся амфоры, раздавленные вазы и гидрии, разбитые статуэтки, мраморные плиты со стертыми надписями, — ступить было некуда среди этого кладбища памятников старины.

— Ты один будешь со всем этим возиться? — удивился я.

Аввакум молча улыбнулся. Он показал мне две только что реставрированные гидрии и беломраморную статуэтку женщины без головы и без рук высотой сантиметров в тридцать. Он давал пояснения таким тоном, как будто решалась судьба по меньшей мере половины человечества.

— Артемида!

Я кивнул головой, хотя вполне мог и не согласиться. Она с таким же успехом могла сойти за Афродиту, Афину и за какую нибудь древнегреческую гетеру. У нее не было ни головы, ни рук, а ведь в остальном все женщины похожи одна на другую.

— Ее узнают по тунике и по позе, — сдержанно улыбнулся Аввакум. — В этом вот месте, у левого бедра складок нет и на мраморе неровности. Очевидно, тут находился колчан со стрелами. Туника короткая, выше колен, а правая нога и правая рука чуть выдвинуты вперед как будто она бежит иль подгоняет кого то. Правая рука держала копье, а левая была согнута в локте. А то, что складки на правом бедре более крупные…

Он объяснял мне, а я думал: «Вот почему здесь в мастерской столько всяких черепков! Сначала надо анализировать, строить предположения выдвигать гипотезы, и лишь после долгих поисков можно установить истину. „Консервация“ Аввакума как сотрудника госбезопасности оторвала его от живой жизни, и вот он с головой ушел в другое любимое дело; теперь он разгадывает тайны античного мира, восстанавливает то, чего не пощадило время.

Перед тем как нам расстаться, Аввакум сказал:

— Вечером, дорогой Анастасий, мы с тобой пойдем к очень симпатичным и приятным людям. Там ты увидишь Прекрасную фею. Это действительно очаровательное создание, и есть опасность, что ты влюбишься в нее. Смотри, не слишком увлекайся, она помолвлена, а жених се ужасно ревнив и вдобавок свирепый малый.

Пришлось срочно купить себе новый галстук. Впрочем, я давно собирался это сделать — мой галстук был слишком светлым для моего черного костюма.

З

Так я очутился в доме доктора физико математических наук, профессора Найдена Найденова. Мог ли я предполагать, что вскоре после этого цветения судьба сделает меня безучастным свидетелем ужаснейшей драмы? Знай я это заранее, я бы, конечно, остался в Триграде, охотился бы себе на волков — ведь охота на волков требует большого мужества и сообразительности. К тому же я давно мечтал о теплой волчьей шубе. И если бы я повстречался, например, со своей голубоглазой приятельницей, она бы, конечно, уставилась на меня с удивлением, а я бы сказал: «Волчья шуба — сущий пустяк. В эту зиму я перебил столько зверья, что не знаю, куда девать шкуры. Хранить их негде! Хочешь, притащу тебе несколько, сделаешь чудный коврик — говорят, в них блохи не заводятся. Удобная вещь». Вот как могло обернуться дело, останься я в селе.

Бедняге профессору Найденову должно было исполниться шестьдесят лет; он был на пенсии и жил в полном одиночестве — овдовел давно, а детей у него не было. Ужасная болезнь — частичный паралич ног — обрекла его на сидячий, отшельнический образ жизни; он почти не выходил из дому.

Небольшая вилла, в которой он жил, своим фасадом была обращена к лесу. В нижнем этаже находилась просторная гостиная и кухня. Из гостиной витая лестница вела на верхний этаж, в профессорский кабинет. В сущности верхний этаж был обычной мансардой, потому что только кабинет представлял собой большую и удобную для работы комнату. Вместо окна здесь била сплошь стеклянная стена. А две другие комнатки глядели на лес сквозь круглые, обитые железом слуховые оконца.

В кухне жил дальний родственник доктора, бывший кок дунайского пассажирского парохода, в прошлом большой весельчак и гуляка, а теперь старый холостяк — лысый, с мешками под глазами. Он стряпал профессору и был для него как бы сиделкой; у старика повара были небольшие доходы, поступавшие из провинции от съемщиков доставшегося ему в наследство дома. Так что этот краснолицый толстяк жил довольно беззаботно, весь день напевал давно вышедшие из моды песенки и венские шансонетки тридцатых годов.

У профессора Найденова был племянник по имени Харалампий, или Хари, как все его звали. Молодой человек слыл большим умельцем. Из нескольких соломинок ему ничего не стоило смастерить китайского мандарина, слона, осла или жар птицу. Окончив факультет декоративного и прикладного искусства Академии художеств, он прославился как мастер по устройству витрин и выставочных павильонов. Высокий, гибкий, подвижный, он относился к разряду людей, у которых энергия, как говорится, бьет ключом. Куда бы Хари ни пришел, он всегда находил себе дело, подчас на первый взгляд бессмысленное и бесполезное, — то стол передвинет или скатерть поправит, то переставит книги, если на глаза попадается книжный шкаф. Если ему приходится сидеть на одном месте, обязательно вытащит этюдник и начинает рисовать или же сплетает из позолоченной цепочки разные фигурки у себя на коленях.

А когда он в ресторане встанет из за стола, официант подолгу с удивлением рассматривает петушков и крохотных человечков из хлебного мякиша — пальцы Хари машинально лепят их во время паузы между вторым блюдом и десертом.

Зарабатывал Хари хорошо, тратил деньги довольно осторожно, порой даже скупился, и единственной его страстью были карты. Они играли в его жизни роковую роль, и не потому, что он чересчур увлекался игрой, а из за его склонности к передергиванию, которое нетерпимо среди карточных игроков. Как только его проделки всплывали наружу — а это бывало довольно часто, — игра обычно кончалась скандалом.

Шулерство было у него своего рода манией, внутренней потребностью. Впрочем, заскоки, правда, несколько иного рода, бывали и у его дядюшки, почтенного профессора. В свободные от писания научных статей и составления учебников минуты он принимался за решение математических ребусов. Профессор выписывал из за границы специальные журналы, вел с их редакциями оживленную переписку. Иногда он сам составлял такие ребусы из дифференциальных уравнений, которые и Аввакуму были не под силу.

Надо сказать, что маниакальные увлечения были характерны для всего их рода. Покойный отец Хари был по профессии ихтиолог, все его считали серьезным, преданным своему делу научным работником, однако и он отличался причудами. Во время отпуска или когда наступали праздники, он брал рюкзак и, вместо того чтобы отправиться куда нибудь на речку или на побережье моря, пускался в дремучие леса на поиски монастырей и заброшенных часовен; там он собирал старинные подсвечники, ржавые задвижки, ветхие останки иконостасов. Однажды во время подобной экспедиции в Странджанских горах он погиб от укуса змеи. Вот почему мне кажется, что в их роду все были немного чокнутые. Участковому ветеринарному врачу не зазорно ловить пестрых бабочек в свободное время, но ихтиологу собирать старые щеколды вовсе не к лицу. Я так считаю.

А теперь мне хочется немножко рассказать и о Прекрасной фее. Меня не причислишь к романтикам, но в порядке исключения я позволю себе одно поэтическое сравнение. Нежностью своей Прекрасная фея напоминала водяную лилию, а живостью и резвостью — белую шаловливую козочку моего старого друга деда Реджепа. Она была поистине редкостным цветком из Магометова рая правоверных, созданного богатейшей фантазией восточных поэтов.

Вот какова была Прекрасная фея — и на лилию походила и на козочку, но прежде всего она была женщиной!

Но, как ни странно, в жизни ей пришлось немало выстрадать. Первое несчастье постигло ее, когда ей исполнилось восемнадцать лет. Едва она поступила стажеркой в Театр оперетты, как помощник дирижера предложил ей прокатиться с ним к Золотым мостам. Водил он машину неплохо, но чем то отвлекся на мгновение — наверное, задумался над какими то контрапунктами, — и машина свалилась под откос. Для водителей транспорта рассеянность — опаснейший порок, подчас ведущий к гибельным последствиям. Раз ты сел за руль, нечего засорять себе голову всякими там гаммами, тактами да контрапунктами.

Когда Прекрасной фее исполнилось двадцать лет, она вышла замуж за очень видного инженера, который руководил крупным строительством. Муж был на целых тридцать лет старше ее, и не трудно себе представить, какое это было трогательное зрелище, когда молодость и зрелость влюбленно, рука об руку шли по улице. Однако вскоре после свадьбы инженер скоропостижно скончался.

Как видите, нельзя сказать, что жизненный путь Прекрасной феи был усеян розами. Но она держалась храбро. Я ни разу не видел, чтоб эта женщина предавалась скорби или, отчаявшись, наряжалась в мрачные одежды. Наоборот, все ее наряды были ярких цветов; она даже настаивала, чтоб Хари носил желтое пальто.

Вот в какой необычный мир привел меня Аввакум. Среди этих людей со столь странными привычками я казался человеком не в меру прозаичным. Да так оно и было на самом деле — иначе едва ли я добился бы таких успехов на ветеринарном поприще. Человеку со странными привычками нелегко бороться за высокие надои молока.

Тот вечер, когда Аввакум впервые привел меня в гости к профессору Найденову, пролетел, как сон в летнюю ночь, несмотря на то, что уже кончился октябрь и на улице моросил отвратительный дождь.

Бывший кок приготовил для нас отменный шницель, а Хари вынул из глубоких карманов своего плаща две бутылки выдержанного красного вина. За тем они вместе с Аввакумом взяли на руки и перенесли к столу почтенного профессора, что было не так уж трудно — старик весил не более пятидесяти килограммов. Прекрасная фея расцеловала его в обе щеки и весь вечер заботливо ухаживала за ним, как родная дочь. Несмотря на тяжелый недуг, дядюшка был человек веселый и забавный, рассказывал старые анекдоты и неожиданно в минуту старческого умиления подарил своей будущей снохе изящное золотое колечко с маленьким изумрудом. Мы все захлопали в ладоши. Прекрасная фея, обняв его, обронила от радости слезу, а бывший флотский кок сыграл на старой гармошке церемониальный марш моряков.

Затем мы поднялись наверх и разместились в профессорском кабинете. Прекрасная фея надела белый передничек с оборочками и занялась приготовлением кофе; Аввакум с профессором уткнулась в новый алгебраический ребус, а Хари, засучив рукава, с увлечением принялся за дело — он давно уже начал мастерить для дядюшки специальное чудо кресло. Да, это было настоящее чудо: и кресло для отдыха, и письменный стол, и кровать, к тому же сооружение это могло свободно передвигаться, потому что «шасси» его было смонтировано на роликах!

Бывший кок подал нам бисквит с кремом, мы пили кофе и ликер. После кофе Хари предложил поиграть в … жмурки. Я вытаращил глаза, мне показалось, что я не расслышал как следует, и это вызвало взрыв смеха. Но тут Прекрасная фея топнула ножкой, и тотчас же лица насмешников стали очень серьезными. Затем она мило взглянула на меня и даже слегка улыбнулась. А ведь говорят, что если чья нибудь невеста ласково посмотрит на другого и улыбнется ему, то это может послужить началом небольшого романа. Вот почему мне показалось, что температура в комнате поднялась по меньшей мере градусов на двадцать. Впрочем, перед этим я выпил полную рюмку ликера.

Профессор, увлеченный своими дифференциальными ребусами, не обращал на нас никакого внимания. Он даже не заметил, как мы вышли из кабинета.

Хари погасил свет, и игра началась — игра простая, но очень увлекательная, потому что все происходит в непроглядной тьме. Каждый из нас мог прятаться где угодно, по всему дому, начиная от входной двери и до самого чердака. Один только профессорский кабинет был табу. Разумеется, в игре участвовал, и притом очень активно, и бывший кок. Несмотря на свои девяносто килограммов, он с поразительной ловкостью, к тому же совершенно бесшумно двигался по лестницам и таился по углам, словно рысь. Но если кто либо из нас все же обнаруживал его, он, хлопнув руками, давился от смеха и сипло гудел, словно речной пароход.

Все время, пока мы играли, я чувствовал, что каждый из нас постоянно находится в поле зрения Аввакума — он мог безошибочно сказать, кто в данный момент где спрятался, а его беспомощность, которую он проявлял во время своих поисков, — чистейшее притворство. Однако свою роль он играл очень естественно, как способный и весьма опытный артист.

Этот вечер оставил в моей памяти самые лучшие воспоминания. Но особенно запечатлелся такой случай: спрятавшись в чуланчике за кухней, я замер в темноте и стал прислушиваться; вдруг к двери приблизились чьи то легкие, торопливые шаги. Затем открылась дверка, и в тот же миг я почувствовал сильный опьяняющий запах духов Прекрасной феи.

В тесной каморке этот запах подействовал на меня, словно хлороформ как будто вдруг не стало воздуха, и я лихорадочно задышал раскрытым ртом…

Тогда Прекрасная фея осторожным движением прикрыла дверь, ощупью приблизилась ко мне, присела на корточки и рукой обняла меня за шею. Ее волосы касались моего лица, я ощущал ее упругую грудь, ее горячее дыхание. Мне было так приятно, что я закрыл глаза.

Да, значит, не случайно она тогда улыбнулась мне, остановила на мне затуманенный взгляд — я сразу же понял, что ее влечет ко мне.

Но кому понять капризы любви.

Пока я раздумывал, что сказать, какими словами выразить ей свою радость, она все время что то шептала мне на ухо и вдруг назвала меня Аввакумом… И тогда передо мною с беспощадной ясностью открылось все, как сказал однажды Александр Блок.

Чтобы помочь Прекрасной фее выйти из неловкого положения, я осторожно освободился из ее объятий и не промолвив ни слова, выскользнул из чуланчика. В тот же миг я, словно снаряд, налетел на что то громоздкое и неподвижное, после чего послышался отчаянный рев. Ревел бывший кок. То ли от восторга, что обнаружил меня, то ли от испуга, но ревел он, как раненый бык. Но тут чья то рука закрыла ему рот и настоящий Аввакум довольно грозно сказал:

— Перестань реветь, болван, или я заткну тебе горло кухонным веником, слышишь?

Во г чем закончилась эта сцена.

Игра продолжалась еще какое то время, но теперь я участвовал в ней без особого желания и без прежнего энтузиазма. Разве знаешь, что с тобой может еще приключиться. В этой игре всякое возможно. Да и Прекрасная фея время от времени бросала в мою сторону злые, презрительные взгляды.

4

В тот же вечер двадцать седьмого ноября — запомните дату! — пока мы с Прекрасной феей играли в жмурки, на южной границе в секторе L —Z была объявлена тревога.

Погода стояла прескверная: непрерывно моросил дождь, темное небо низко нависло над горными хребтами, затем оно опустилось еще ниже и как бы грудью навалилось на верхушки высоких сосен. Из сырых темных ущелий сползал густой туман; скатываясь волнами со склонов, он забирался в леса, долины и пустынные закутки оврагов и там словно замирал. Стало так темно, что нельзя было отличить исполинскую ель от орешника, осыпь от скалистого утеса.

В такой каше из дождя и тумана даже самое острое зрение теряет силу — глаз проникал сквозь густой мрак на один два шага, не более, а свет электрического фонарика превращался в жалкий тонкий лучик, едва ли уходящий на метр от руки, которая его держит. В подобных условиях пограничные патрули движутся по компасу, надеясь на служебных собак с их безошибочным чутьем, на своих навык и инстинкт.

Этим людям, привыкшим к жизни среди диких гор и лесов, понятен голос земли. Ведь когда нога ступает на гнилую листву, на сосновые иголки и на мокрую траву, земля отзывается по разному. Различными способами она предупреждает путника, когда перед ним подъем, или спуск, или крутой обрыв. Как никто другой пограничник понимает и язык тишины. Зимой и летом, на открытой поляне и в молчаливой лесной чаще тишина различна. По разному говорит она в ясную погоду и в туман, глубокой ночью и на рассвете, в сосновом бору и в буковой роще. Тишина всегда различна, у нее всегда свой ясный язык.

Дождь шел уже несколько дней и ночей; все вокруг пропиталось влагой и казалось дном мглистого моря, покрывавшего еще с незапамятных времен эти первозданные края. Несведущие люди могут подумать, что в такую погоду кто угодно может перейти границу, стоит только захотеть, — ведь в эдаком густом, липком тумане и слона не приметишь, не то что человека! Важно, мол, уметь бесшумно передвигаться, не кашлять, не курить и не нарваться на проходящего пограничника.

Но опытные люди знают, что перейти границу не так то просто. Пограничная охрана имеет свои посты, в определенных местах располагаются секреты, участки патрулируются; к услугам пограничников служебные собаки, телефон, средства сигнализации; граница охраняется опытными людьми — они обладают умением видеть в тумане, понимать язык притаившейся тишины.

И все таки пора туманов перед первым снегом самая тревожная для пограничников — дождь размывает следы, отбивает запахи; под прикрытием тумана легче подобраться к пограничной полосе и выжидать, пока пройдет патруль.

Около шести часов вечера двадцать седьмого ноября в третьем пограничном районе сектора L—Z неожиданно объявили тревогу.

Сектор L—Z образует дугу, обращенную своей выпуклой частью к востоку. Третий пограничный район находился именно в этом месте. На флангах района располагались 178 я и 179 я заставы, а в глубине, примерно на середине хорды, стояло оборонительное сооружение «Мом чил—2». Третий район представлял собой лесистую местность с множеством глубоких, заросших кустарником ложбин. Две из них находились на участке 178 й заставы, пересекали границу и полого спускались к юго востоку. Эти две ложбины представляли собой естественный выход к юго восточной низменности, геометрически замыкаемой линией границы.

Тревога была объявлена именно здесь. На дне восточной ложбины — в ней стоял такой густой туман, хоть ножом режь, и тьма — ни зги не видать — охрана уловила какие то необычные, подозрительные звуки. Несколько раз был слышен треск валежника, то тут, то там с присвистом покачивался орешник. Медведи в такую пору не бродят, да и ступают они тихо и никогда не ломают валежник на своем пути. Волкам было еще рано появляться, но и волки обычно передвигаются настолько бесшумно, что подчас и волкодав их не приметит. Серны инстинктивно сторонятся оврагов и закрытых мест. А в тишину и безветрие, когда все тонет в густом тумане, ветки не шумят сами по себе.

Невольно возникала мысль, что в овраге люди и пришли они оттуда Люди, судя по всему, неопытные — ломают ногами валежник, задевают ветки. Опытный нарушитель границы ночью или в густом ноябрьском тумане все равно обязательно передвигается ползком.

А может, это какие нибудь легкомысленные смельчаки, не в меру самонадеянные. уповающие на свою счастливую звезду? Но не важно, кто они. важно другое — они пытаются тайком проникнуть в чужой дом.

Двое пограничников 178 й заставы, патрулировавших на своем участке, залегли у них на пути, в нескольких шагах от пограничной полосы, а третьего своего товарища срочно отправили предупредить секретный пост. Отсюда по телефону сообщили дежурному, затем находящийся в секрете вместе с прибывшим связным продвинулся повыше и тоже залег. Так четверка пограничников образовала подковообразную западню для непрошеных гостей.

На все это — начиная с того момента,. когда был услышан шум, — ушло десять минут.

Моросил холодный, мелкий, как пыль, дождик. Впрочем, не сразу можно было определить, дождь это или оседающий туман. Видимости не было — пограничники двигались вслепую, но памяти. Они знали эти места как свои пять пальцев и могли быстро и безошибочно вести немой разговор с землей.

Начальник 178 й заставы мгновенно поднял на ноги весь личный состав Он позвонил на соседнюю заставу, в нескольких словах объяснил обстановку и попросил прикрывать его фланг с юго запада. Распорядившись выслать донесение в штаб погранотряда, он кинулся к выходу. Но едва успел он положить трубку, как снова задребезжал телефон. На этот раз сигнализировал секретный пост из соседней ложбины — и там были обнаружены неизвестные, явно намеревавшиеся нарушить границу. Начальник заставы приказал занять позицию в самом узком месте ложбины и. пока нарушители не появятся там, огонь не открывать.

Затем он разделил своих солдат на три группы. Первым двум приказал расположиться на высотах, вокруг обеих ложбин, и третью группу с двумя ручными пулеметами повел сам к узкому выходу из ложбины, с тем чтобы в нужный момент перекрыть его, и тогда непрошеные гости окажутся зажатыми с трех сторон.

Не успели пограничники занять свои позиции, как из ложбины донеслась частая автоматная стрельба.

Начальник сектора L—Z. узнав от командира третьего пограничного района о насильственном вторжении, отдал приказ о приведении в полную боевую готовность всего сектора, а в наиболее угрожаемые места направил мощные огневые средства. Двадцать минут спустя, когда ему донесли, что противник обстреливает наши подразделения из пулеметов и автоматов, ему пришлось поднять по тревоге резерв и связаться по радио с Центральным управлением пограничной охраны.

Вскоре после того, как нарушители открыли стрельбу, над оборонительным сооружением «Момчил—2» пролетел самолет. Он сбросил две осветительные ракеты и, круто развернувшись, исчез по ту сторону границы. Начальник сооружения распорядился о принятии мер, способных обезвредить любых нарушителей.

Вся эта суматоха, сопровождавшаяся автоматными и пулеметными очередями, длилась около двадцати пяти минут. Внезапно начавшись. она столь же внезапно и кончилась. Над обеими ложбинами снова воцарилась глубокая, мирная тишина. Только туман хранил еще некоторое время кисловато терпкий запах пороха.

Был один убитый. Труп обнаружили у самой границы на нашей стороне. Осветив фонариком окровавленное лицо убитою, начальник 178 й заставы тотчас же опознал его: это был небезызвестный Хасан Рафиев из Барутина, племянник знаменитого диверсанта Шукри Илязова. два года назад бежавший за границу.

Вскоре после рассвета начальник третьего пограничного района в течение нескольких минут вел переговоры с начальником пограничной охраны соседнего государства. Переговоры велись на середине вспаханной нейтральной полосы Легкий ветерок несколько разрядил туман, и теперь с сумрачного неба лил настоящий ноябрьский дождь.

— Вся эта история, — пожав плечами, отвечал по французски иностранный офицер с таким видом, будто речь шла об интрижке между ним и наивной деревенской девчонкой, — вся эта история, как вы сами могли убедиться — дело ваших беглецов, политических эмигрантов. Я глубоко сожалею о случившемся.

— Да, — кивнул начальник третьего пограничного района. Он смотрел на своего иностранною коллегу со смешанным чувством глубокой озабоченности и непреодолимого презрения. — Вы подбросили нам труп и теперь умываете руки, не так ли?

— Это ваш трофей, вы убили человека. Точнее говоря, его убил один из ваших солдат.

— Мои солдаты убивают нарушителей лицом к лицу, а этот человек убит выстрелом в затылок. В него стреляли почти в упор.

— Что поделаешь, господин начальник? — Офицер вздохнул, будто мимо него прошла та самая девчонка, не поздоровавшись с ним. — Убитому совершенно все равно, как его убили. На войне всякое бывает! — Он улыбнулся и спросил: — Не желаете ли закурить, господин офицер?

Начальник третьего пограничного района в ответ предложил сигареты.

Они откозыряли друг другу в соответствии с дипломатическим протоколом и встреча закончилась.

На обезлюдевшую пограничную полосу продолжал лить дождь.

В полдень в районе оборонительного сооружения «Момчил—2» можно было заметить необычное оживление. Майор контрразведки Н. обнаружил вблизи плаца любопытный предмет, очень напоминающий кинопленочную кассету. Эта вещица была найдена под двуколкой, на которой со склада на кухню подвозили продукты. Продсклад находился в северной части плаца, неподалеку от дороги, идущей через село Тешел на Момчилово.

Майор Н. знал свое дело. Надев перчатки и осторожно взяв находку за края, он так и ахнул от удовольствия — кассета оказалась совсем сухой, отпечатки пальцев, если они были, не смыло дождем. Упаковав находку как редчайшую драгоценность, он приказал своим помощникам проверить, не занимается ли кинолюбительством кто нибудь из личного состава, а сам принялся обследовать местность вокруг продовольственного склада.

Искать следы на земле было бы глупо — дождь не прекращался ни на минуту. Места, поросшие травой, напоминали болото, на голой земле разлились маленькие и большие лужи, от падающих дождевых струй вода в них все время пузырилась, будто кипела. Нагибаться и разглядывать землю не было никакого смысла. Он зашел за продсклад и стал шаг за шагом осматривать проволочное заграждение. В этом месте плац был обнесен двумя рядами колючей проволоки. Между рядами проволоки виднелась яма глубиной около метра, залитая до половины грязной дождевой водой. Как раз напротив продсклада нижние ряды проволоки были перерезаны и концы их свисали в яму. Ненастной ночью неизвестный, пришедший со стороны Момчилова или Тешела, незаметно для охраны проник в расположение объекта. Не исключено, что это произошло именно в то время, когда личный состав занимал оборону южнее объекта. По всей вероятности, найденная кассета и принадлежала этому лицу.

Час спустя майор Н. мчал на «джипе» к ближайшему военному аэродрому. Он вылетел на специальном самолете в Софию и около трех уже докладывал полковнику Манову о своей находке на территории оборонительного сооружения «Момчил—2».

5

И вот наши дороги с Аввакумом снова сошлись, если только узенькую тропинку, по которой петляла моя жизнь, можно было назвать дорогой.

Порой я думаю: случайно ли все это или нет? Почем, я время от времени оказываюсь на высоком берегу, под которым полноводной рекой льется жизнь Аввакума? Может, я сам напрашиваюсь на то, чтобы поблистать чужим, отраженным светом? А быть может, напав на интересную находку, мне просто напросто хочется насладиться тем любопытством, которое она вызовет у публики.

Впрочем, не такой уж я романтик, чтобы предаваться столь поэтическим влечениям! Как ветеринарный врач, я рассуждаю просто и деловито. Многие ходят в картинную галерею посмотреть на картины знаменитых художников. Один придет, полюбуется выставленными полотнами, уйдет и не вернется. Мне кажется, он попал в галерею случайно — наткнулся по пути на выставочный зал. Бывают и другие посетители: они заходят в галерею в другой и в третий раз и всегда с интересом, достойным похвалы, рассматривают картины, любуются произведениями искусства с неподдельным восторгом. Такие люди приходят сюда не случайно, но и у них интересы довольно общие, они напоминают школьников, которые учатся на одни лишь пятерки. Но есть и третьи, эти совсем особые — они пробегают по залам, скользя глазами по большинству выставленных полотен, и останавливаются лишь у тех картин, от которых они ни глаз, ни души оторвать не в силах. Всякий раз это одни и те же произведения, написанные одними и теми же мастерами. По видимому, эти полотна обладают какой то притягательной силой, именно они, а не какие либо другие способны удовлетворить ненасытную духовную жажду этих людей. Они не просто любуются этими картинами, они живут ими. Можно ли назвать таких людей случайными посетителями?

Вот как я начинаю рассуждать, когда «случается», что наши пути с Аввакумом вдруг сходятся.

Теперь, когда все эти события давно стали прошлым, мне приходится рассказывать о них, как свидетелю — от «третьего» лица. Так бы стал рассказывать ют, кто часто приходит в художественную галерею, чтобы поглядеть на картины любимых художников.

Прежде чем приступить к этой истории, необходимо, как мне кажется, вкратце напомнить о некоторых более давних событиях. Сейчас, глядя с вершины настоящего, невольно хочется дополнить их некоторыми эпизодами из жизни Аввакума до упомянутого дня 27 ноября.

Аввакум по прежнему жил на улице Латинка, в доме подполковника запаса доктора Свинтилы Савова. Ему пришлась по душе эта тихая, уединенная улица, которая с восточной стороны упиралась в сосновую рощу городского парка; да и сама квартира — на втором этаже с верандой и старинным камином — полностью отвечала его желанию отдаться спокойному творческому труду.

Напомню: после дела Ичеренского и бактериологической диверсии руководство госбезопасности приняло решение на время «законсервировать» своего секретного сотрудника, чтобы он, не будучи непосредственно связанным с оперативной работой, оставался некоторое время в тени. Временная «консервация» была необходимостью — тяжкой для Аввакума, но как тактический маневр полезной.

В придачу ко всему возникла совершенно опереточная история с Виолетой — внучатой племянницей Очинтилы Савова. Ее увлечение напоминало ему оперетту Кальмана или Штрауса — музыка чарует, нашептывает о весенних ночах, о молодости — и это прекрасно, однако и роскошные мундиры с эполетами, и кринолины, и до глупости наивные любовные речитативы — весь этот блестящий мир дешевых эффектов давно ушел в прошлое и стал бесконечно чужд современному зрителю. Неподдельная прелесть молодой девушки — ее чистый взгляд, хрупкие плечи, упругая грудь, — разве она не напоминает чарующую музыку из доброй старой оперетты? Слушать подобную музыку, радоваться ей — чудесно, но выступать в роли жениха в мундире с эполетами было бы по меньшей мере смешно. С момчиловской Балабаницей или с официанткой из софийского ресторанчика было куда проще — радость за радость и ничего больше.

Быть может, и Виолета на большее не рассчитывала, когда судьба столкнула их, — она ведь очень тонкая, чувствительная натура и ей не так трудно было это заметить. Но мог ли он — человек зрелый, намного старше ее, познавший разные стороны жизни, — мог ли он ответить на ее легкомыслие таким же безответственным легкомыслием?

Потом все образовалось, как и предвидел Аввакум. Спустя несколько месяцев после истории с кинорежиссером к внучатой племяннице Свинтилы Савова снова вернулась радость, и это было вполне естественно в ее девятнадцать лет. Вскоре она увлеклась каким то молодым инженером по водоснабжению — он оказался значительно моложе Аввакума. — бросила Академию художеств, вышла замуж и уехала с ним на строительство Родопского каскада.

Когда она пришла к Аввакуму, чтоб проститься с ним, глаза у нее были веселые. И он, как истый сердцевед, должен был признаться самому себе, что веселость ее была не наигранная, что она ничего не помнит или не желает ни о чем вспоминать и что для нее все сложилось как нельзя лучше. Она была счастлива.

Пожелав ей счастливого пути, Аввакум долго сидел с застывшим лицом у своего камина.

6

Итак, после отъезда Виолеты в доме на улица Латинка, казалось, остались не живые существа, а некие призраки, вышедшие из подземного царства Гадеса. Доктор Савов почти не выходил из своего кабинета — торопился закончить мемуары, которые пока не двинулись дальше кануна первой мировой войны. Впрочем, политические события мало его занимали, в основном внимание его привлекали быт и нравы той эпохи, и, конечно, в центре всего были придворные балы, любовные интриги в офицерской среде, вальсы, мазурки и пышные дамские туалеты. В таком жизнерадостном восприятии мира, как в зеркале, отражается вечно молодой лик жизни. Однако сам доктор Савов в последнее время стал заметно сдавать, особенно после отъезда Виолеты. Лицо его все больше приобретало землистый оттенок, а когда он изредка выходил во двор подышать свежим воздухом и погреться на позднем осеннем солнышке, было до боли жалко смотреть, с каким трудом он передвигал ноги, обутые в мягкие войлочные шлепанцы, по вымощенной камнем дорожке. Шлепанцы казались настолько тяжелыми, как будто к ним привязали мельничные жернова.

Вторым призраком в доме была давнишняя прислуга Савовых — Йордана. Эта старая дева ухитрялась ни разу не присесть в течение всего дня — может быть, боялась, что если присядет хоть на минутку, то ей уж не подняться на ноги. И не потому, что ее покинули силы, а от сознания, что она давным давно перешагнула порог тою, ради чего стоило жить. И если вопреки всему она все же двигалась, что то делала, и делала неплохо, то это у нее получалось машинально, словно она была не человек, а отлично обученный автомат. Она подметала двор, стирала пыль с обветшалой мебели, варила суп из картофеля и моркови, и все это делала молча, как будто у нее отнялся язык, а тонкие посиневшие губы срослись.

Третьим призраком был Аввакум Захов. Выскользнув рано утром из своей квартиры на втором этаже, он бесшумно спускался по лестнице. высокий, в черной широкополой шляпе, в просторном легком черном пальто, худой и мрачный, с горящим, сверкающим взглядом, он походил в это время на загадочного посетителя больного Моцарта, которого он побудил написать себе ..Реквием». Выйдя из дому, Аввакум медленным широким шагом направлялся в сосновую рощу. Заложив за спину длинные руки, слегка сгорбившись, но держа голову прямо, он обходил все просеки. Он нисколько не был похож на человека, который пришел сюда, чтобы в полном уединении любоваться природой, чтобы дать отдохнуть глазам и мозгу, — он ничего не замечал, ни на то не обращал внимания. Не был он похож и на прежнего Аввакума, способного решать в уме сложные математические задачи, в любых условиях строить самые невероятные на первый взгляд гипотезы, потому что не было заметно, что он над чем то глубоко задумывается. Он скорее напоминал собой рабочего человека, которого оторвали от верстака и вытолкали из мастерской, чтоб он отдохнул, подышал свежим воздухом, хотя в сущности он нисколько не испытывал усталости и лучшего воздуха, чем воздух мастерской, для него не существовало. Человек этот просто не знал, чем утолить привычный, неизбывный голод своих рук, он мучился, слонялся как неприкаянный. Подобное же происходило и с Аввакумом, но только для него это было куда более мучительно, потому что не руки остались без привычного дела, а его деятельный, активный ум.

Мучительность его нынешнего состояния усиливалась еще и одиночеством. Странный и трудно объяснимый парадокс — общительный по природе, Аввакум вел совершенно отшельнический образ жизни. У него была тьма знакомых, особенно среди художников и музейных работников, — они все как один признавали, что он человек высокой культуры. все отмечали ею эрудицию, говорили, какой он интересный и приятный человек. Он был желанным гостем в любой компании, его все зазывали к себе, рады были сидеть с ним рядом за столом, зная, какой он остроумный собеседник, и время в его обществе летело незаметно. Аввакум умел развлечь общество всевозможными фокусами — с картами, со спичками, монетами, великолепно рассказывал анекдоты, был просто неутомим. Одинаково легко и живо он мог вести разговор об импрессионистах — он их обожал — и о значении гравитационного поля для теории относительности. Словом, в компании образованных, культурных людей он был тем, кого французы называют animateur — душой общества.

И несмотря на все это, у него не было друзей. Имея множество знакомых, он был очень одинок. Причин этою странного, я бы сказал, парадоксального, явления было много, они сплетались в сложный, труднообъяснимый комплекс. И все же некоторые из них стоило бы разобрать в тех пределах, в каких они вообще поддаются объяснению.

Будучи любезным и внимательным собеседником, Аввакум ни при каких обстоятельствах не допускал, чтобы его кто бы то ни было «прижал к стенке». Гибкий ум и большие знания позволяли ему выходить победителем в любом споре. Разумеется, при этом он никогда не был позером — мелочность и тщеславие были абсолютно чужды его природе, И если он вступал в спор, то лишь ради того, чтоб найти «верное решение», именно это и было его страстью. А ведь известно, что очень много людей мучительно переживают ощущение превосходства другого над собой; им просто неприятно сознавать это. Обычно к такому человеку относятся с должным уважением, слушают его, награждают аплодисментами, но недолюбливают.

Умение Аввакума отгадывать по едва заметным внешним признакам то, что случилось с тем или иным из его знакомых, вызывало не только удивление, но и тревогу, какой то смутный страх перед ним. У каждого простого смертного есть свои маленькие и большие тайны, которые ему не хочется выставлять напоказ или доверять другим. И стоит ему заметить или почувствовать, что чья то чужая рука способна сдернуть покровы и обнажить сокровенное, как он начинает опасаться за свои тайны. Люди обычно избегают тех, кого природа наделила способностью видеть спрятанное в тайниках души.

В моих записках уже говорилось о глазах Аввакума. Сквозь эти «оконца» можно было смотреть только изнутри: для чужого взгляда они были непроницаемы, заглянуть в них не представлялось ни малейшей возможности. Сами же они проникали в душу другого, разглядывали, . шарили, пусть в шутку, в самых скрытых ее уголках. В определенном смысле эти глаза словно бы охотились за тайными мыслями и за скрываемыми чувствами.

А люди обычно не любят оказываться в роли преследуемой дичи, даже если охота — просто игра или безобидная шутка.

Сложный комплекс причин, обусловивших одиночество Аввакума, можно образно, хотя и упрощенно, пояснить на следующем примере. Искусный дрессировщик, приручая леопарда, делает его настолько ручным, что постепенно страшный хищник уподобляется ласковой кошке. Эта «кошка» выделывает фокусы, мурлычет, прыгает, кувыркается и делает все это с наилучшими намерениями понравиться гостям, чтобы и у них появилось желание включиться в игру и покувыркаться вместе с нею на ковре. Наблюдая за ней, такой красивой и грациозной, гости восхищаются, ахают от восторга, даже говорят ей ласковые слова, однако сами все время держатся в сторонке, предпочитая быть подальше от нее. Никому и в голову не придет лечь на ковер и потрепать ее за уши. Каждый в душе испытывает страх — ведь челюсти и мускулы этой «кошечки» обладают страшной силой. Ни у кого не появляется желания испробовать эту силу на себе. Если кто и способен подружиться с нею, так это либо очень добрые и доверчивые люди, либо экземпляры, которым все равно — жить или умереть. Люди, подобные киплинговскому Маугли, испытывают душевное сродство с миром животных. Но это исключения. Обыкновенные люди стараются не трепать за уши даже самого ручного леопарда.

Так или иначе, Аввакум был одинок. Он страдал от одиночества и боролся с ним, а когда наступала депрессия, он, словно выбившийся из сил пловец, напрягал до предела остаток сил, лишь бы добраться до берега. Так обстояло с Аввакумом и в те дни, когда завершилась история с режиссером и после отъезда Виолеты. В мрачные часы бессмысленных скитаний по лесу его мозг непрестанно искал ответа на одолевавший его вопрос: чем отвлечься, как выбраться из этой трясины вынужденного бездействия? Речь, конечно, шла лишь о том, чем ему занять себя, а вовсе не о настоящем деле — это он отлично понимал. Но подчас и такой самообман может сыграть роль спасительного круга.

Он не мог себя увлечь сейчас ни реставраторской работой в музее, ни работой над рукописью об античных мозаиках. У него просто напросто душа не лежала к таким занятиям. Он считал, что было бы неуважением и к такому серьезному делу и к самому себе, если заниматься ими лишь для спасительного отвлечения от вынужденного безделья. Но тут он вспомнил, что у него есть кинокамера — чудесно! И очень кстати. Затем Аввакум достал сборники задач по высшей математике; в борьбе с одиночеством и бездействием эти сборники были для него самым испытанным средством. Разыскал этюдник — он давно не рисовал по памяти. А что, если взяться изучать своих соседей по улике, не обращаясь к досье и не следя за ними. Даже не посещая квартальных собраний — это ему гоже было запрещено. Как много еще есть способов развлечься! А ему уже стало казаться, что он забрел в трясину слишком далеко, что тина засосала его до самых плеч и добраться до сухой, твердой почвы теперь совершенно невозможно.

И действительно, дела Аввакума пошли на лад. Вначале казалось, что болезненное состояние не прошло — температура оставалась все еще высокой. Так подчас и бывает. Человек с головой ушел в какую то работу, очень возбужден, а ему все кажется, что он ничего не делает и что все это сон. Нечто подобное происходило и с Аввакумом при его первой попытке выйти из своего тягостного душевного состояния.

Но постепенно киносъемка из простого развлечения превратилась для него в действительно увлекательное дело. Проявление пленки, проектирование кадров на стену, заменяющую экран, сменяющиеся изображения — все это была уже действительность, хотя и привнесенная извне. А когда в хаос происходящего начала вторгаться его мысль, когда, устраняя случайное, она пробовала найти связь между отдельными заснятыми эпизодами, иллюзия превратилась в реальный мир.

Так по крайней мере ему хотелось.

Как то раз, решая дифференциальное уравнение. Аввакум долго бился над тем, чтобы найти выражение векторного пространства, однако ответ не получался. Не пространство, а какие то джунгли абстракций, не поддающихся численному определению. И вдруг в силу неизвестно какого ассоциативного процесса в джунглях появился фасад какого то здания, а затем векторное пространство заполнила небольшая белая вилла под веселой красной черепицей. В верхнем этаже вместо окна оказалась витрина, а за стеклом торчала голова пожилого мужчины, напоминавшая голову воскового манекена. Манекен сидел, облокотившись на стол, на плечи был накинут коричневый халат, а поверх халата — желтоватый шерстяной шарф. Цвет шарфа был схож с цветом лица, но казался несколько свежее.

На входной двери латунная табличка, на ней темнеют выгравированные буквы:

ПРОФЕССОР НАЙДЕН НАЙДЕНОВ

Доктор физико математических наук

Судя по наклонному каллиграфическому шрифту и по завитушкам для красоты у забавных букв, напоминающим контуры облаков или женские локоны, надпись была сделана лет двадцать—тридцать назад.

Вилла стояла в самом конце улицы Латинка, примерно в пятистах метрах от дома, где жил Аввакум. Тут, у сосновой рощи, простирался холмистый пустырь, который пересекало шоссе, ведущее к разбросанным у подножия Витоши селам. Над этим диковатым местом гуляли ветры. Ночью, когда вдали мерцали городские фонари, темнота здесь казалась более густой и непроницаемой, а зимой здесь наметало столько снега, что люди проваливались в него по пояс.

Об этом стоящем на отшибе доме и вспомнил Аввакум: его хозяин — доктор физико математических наук, он наверняка подскажет ему кратчайший путь решения этого неподдающегося уравнения. Была ли тут виной его собственная рассеянность или же действительно задача оказалась слишком крепким орешком, но, так или иначе, векторное пространство по прежнему было окутано для Аввакума непроницаемой мглой.

Что и говорить — случай для Аввакума необычный. Он достаточно глубоко знал предмет, чтобы просто капитулировать перед каким то дифференциальным уравнением, пусть даже сложным и трудным, — в ею тетради были решения задач куда более сложных, чем эта.

Когда же его мысли стали все чаще отскакивать от задачи, убегать в направлении виллы, сюящей на отшибе, и кружить возле человека с восковым лицом и желтоватым шарфом на плечах, Аввакум оттолкнул ог себя тетрадь и, потирая с довольным видом руки, встал из за стола: все таки это чертово уравнение навело его на мысль… Векторное пространство окутано мглой? Тем лучше!

После того как он вторично нажал на кнопку звонка, дверь медленно открылась и на пороге показалась огромная тучная фигура, заполнившая собой все пространство между полом и притолокой, в поварском колпаке на голове. Поверх вылинявшего сине зеленого мундира неизвестной национальной принадлежности был натянут белый халат, испещренный спереди жирными пятами. Из под расстегнутого мундира выглядывала синяя матросская тельняшка, а за ней виднелись седые космы, вьющиеся, как руно племенных баранов.

— Мне бы хотелось поговорить с профессором, — сказал Аввакум.

Быстрый взгляд Аввакума, которым он окинул толстяка, сразу приметил его широкие, как лопаты, и тяжелые, словно кузнечный молот, руки. Толстяк бесцеремонно разглядывал посетителя своими круглыми выпученными глазами и ничуть не торопился.

— Мне надо поговорить с профессором, — повторил Аввакум и подумал, глядя на него: «В прошлом волокита и скандалист, а теперь чревоугодник и пройдоха».

Аввакум повертел перед его носом своей визитной карточкой, затем сунул ее в кармашек захватанного халата и без особого усилия заставил посторониться. Едва заметного, но достаточно решительного движения Аввакумовой руки оказалось вполне достаточно для того, чтоб эта огромная туша на целый шаг отодвинулась в сторону.

Неожиданно мясистая физиономия повара расползлась в угодливой улыбке. Он хихикнул, как будто его пощекотали, сдвинул на затылок свой белый колпак и широким жестом правой руки указал на лестницу, ведущую на второй этаж.

— Вот здесь вы можете оставить свой макинтош, — пробормотал он, кивнув в сторону вешалки. — А вот стульчик, посидите, я пойду предупрежу профессора, что к нему пришли. — Усмехаясь своими толстыми губами и качая головой, он попятился к лестнице.

Чрезмерная любезность повара, его угодничество произвели на Аввакума отталкивающее впечатление: такому бульдогу не подобает вилять хвостом, как колченогой дворняжке.

В просторной прихожей, кроме вешалки и табурета, никакой другой мебели не было. Но цветная мозаика пола, витая лестница красного дерева и лепные карнизы у потолка были по настоящему хороши. И если бы воздух не был пропитан запахом кислой капусты, распространяющимся из кухни, можно было бы подумать, что в этом доме царит дух артистичности и прекрасного вкуса. Поэтому запах кислой капусты да громадная туша повара в грязном халате казались обидно несовместимыми с причудливыми арабесками мозаики и с гипсовыми кружевами у потолка.

Оглядев по привычке внутреннее убранство прихожей, Аввакум обернулся: стоявший позади него толстяк молча наблюдал за ним.

— Ну как, примет меня профессор? — спросил Аввакум.

Он с трудом преодолел смущение — то ли слух у него притупился, то ли этот человек гак и не поднимался по этой великолепной лестнице красного дерева.

— Пожалуйте, — произнес толстяк, склонив свою массивную голову. В уголках его мясистых губ мелькнул остаток прежней улыбки. Но глаза были спокойны и сосредоточенны. — Профессор ждет вас, — добавил он. Очевидно, мысли его были заняты совсем другим: доходивший из кухни запах уже внушал тревогу, кушанье начинало подгорать.

Лестница вела в продолговатую сводчатую гостиную, от которой под прямым углом шел налево небольшой коридорчик. В двух шагах от угла была массивная дубовая дверь, обитая красной кожей; блестящая бронзовая ручка была инкрустирована тончайшей сетчатой резьбой. Одна створка двери оказалась приоткрытой. У порога на коричневой ковровой дорожке образовалось светлое пятно — сквозь раскрытую дверь падал сноп бледно желтого электрического света. В гостиной было сумрачно, ворс дорожки как будто впитывал шум шагов, все вокруг было окутано сонной тишиной. Остановившись на пороге, Аввакум чуть наклонился и заглянул в кабинет. Профессор, шевеля губами и качая головой, производил на стареньком арифмометре какие то вычисления. Аввакум подождал, пока он перестанет вертеть ручкой, и когда машинка мягким звоном оповестила, что подсчет закончен, сделал шаг вперед и сказал, почтительно поклонившись:

— С вашего разрешения, Аввакум Захов.

— А а! — протянул профессор и кивнул ему.

Он уставился на Аввакума почти невидящим взглядом. Мысли его, видно, были еще заняты вычислениями, потому что он перенес взгляд на табло арифмометра и недовольно причмокнул. Помолчав немного с задумчивым видом, он вдруг порывисто обернулся к гостю и удивленно спросил.

— Господи, почему же вы стоите?

От резкого движения его шарф, еле державшийся на плечах, сполз еще ниже и совсем упал на пол.

— Не могли бы вы поднять мне шарф? — безо всякого стеснения попросил профессор и потянулся к кучке отточенных карандашей. Пока Аввакум поднимал шарф, профессор добавил, сбрасывая показанный арифмометром итог вычисления: — Мне самому трудно двигаться, моя правая нога полностью парализована. Да и левая с некоторых пор почти не повинуется. Извините..

— Пожалуйста, — любезно ответил Аввакум.

Этот пожелтевший, как мумия, человек с живыми глазами и бодрым голосом держался как настоящий мужчина.

Аввакум опустился в кожаное кресло возле книжного шкафа и достал сигарету. Курить тут не возбранялось — стоящая перед профессором пепельница была полным полна окурков и недокуренных сигарет, — видимо, с вычислениями дело не ладилось. Аввакум знал это по собственному опыту.

Кабинет был просторный — своими размерами он скорее напоминал небольшой зал. Окно во всю стену, начинавшееся в полуметре от пола, было обращено к востоку и глядело на лес. Сбоку начинался пустырь, подернутый туманом. Пол был застлан плотным персидским ковром, вероятно, почтенного возраста — яркие краски его сильно потускнели. Впрочем, новизной здесь не отличалось ничто — ни книжный шкаф красного дерева, ни огромных размеров письменный стол, ни кресла, обитые красной кожей. Но и обветшалых, непригодных вещей тут тоже не было — один только хозяин дома с этим вылинявшим дамским шарфом на плечах казался каким то безнадежно вышедшим из строя.

— Ну, что скажете? — начал профессор, отодвинув от себя арифмометр. — Чем могу быть полезен? Зачем пожаловали? Вы, как я понял по вашей карточке, — археолог, а я — математик, хотя и в отставке, и наши координаты, простите за математический образ, нигде не пересекаются. Комнат для сдачи у меня нет, в археологии я ничего не смыслю, а характер у меня скверный. Его изрядно испортили болезнь и старость.

— И одиночество, — слегка улыбнулся Аввакум.

На стене, над головой профессора, висел женский портрет, написанный маслом. Это была зрелая, хорошо сохранившаяся женщина: ее полные плечи прикрывали кружева. Женщина ушла отсюда безвозвратно, навеки. Это сказывалось во всем — в отсутствии каких бы то ни было безделушек, создающих домашний уют, и в мрачной, гнетущей тишине, от которой дом казался опустевшим роскошным отелем. Аввакуму, как никому другому, был понятен язык этой тишины.

— Да, и одиночество, если угодно, — согласился профессор. Он помолчал, теперь уже с некоторым любопытством посматривая на гостя. — Человек становится брюзгливым, — продолжал он, — либо от одиночества, либо оттого, что он лишен одиночества. В свое время последнее обстоятельство и сделало меня брюзгой. Тогда я чувствовал себя глубоко несчастным. Жена моя была человеком общительным, веселым, собирала у себя подруг, знакомых, здесь вечно гремел граммофон, устраивались танцы — сущий сумасшедший дом. Все это меня бесило, и мне казалось — я говорю вполне серьезно, — что я самый несчастный человек на свете. Я вечно злился, ходил с кислым видом, стал раздражительным. Любая мелочь приводила меня в ярость, я поднимал шум из за пустяков, срывал зло на студентах — на двойки не скупился, — в общем вы понимаете?

— Вполне, — сочувственно улыбнулся Аввакум, хотя и считал, что профессор не прав — ведь шум, пусть он даже бессмысленный и не в меру громкий, все же лучше, чем мертвая тишина.

— Ничего вы не понимаете, — вздохнул профессор. — С одиночеством вы знакомы, так сказать, теоретически, поскольку вы еще сравнительно молоды. А на практике что вы пережили? Прочли кое какие книги. Но жизнь лучше всего познается на опыте. Когда от меня ушла жена — в сущности это была легкомысленная дура — и сошлась с каким то музыкантом, вы не поверите, я чуть не ржал от восторга — таким счастливым я себя почувствовал. В ту пору я наставил своим студентам невообразимое количество пятерок, хотя они, конечно, их не заслуживали. Я ставил им «отлично», потому что у меня было легко на душе, мне было весело. Мне было тогда сорок пять лет. Я вышвырнул вон граммофон вместе с пластинками, зеркала, духи, выбросил цветы, картины со всякими там натюрмортами, мебель с золотистой обивкой, подушечки с оборками, гобелены — словом, все, что напоминало о праздной суете, о легкомысленной жизни. Вокруг меня стало тихо, спокойно и как то уютно. Я весь отдался работе — составлял учебники, писал книги, вел переписку с иностранными академиями и университетами. В общем, жизнь моя обрела смысл, она стала такой, о какой я мечтал прежде, до ухода жены — Он на мгновение остановился. — Я вам не надоел своими рассказами?

— Наоборот! — вскинув руки, воскликнул Аввакум. — Продолжайте, прошу вас!

Он подумал: «Одинокие люди ужасно разговорчивы, если кто нибудь нарушит их одиночество». Да и сам он разве не прочь поговорить, если подвернется подходящий слушатель? Но о самом себе, о своей личной жизни он никогда никому не говорил ни слова. А если обстоятельства вынуждали сказать что либо, он просто напросто сочинял, импровизировал, превращался в воображаемое третье лицо. Обычно это третье лицо отличалось такими выходками, на какие сам он едва ли был способен.

— Я рассказываю все это вам в назидание, — продолжал профессор, зябко кутаясь в шарф. — К тому же вы археолог, привыкли иметь дело с прошлым. Итак, остался наконец один. Сколько это продолжалось — то ли год, то ли два? Допустим, пять лет. Но вот однажды — я как раз писал тогда статью для академического ежегодника — со мной случилось нечто странное: у меня появилось такое ощущение, будто на сердце лег камень — боли нет, а тяжко. Я швырнул ручку и стал ходить взад и вперед по комнате — тут, как видите, есть где разгуляться. Гляжу в окно — на улице туман, моросит дождь, живой души не видно. Дело было осенью. На мокрой земле кучками лежит сбитая ветром пожелтевшая листва. Мне вдруг стало холодно, хотя и тогда, как сейчас, в углу стояла электрическая печка в три тысячи ватт. И сам не знаю почему — блажь какая то, — я ни с того ни с сего полез в подвал, где были свалены выброшенные отсюда вещи. Порывшись среди этого хлама, я взял и приволок сюда — что бы вы думали?

— Портрет. — тихо сказал Аввакум.

Профессор вздрогнул, и шарф опять едва не соскользнул с его плеч. С полуоткрытым ртом он уставился на Аввакума.

— В том, что я догадался, нет ничего удивительного, — кротко улыбнувшись, сказал Аввакум. Но тут же пожалел, что поторопился с ответом и лишил профессора удовольствия — ведь тому хотелось удивить его. — Разгадка так проста, — сказал он, — что любой мог бы догадаться. — Рама слева внизу сильно ободрана — такое впечатление, будто ее пытались разрезать большой пилой. Но пила, разумеется, здесь ни при чем — кто бы стал портить пилой такую роскошную раму? Куда логичнее предположить, что это работа какою нибудь грызуна. Скорее всего, крысы — одной или даже нескольких, ведь они обычно водятся в подвалах. По видимому, портрет какое то время находился в подвале, а затем был взят оттуда и снова водворен на место. Это вполне вероятно.

Профессор кивнул.

— Да, но вам ни за что не отгадать другого предмета. Я готов биться об заклад, что вам ни за что не догадаться, — повторил он с детской настойчивостью. — хотя, как я заметил, вы отличаетесь дьявольской наблюдательностью. Но все равно вам не угадать, что еще я принес оттуда.

— Сдаюсь, — рассмеялся Аввакум.

— Сдаетесь? Это делает вам честь! — Профессор улыбнулся бледной, вымученной улыбкой. Он потянул к себе ящик стола и вынул оттуда крохотный флакон из под дорогих духов с выцветшим розовым бантиком на горлышке. — Смотрите, — сказал профессор. — Вот он, второй предмет. Флакон из под духов. Я нашел его там среди всякого мусора и принес вместе с портретом. Это глупость, конечно. Но тогда шел дождь, и я впервые заметил, что на улице нет ни одной живой души. Я редко выглядываю на улицу. Мне не привыкать вслушиваться в тишину, но в тот момент тишина вдруг загремела — да, загремела в моих ушах страшно, невыносимо, это было гораздо хуже, чем самые дикие завывания джаза, которыми она меня изводила в ту пору, когда была еще здесь… Так вот, притащил я портрет, повесил его и, отступив на несколько шагов, улыбнулся ему. Флакон был почти полон духов. Открыв его, я вылил несколько капель себе на ладонь, затем растер и понюхал. И вы знаете, боль в сердце прекратилась. Можно было подумать, что с одиночеством покончено. Такой боли, как прежде, я больше не ощущал, но, должен признаться, что то все же оборвалось в моей груди, осталась в ней какая то тяжесть. Словно в душу вселилась тишина этого дома с его немыми комнатами, безлюдье грязной улицы, отвратительный холод осени… Это ощущение до сих пор сжимает мне грудь.

Старик положил флакон на место и задвинул ящик стола.

— В нем еще осталось несколько капель, — сказал он. — Иногда я открою пробку, и. знаете, делается как то веселей вокруг. Какой у них запах, бог их знает. Я никогда ничего не смыслил в духах. Но вы не делайте ошибочных выводов. По ней. по жене, я не тоскую. Боже сохрани. Кстати, ее давно уже нет в живых. Я даже на похороны не пошел. Более легкомысленной и глупой женщины представить себе нельзя. Я уже говорил, что своим сумасбродством она выбила меня из колеи, но с ее уходом мне, кажется, стало еще хуже. Разумеется, я никогда не жалел о том, что мы расстались с ней. Я читал лекции, написал кое какие труды, слава богу, продолжаю работать. Только на один вопрос мне пока что не удается ответить: какое из двух зол больше — праздный шум легкомысленной суеты или мертвечина так называемой мудрой тишины? А как вы считаете?

Аввакум пожал плечами. Профессор, видимо, очень долго молчал, накопившееся в его душе желание поговорить сделало его таким словоохотливым, что он был рад своему терпеливому собеседнику. Одиночество как бы роднило их, в этом отношении они были очень похожи друг на друга, и разница лишь в том, что Аввакум никогда ни перед кем не сетовал на свое одиночество, никогда никому не сознавался, как он несчастлив.

— У меня просто еще нет на сей счет определенной точки зрения, — ответил Аввакум. Но, увидев разочарованное лицо профессора, почувствовал к нему жалость, подобную той, какую испытывают люди, говоря неправду безнадежно больному человеку. Он добавил: — Все это. мне кажется, слишком субъективно. Для одного шум бедствие, а другой не выносит тишины. Все зависит от характера человека, от характера его занятий, от того, где он работает. Шум и тишина — понятия относительные.

Профессор задумался.

— Ваш ответ не отличается оригинальностью, — заметил он. — На портрет у вас хватило догадливости, а сейчас вы рассуждаете, как великовозрастный гимназист. А вы, собственно, по какому делу пожаловали ко мне?

— Хотел проконсультироваться. — улыбнулся Аввакум.

Он положил перед профессором листок бумаги с нерешенной задачей, сообщил ему, что часто «для души» занимается математикой, что эта задача его очень увлекла, но ему никак не удается установить, в чем его ошибка. А так как он живет на этой же улице, то решил зайти по добрососедски к профессору как к крупному специалисту, в надежде, что тот ему поможет.

— А кто это вам сказал, что я такой специалист? — спросил профессор.

— Латунная табличка на двери вашего дома, — ответил Аввакум.

— Иными словами, вы имеете обыкновение засматриваться на двери чужих домов?

— Но ведь табличка для того и существует, чтобы ее читать! — смеясь, заметил Аввакум. — К тому же она единственная на нашей улице и невольно обращает внимание.

— Возможно, — рассеянно согласился профессор. Он оторвал глаза от листка и ткнул в него пальцем: — Здесь линейное преобразование пространства сделано правильно, но, раскрывая скобки, вы допустили детскую ошибку — забыли умножить второй множитель правой части равенства на вектор… Вот поглядите! — помолчав, профессор продолжил: — А еще вы станете утверждать, что шум лучше тишины, да? К черту ваш шум! Факты не в вашу пользу. Когда вы ломали голову над этой задачей, в соседней комнате гости вашей супруги пили крепкий ликер и танцевали твист или еще какой нибудь дикарский танец. Ведь правда же?

— Но я не женат, — улыбнулся Аввакум.

Да, его соседняя комната была так же пуста и мертва, как и та, в которой он работал. Он входил, окунаясь в ее тишину, и им овладевало такие чувство. будто он погружался в глубокий темный омут с ледяной водой.

— Все равно, — сказал профессор. Он, казалось, начинал нервничать. — Тогда у вашей молодой хозяйки были гости, гремел патефон или магнитофон и молодое поколение топало своими копытами, так, будто стадо взбесившихся баранов. И вы, конечно, забыли умножить второй член уравнения на вектор. Я вас понимаю и сочувствую вам, случались и со мной подобные вещи. A propos, вы решаете ребусы?

— Изредка, — ответил Аввакум. С этим сварливым стариком надо держать ухо востро.

— Сейчас вы лишь изредка ими занимаетесь. — заметил профессор, — но придет время когда ребусы станут вашей страстью. При условии, однако, что вы не женитесь. И еще при двух условиях: если вы не запьете и не втянетесь в азартные игры.

— Позвольте, — сказал Аввакум. Ему вовсе не хотелось давать повод для поспешных суждений. — Вы судите обо мне слишком опрометчиво, основываясь вероятно, только лишь на собственном опыте.

Профессор остановил на нем взгляд, и на его посиневших губах появилась виноватая усмешка.

— Я не хотел вас обидеть.

— Ничего обидного вы и не сказали! — возразил Аввакум. У него снова возникло такое ощущение, будто он имеет дело с безнадежно больным человеком. — Я всегда любил ребусы, мне и самому кажется, что постепенно они превратятся в мою страсть. Жены у меня нет, пить я не пью, а к азартным играм не испытываю никакого интереса. Так что остаются одни ребусы. Больше ничего.

— Раз так, сосед, то мы с вами установим прочные и постоянные творческие связи! — Теперь губы его вытянулись в счастливой, хотя все еще неуверенной улыбке. — Я имею в виду серьезные задачи, переплетающиеся с алгебраическими транспозициями, круговыми интегралами и дифференциальными уравнениями. Над этим стоит поломать голову. Вы как считаете?

— И я того же мнения, — засмеялся Аввакум. Ему стало приятно, что глаза этого парализованною человека вдруг ожили, заблестели.

— В таком случае можете считать эту встречу счастливым событием в вашей холостяцкой биографии, сосед. У меня имеется богатейшая коллекция зарубежных журналов с математическими ребусами. A propos, вы не доставите мне удовольствие, поужинав со мной?

Не дожидаясь ответа Аввакума, он поспешил нажать кнопку звонка рядом с телефоном.

— Только вот скверно, когда в ребусы вплетают всякий вздор, ну, скажем, литературного или музыкального характера. Однажды мне пришлось запросить из нашей филармонии партитуру концерта Моцарта, чтобы установить соотношение в нотах целых и четвертей.

В дверях появился, вытянувшись в струнку, толстяк повар. Он не замечал присутствия Аввакума или делал вид, что не замечает его.

— Ужин на двоих, — сказал профессор и кивнул в сторону гостя.

— На четверых, профессор! — довольно бесцеремонно поправил его повар.

Профессор поднял на него удивленный взгляд, и тот пояснил, сопровождая свои слова нагловатой ухмылкой:

— А про племянника с невестой вы забыли? Фамильярность повара не рассердила профессора.

— Сервируй на четверых, ладно.

Он махнул рукой, и огромная фигура повара исчезла за дверью. Профессор извинился перед гостем и. помолчав немного, заговорил с прежней словоохотливостью.

— Что касается трудностей литературного характера, то тут я кое что уже придумал, и вы убедитесь, что эго очень практично. Я систематизировал в алфавитном порядке имена наиболее значительных писателей и их произведения. С помощью Библиографического института, разумеется, потому что в литературе я полный профан. Теперь в моей картотеке вы найдете почти всех виднейших писателей мира; и перечень их произведений — тоже в алфавитном порядке. Скоро у меня будут подобным образом систематизированы и основные герои произведений. Дело это довольно трудоемкое, но, вы в этом убедитесь, исключительно полезное. И вот почему. Недавно я имел удовольствие потрудиться над одной загадкой, ключ к которой следовало искать в решении уравнения четвертой степени. Для меня это не составило бы никакой трудности, как вы сами понимаете, не будь числовое значение одной из величин «литературно» зашифровано. То есть имелось в виду число, квадратный корень которого соответствовал порядковому номеру латинской буквы, какой начинается имя автора известного романа. Заглавие же этого романа начиналось с буквы «Е». Вещь на первый взгляд довольно простая, но попробуйте найти разгадку.

— В самом деле, — сказал Аввакум. Он закурил и сделал затяжку. И вам удалось найти эту таинственную цифру?

— Разумеется! — В глазах профессора блеснул торжествующий огонек. Вспыхнув на фоне воскового лица, огонек этот напомнил собой мерцание могильной лампады. — Я ведь, кажется, уже говорил, что пока не было такой задачи, с которой я не справился бы. В данном случае мне очень помогла моя картотека. А картотеку произведений я довел до буквы «Е» включительно.

— И вы установили, что имеется в виду цифра «4», — сказал Аввакум, стряхивая с сигареты пепел. Сказал и тут же пожалел об этом, но удержаться не смог. — Автор — Бальзак, а произведение — «Евгения Гранде», если не ошибаюсь.

В глазах профессора снова вспыхнули огоньки, но сразу же погасли, отчего восковое лицо показалось еще более худым и изможденным.

— Как же это вы?.. — пробормотал старик и замер с приоткрытым ртом. Его искусственные зубы отливали синевой — может быть, от губ, которые сейчас казались чуть фиолетовыми. — Уж не довелось ли вам самому решать этот ребус? Вы случайно не получаете журнал «Enigmes mathematiques»? — У него все же теплилась надежда, он на что то рассчитывал.

Аввакум покачал головой и повернулся к широкому окну — на улице начинало темнеть, шел дождь.

— Странно в таком случае, как вы могли допустить эту ошибку, раскрывая скобки, — тихо проговорил профессор.

— Видимо, это чистейшая случайность, — сдержанно рассмеялся Аввакум.

Внизу послышался звонок. Толстяк повар, встречая кого то, громко захохотал.

7

Так Аввакум попал в дом профессора математики Найдена Найденова. Вроде бы совсем непреднамеренно; ведь если вспомнить причину его посещения, то она была поистине пустяковой, в жизни подобные причины часто находятся всего лишь на ступеньку выше простой случайности. Возвращаясь однажды из лесу — это было приблизительно за месяц до его первой встречи с профессором, — Аввакум заметил, что из дома профессора вышел человек, как будто чем то ему знакомый. Темнота помешала разглядеть его лицо; к тому же у него была надвинута низко на лоб шляпа. Человек торопливо завернул в первый переулок, где его ждала машина со светящимися подфарниками. В момент его приближения шофер включил мотор и открыл дверцу. Не успел человек опуститься на сиденье, как машина тронулась.

Аввакум не мог разглядеть ни лица, ни номера машины. Но фигура человека, манера носить шляпу, его походка были Аввакуму удивительно знакомы. Машина же была «татра» — он определил ее лишь по контурам кузова и по шуму двигателя. Если это действительно тот человек, о ком он подумал, го что у него могло быть общего с парализованным\' ученым, вышедшим на пенсию? Подобный визит не мог не вызвать удивления. А «татра» как здесь очутилась? Ведь с «татрой» тот человек как будто бы не имел дела?

Но вскоре Аввакум перестал думать об этом случае. По крайней мере, он решил больше о нем не думать. Раз его отстранили от оперативной работы, ему не следует даже чисто любительски заниматься подобными вещами. К дисциплине он относился уважительно, но на некоторые ее формальные моменты смотрел со скептичной иронией.

При всех обстоятельствах едва ли можно было утверждать, что именно случайная встреча с «тем» человеком побудила Аввакума завязать знакомство с профессором. А эта его ошибка с раскрытием скобок — можно ли се назвать чистой случайностью? Вольно или невольно, но начиная с этого дня Аввакум стал частым гостем в крайнем доме по улице Латина.

А она, Прекрасная фея, словно предчувствовала, что в этот вечер ей суждено встретиться с таким необыкновенным человеком. Она надела скромное голубое платье из шелковой тафты — оно удивительно хорошо сочеталось с ее золотистыми волосами, похожими по цвету на вскипевшую под знойным солнцем сосновую смолу. Плотно облегающее платье без декольте еше более подчеркивало совершенные формы ее изящной фигуры. Впрочем, сознавая свое обаяние, она, как всякая молодая женщина, не могла все же не показать себя. Ее нежные тонкие руки были обнажены до плеч, но они не так подчеркивали ее женственность, как обтянутая платьем фигура. С виду спокойные и сдержанные, руки ее, казалось, предварительно обдумывали каждое свое движение.

Приколов на груди небольшую белую розу, она слегка надушилась тонкими духами, а помада, собственно, и не понадобилась, ее губы и без того напоминали яркую гвоздику.

Профессор мог и не называть ее имени, Аввакум без труда узyал Марию Максимову, как только она появилась в дверях.

— О, — воскликнул он, поднимаясь со стула, — возлюбленная деревянного принца! — и фамильярно протянул ей руку.

Мария принадлежала к той категории женщин, которые не привыкли, чтобы мужчины в общении с ними сохраняли сдержанность и официальный тон.

Аввакум видел ее в роли принцессы в балете Бартока «Деревянный принц». Тщеславная и легкомысленная красавица позволила себе влюбиться в коронованную особу с княжеской мантией на плечах, нисколько не смутившись тем, что человек этот деревянный. Простой смертный ее не интересовал, хотя он и молод — что проку от его молодости, раз у него нет ни короны, ни княжеской мантии.

И на такое оказалась способной эта женщина с белой розой на груди, в этом платье, так отчетливо обрисовывавшем ее бедра.

— Да, — подтвердила она, неторопливо протягивая ему свою маленькую, изящную руку. — Верно, возлюбленная деревянного принца. Я и есть та самая дура.

Она почему то не особенно спешила вынуть свою руку из его руки. Как будто рука Аввакума была ей очень знакома. Профессор кашлянул.

— А это мой племянник Хари, — сказал он, кивнув в сторону мужчины, стоящего несколько поодаль и смотревшего в окно, притом довольно напряженно, как будто там, за стеклом, в любую минуту могло произойти что то интересное и важное. Но на улице было темно — стекло упиралось в непроницаемую стену ночи. — Хари, — повторил профессор. — Харалампий Найденов, художник.

— Прикладное искусство, — вставил Хари, не отрывая глаз от окна.

— Все равно художник. Он мой племянник. А эта красавица — его невеста. Познакомьтесь!

Они обменялись рукопожатием. У Хари рука была мягкая и влажная.

— Я ваше имя слышу не впервые, — сказал Аввакум. Хари кивнул с безразличным видом.

— А наш новый знакомый — археолог, — продолжал профессор. — Археолог и математик любитель.

— Ну, — сказала Мария, — не завидую вашей профессии. Вечно копаться в каких то руинах, возиться со всякими там скелетами — разве это не противно?

— Вы смешиваете археологию с антропологией, — заметил Аввакум. — Всякими там скелетами занимаются антропологи.

— Я ошиблась! — весело рассмеялась Прекрасная фея. Однако ошибка эта, как видно, нисколько ее не смутила. — Верно, антропология занимается скелетами, пардон. Но что особенного? Мы в балетном училище ничего такого не изучали. Никаких скелетов.

— И слава богу! — одобрительно заметил Аввакум. Смешивая науку о древностях с наукой о давно вымерших предках человека, Мария нисколько не теряла своей прелести. Ее глаза, которым, вероятно, не был знаком стыд, смотрели открыто — словно глаза дикарки, не стесняющейся своей наготы в присутствии мужчин.

— А вот вы можете мне ответить, что такое, например, «па де труа» или «па де шез»? — продолжала щебетать Прекрасная фея. — Впрочем, откуда вам это знать? — Строгие, властные и как будто видящие все насквозь глаза Аввакум вызвали в ней какую то неестественную оживленность. — Или, скажем, что такое «пируэт»?

— Впервые слышу это слово! — смеясь, воскликнул Аввакум.

— Какое невежество! — ахнула Мария. — А вы смеетесь надо мной, что я не разбираюсь в какой то там антропологии! Смотрите, сейчас я вам покажу, что такое «пируэт». Смотрите и мотайте на ус!

Она вышла на середину комнаты, подняла выше колен подол своего платья и, встав на носки, стремительно закружилась. Это было великолепно! Аввакум даже не смог сосчитать, сколько оборотов она сделала. Ее ноги напряглись, как натянутые струны, и блестели, — чулки она подобрала под цвет кожи. Да и сверкающая голубизна платья усиливала их блеск.

— Чудесно! — с пафосом воскликнул профессор, не в силах сдержаться. — Чудесно, моя девочка! — повторил он. — Хочешь, я объясню математически, как это получается?

— О, дядя, какой же вы!.. — разведя руками, сказала Прекрасная фея. — Не утруждайте себя! — Она подошла к старику и нежно поцеловала в щеку.

— Я тоже могу объяснить математически, как это происходит, — заявил Аввакум. Он, разумеется, шутил.

Глаза их встретились. В ее взгляде был упрек: как никак тут находится ее жених, и даже такой невинный намек на поцелуй мог показаться бестактностью.

«Она решила, что я сказал всерьез», — подумал Аввакум, однако это маленькое недоразумение нисколько его не огорчило. Он перевел взгляд на жениха. Хари спокойно сидел на своем месте и мастерил у себя на коленях из золотой цепочки какие то фигурки. Он был так поглощен своим занятием, что, возможно, и не заметил «пируэта» своей невесты: его бледное, чуть припухшее лицо не выражало ни ревности, ни восторга. Уж не дремлет ли он?

— А теперь мой жених покажет вам, на что он способен, — сказала Мария. Она была неутомима в этот вечер. — Вот посмотрите, он настоящий волшебник! Да, Хари? — Она обняла его за шею, прижалась грудью к его плечу и стрельнула глазами на Аввакума. — Да, Хари? — повторила она. — Ну ка, покажи им свое искусство!

Она уговаривала его, словно капризного ребенка.

— Ладно, — сказал Хари и, освободившись от ее объятий, тяжело вздохнул. Затем поглядел на Аввакума, будто хотел сказать ему: «Не будьте к ней слишком строги, она того не стоит», — и спросил у невесты: — Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Человечков.

Хари пожал своими покатыми плечами.

Тем временем Мария подбежала к письменному столу и нажала на кнопку звонка.

— Вы у нас сегодня кое чему научитесь, — сказала она, задорно глядя на Аввакума. — Вам такое предстоит увидеть!.. Вы даже не представляете…

— Человеку никогда не поздно учиться, — примирительно заметил Аввакум.

У двери снова появился толстяк повар. На сей раз он был без халата и важно пыжился в своем вылинявшем гусарском мундире времен Франца Иосифа, с потертыми аксельбантами, но зато со сверкающими пуговицами, надраенными не иначе как с помощью питьевой соды. Повар стоял у дверей, вытянувшись в струнку, и не сводил глаз с Прекрасной феи.

— Боцман! — крикнула она, подбоченясь. — Когда же ты засвидетельствуешь нам свое почтение?

— К вашим услугам, ваше благородие! ~ отрапортовал бывший кок. Его толстая физиономия вдруг приняла строгое, даже свирепое выражение.

— Боцман, — снова обратилась к нему Мария, кивнув в сторону Аввакума. — Если я прикажу тебе привязать этого человека к главной мачте корабля, ты это сделаешь?

— Сделаю, ваше благородие! — твердо ответил «боцман» с видом человека, у которого слово не расходится с делом и который знает, говорит. Но, взглянув краешком глаза на Аввакума, он добавил: Только вы, ваше благородие, лучше велите мне этого не делать, а то как бы его милость не вышвырнул всех нас за борт, честное моряцкое слово!

— Вот как?! — воскликнула с напускным удивлением Прекрасная фея, и в голосе ее прозвучало истинное удовольствие. — Неужто он та кой страшный, этот человек?

— Морской волк, — убежденно ответил «боцман». — У меня, ваше благородие, глаз наметан, я узнаю людей с первого взгляда. С какими только типами мне не приходилось иметь дело в свое время!

— Ладно! — махнула она рукой. — Не станем его привязывать к мачте. Честно говоря, у меня нет особого желания очутиться за бортом. — Она улыбнулась и умолкла на минуту. — Но ты, боцман, все еще не сказал, чем собираешься засвидетельствовать свое почтение.

— Отменным шницелем, ваше благородие! Золотистым, с хрустящей корочкой, с картошкой, — поджаренной на чистом сливочном масле!

— Я удовлетворена, — одобрительно кивнув, сказала Прекрасная фея. — Готова поглотить трое «почтение» с огромным аппетитом. Сегодня я голодна как никогда. А пока сходи вниз и принеси нам немного крутого теста.

Когда приказ был выполнен, Хари принялся демонстрировать свое искусство. Меньше чем за пять минут он сделал из геста и обломков спичек две фигурки. Одна из них изображала балерину, которая, довольно беззастенчиво задрав юбку, делала «пируэт». Несмотря на то, что это был гротеск, фигурка очень напоминала Прекрасную фею. Другая фигурка, которую он почернил, настрогав графита со своего карандаша, представляла собой рослого мужчину в широкополой шляпе и в свободном пальто. Человек сутулился, но голову держал прямо, с мрачным видом глядя перед собой. Да и весь его облик был до того мрачен, что ничего хорошего не сулил.

— Балерина — это, конечно, я! — заявила Прекрасная фея, разглядывая фигурку с неподдельным чувством радости. Нескромно поднятая юбка не производила на нее никакого впечатления. Она даже не замечала этого. — Очень похожа на меня, — смеялась Мария, вертя в руках миниатюрную балеринку — Здорово подметил. Ювелирная работа! — Остановив затем взгляд на фигурке мрачного человечка, Мария приумолкла.

— А этот субъект, видать, не слишком счастлив, — сказал профессор.

— Вы находите? — Прекрасная фея хлопнула в ладоши. Ей хотелось, видно, сказать что то очень серьезное, и она напоминала в эту минуту школьника, который собирается удивить учителя необыкновенно умным ответом. Но ответ никак ей не давался и она беспомощно опустила руки. — Не знаю, — вздохнула она. — Если бы у этого человека вместо пальто была на плечах черная мантия, а на голове какой нибудь шлем или просто черный платок, ею можно было бы принять за вестника смерти из какого нибудь классическою балета. Вы согласны? Аввакум весело расхохотался. Смех его, хоть и недолгий, прозвучал как то не к месту.

Мария удивленно взглянула на него. Может, ей следует обидеться? разве можно не обращать внимания, если прерывают принцессу — пусть даже она принцесса из балета «Деревянный принц» — и ни с того, ни с сего начинают смеяться. С какой стороны ни посмотреть, это выглядит неприлично. Но пока Прекрасная фея раздумывала, обидеться ей или не стоит, ее вдруг осенило — она остановила взгляд на Аввакуме, и лицо ее постепенно прояснялось. Как будто пришел наконец в голову тот необыкновенно умный ответ.

— Да ведь это вы! — воскликнула Прекрасная фея. Радость открытия была столь велика, что Мария захлопала в ладоши и, подбегая то к профессору, то к жениху, твердила: — Ведь это же он, ну конечно, он, разве не так? Ну ка, встаньте, пожалуйста! — Она подбежала к Аввакуму и положила ему на плечи руки. — Ну, встаньте же! — попросила она вторично.

Аввакуму не оставалось ничего другого, как повиноваться. Мария вся благоухала, на груди у нее белела роза, нежная шея манила своей свежей прелестью.

— Верно, это он, — согласился профессор. — Хари здорово его запечатлел. Похож. Только почему он вырядил его в такое странное пальто и в шляпу с широченными полями»

— Почему? — произнес Аввакум, усаживаясь на свое место. Он невольно прикоснулся к руке Прекрасной феи чуть выше локтя. Она этого не заметила и не отвела руки. — Вы спрашиваете, почему? — повторил он. — Да потому, что эти вещи висят внизу, на вешалке.

— Вот именно, — кивнул Хари, широко и шумно зевая. — Я сразу обратил на них внимание, — добавил он, протирая глаза. — Не пора ли ужинать?

Последних слов, казалось, никто не слышал.

— Но почему ты вдруг назвала его вестником смерти? — обращаясь к Марии, спросил профессор. — В нем действительно есть что то мрачное — складки у рта морщины на лбу, поседевшие виски, но ничего такого, что роднило бы его с обитателем загробного мира, я не вижу. Наоборот, наш археолог, как мне кажется, человек деятельный, жизнерадостный.

— Да, — задумчиво произнесла Прекрасная фея. — Это верно. И все таки. — У нее опять возникла потребность сказать что то серьезное и очень умное, но на сей раз она не стала долю ломать голову над тем, что ее волновало, и махнула рукой.

Стоит ли говорить, сколько света, какое праздничное разнообразие внесли эти люди в тоскливую жизнь Аввакума? Едва ли в этом есть необходимость, потому что, где бы ни появлялась Прекрасная фея, в какое бы общество она ни попадала, с нею всегда приходила радость. Ликующая радость молодости, опьяняющая и возбуждающая чувства, простодушная и легкомысленная, — бесхитростная радость, рождаемая сознанием того, что ты живешь и как это замечательно — жить на белом свете.

Она, конечно, не принадлежала к тому типу женщин, в которых влюбляются мужчины вроде Аввакума. Но разве обязательно во все должна вмешиваться любовь? Не будучи в нее влюбленным, Аввакум не пропускал ни одного спектакля, в котором принимала участие Мария, мало того, он посещал генеральные репетиции и «черновые» представления — без декораций. Совал швейцару какой то журналистский билет, и ею пропускали, а войдя в зал, он вытаскивал свою кинокамеру, и Прекрасная фея мило улыбалась ему со сцены. В течение нескольких месяцев он видел Марию в самых разных ролях — то она легкомысленная принцесса в «Деревянном принце», то Спящая красавица, просыпающаяся от пламенного поцелуя Дезире. Он не мог оторвать от нее глаз, когда она танцевала в «Вальпургиевой ночи» Прекрасную фею. А вот в «Жизели» она ему не нравилась: сентиментальная и романтическая, Жизель была чужда ее природе.

Теперь ему — «отстраненному» от оперативной деятельности, «законсервированному» — было чем заполнить время. Он посещал ее спектакли, репетиции, увлеченно снимая сцену за сценой, затем проявлял пленку, разрезал, склеивал, монтировал отдельные ее части, создавая «художественный» фильм. Он был и кинооператором, и режиссером, и монтажером — новизна этого занятия доставляла ему истинное удовольствие.

А иногда по вечерам друзья собирались в доме профессора. Прекрасная фея делала, видимо, все, чтобы он и здесь не мог оторвать от нее глаз, чтобы постоянно быть у него на виду, в центре внимания. Догадываясь, какие инстинкты она в нем разжигает, Мария старалась быть еще оживленнее, еще обольстительнее, она не строила из себя недотрогу — наоборот, она го и дело да вала ему понять, что он может завладеть ею. и поэтому во время их развлечений шла на всевозможные уловки, лишь бы оказаться с ним наедине. Но как только они уединялись, она делала так, чтобы «свидание» ограничивалось шутливым поцелуем. Ей ничего не стоило превратить свою опасную игру в забавную, легкую шутку.

Хари как будто ничего не замечал. На проделки .невесты он взирал с подчеркнутым равнодушием, словно это на самом деле были просто невинные шалости. А может, он ни во что не ставил Аввакума? Вполне вероятно! Хари был известным художником, крупнейшим мастером по оформлению выставочных павильонов и первоклассных показательных магазинов, его буквально засыпали заказами, и он хорошо зарабатывал. Что рядом с его известностью и богатством значит какой то там археолог?! Такого стоило поводить за нос.

Но если бы не это непоколебимое равнодушие Хари, Аввакум ни за что на свете не позволил бы себе взглянуть на его невесту глазами мужчины. Стоило тому хотя бы бровью повести, самым незаметным способом выдать свою тревогу — и ноги Аввакума больше не было бы в этом доме, а Мария в его глазах сразу превратилась бы в неодушевленный предмет.

Так или иначе, Хари держался хорошо. Говорил он мало, чаще молча мастерил что нибудь, используя то спички, то тесто. Усядется, бывало, по турецки прямо на ковер где нибудь в сторонке и составляет из цветных бусинок причудливые арабески и мозаичные картинки. В такие моменты он казался очень кротким, сосредоточенным и усталым. Но если его приглашали принять участие в какой нибудь шумной игре, на его губах появлялась ироническая, немного печальная улыбка, которая исчезала, как тень летящей птицы, и он не отказывался. Никогда никто не мог понять, что его печалит и над чем он посмеивается. Поднимаясь со своего места, он имел в таких случаях вид школьника, нетвердо усвоившего урок, однако исполненного решимости показать то, что он знает — ему не хотелось огорчать своего учителя. Если он и не вносил азарта в игру, то по крайней мере искренне старался не мешать другим.

Только одному развлечению он отдавался целиком — карточной игре. Стоило ему взять в руки карты, почувствовать их запах, как он тут же преображался, становился совершенно другим человеком. Усталость с его лица моментально исчезала, зеленоватые глаза светились, словно морская вода в солнечный день. Угрюмости как не бывало, припухшие щеки становились как будто плотнее, очертания подбородка приобретали жесткость. В такие минуты он был даже красив, вернее, было видно, что прежде он был очень красив.

Чаще всего его партнером оказывался бывший кок. Аввакум решительно избегал принимать участие в карточной игре: еще в самом начале их знакомства он приметил у Хари отвратительную слабость — шулерские трюки. И поскольку Аввакум терпеть не мог подобных вещей, а изобличать жениха перед невестой ему было неловко, он объявил себя никудышным игроком и перестал играть вовсе. «Боцман», наоборот, ничего за ним не замечал. Он с ожесточением набрасывался на своего противника, боролся упорно, отчаянно, но, угодив все же в искусно задуманную ловушку, орал, как утопающий, выл, скрежетал зубами и, если рядом не было Прекрасной феи, изрыгал на всех языках потоки международной брани. Так что в доме профессора было весело и в присутствии Хари.

«Боцман» также вносил свой вклад в общее веселье. Он с чувством играл на гитаре и на крохотной флейте, пел на неведомых языках свирепые пиратские песни, рассказывал жуткие истории о битвах один на один с акулами, о кораблекрушениях на полинезийских рифах, о схватках с людоедами, о плавании по безбрежным просторам Тихого океана на утлом плотике, сколоченном из нескольких жалких бревен. В его романтических приключениях обязательно участвовали смуглые жительницы Гавайских островов, но об этих своих похождениях он рассказывал весьма скромно. Чего «боцман» не мог передать словами, он дополнял мимикой, выразительными жестами — подмигивал, таращил глаза, размахивал огромными, тяжелыми, словно гири, ручищами. Рассказы его звучали очень убедительно. Весьма убедительной была и его биография. Она началась в Аргентине, где после Илинденского восстания очутились его родители. Лет тридцать он мотался на разных судах по большим и малым морским и речным дорогам; несколько лет простоял на приколе в Австрии, в Дунайской пароходной компании, — это было уже на закате его скитальческой жизни. Говоря о собственной карьере, сей «морской волк» был предельно скромен и лаконичен. Начал он ее юнгой, с метлою в руке, и кончил у котла судовой кухни за чисткой картофеля. Тут, разумеется, не было ничего блистательного, романтичного. Однако некоторые случайные высказывания «боцмана» позволяли судить и о большом житейском опыте, и об обширных познаниях, которые никак не соответствовали его основному занятию — кулинарии, даже если бы он и служил на самом образцовом дунайском пароходе. Когда, например, вдруг зашла речь о стоимости египетского фунта (профессор решал какой то ребус из области валютных сделок), бывший кок тут же определил курс и в швейцарских франках, и в стерлингах, и в долларах, и в шведских кронах, да с такой поразительной легкостью, словно он не в уме сопоставлял достоинство различной валюты, а читал данные банковского бюллетеня. В другой раз, когда они с Аввакумом вспомнили о Вене (Аввакум более года жил в этом городе), оказалось, что «боцман» знает торговую Рингштрассе как свои пять пальцев, во всяком случае несравненно лучше, чем Нашмаркт, где помещались склады, снабжавшие суда консервированным мясом и цветной капустой. Способность без запинки определить курс различной валюты и доскональное знание всех заведений на Ришштрассе были несколько необычными для человека, который большую часть своей трудовой жизни провел в камбузе.

Живя теперь у профессора, бывший кок выполнял обязанности камердинера, эконома и сиделки. Дальний родственник старого ученого, он, однако, чувствовал себя здесь совсем как дома — скорее хозяином, чем прислугой. Но приученный к флотской дисциплине, он чинно стоял перед профессором, терпеливо выслушивал «главного», держа руки по швам, хотя, выполняя его поручения, считался прежде всего с собственным вкусом и брался за все со всевозможными оговорками. Фамильярность слуги злила профессора и в то же время умиляла его: навязываемый ему чужой вкус он наивнейшим образом расценивал как своего рода заботу о нем. Профессор, например, обожал мускат, он требовал от «боцмана», чтобы он всегда перед кофе подавал ему стаканчик этого вина. Старик любил пить его маленькими медленными глотками, перебирая в памяти приятные воспоминания своей молодости. Однако «боцман» чаще всего наполнял его бокал дешевой красной гамзой.

— Зачем ты мне суешь эту бурду? — негодовал профессор. — Ведь я уже не раз тебе говорил, что мне такое вино не нравится!

— Так точно, ваше благородие, — отвечал «боцман»; он никак не мог отрешиться от старой формы обращения. — Вы велели подать мускат, верно, и пусть я, не сойдя с этого места, превращусь в осла, если стану твердить, что не понял вас. Но мускат, ваше благородие, когда его пьют, вызывает изжогу, а красное вино содержит танин и тем очень полезно для здоровья. Покупая вино, я всегда думаю о вашем здоровье. Иначе, помилуйте, зачем бы я это делал — мне и самому мускат больше по вкусу! — Он беззастенчиво врал, потому что определенно предпочитал белому вину красное. И так как оно было дешевле, то за те же деньги он мог купить вина значительно больше и, разумеется, «экономия» шла в его карман. К тому же он и сам пил это вино.

Но профессор, привыкший из за своего постоянного одиночества рассуждать о жизни и о людях пространно и длинно, думал так. «Вот вам грубая матросская душа, а способна на такие глубокие, даже возвышенные чувства! Моя супруга — пусть земля ей будет пухом! — и та не могла поступиться ни одним своим капризом, а он, этот бывший бродяга и авантюрист, каждый день, — притом я и не подозревал об этом, добровольно жертвует собой ради меня!»

Однажды растроганный и умиленный своим открытием — у него было такое чувство, будто он решил очень сложный ребус, — профессор вызвал нотариуса и в присутствии «боцмана» и двух свидетелей продиктовал завещание. Первый и второй этажи дома он завещал Хари, а мансарду — бывшему коку.

«Боцман», по природе своей человек веселый, после этого стал еще веселее. Он частенько услаждал невзыскательный слух профессора своей флейтой, пел со свирепым выражением лица пиратские песни и с превеликим удовольствием участвовал в играх, которые устраивала по вечерам Прекрасная фея.

Так что даже бывший кок сыграл свою роль в той живительной перемене, которая произошла в мрачной, одинокой жизни Аввакума этой ранней весной.

8

Но вот наступили переменчивые дни — пришла настоящая весна. Неожиданно через островерхий гребень Витоши прорывались полчища черных туч и на город обрушивался проливной дождь. Затем все гак же внезапно и тоже с юга, с просторов Фракии, врывался южный ветер; мчась, словно необъезженный конь, он с грохотом гнал смятые им полчища туч за синюю цепь Стара Планины. На городских окраинах воздух благоухал сочной зеленью только что распустившихся почек.

Теперь Аввакум реже уходил в лес. С утра он принимался за свои заброшенные в последнее время рукописи, проявлял пленки. Потом шел в мастерскую, надевал халат и, насвистывая какой нибудь старинный вальс, склеивал осколки разбитых амфор и гидрий или восстанавливал стертые временем рисунки. Работа спорилась, и в этом мертвом царстве мраморных обломков и глиняных черепков время бежало незаметно. Как будто вернулись прежние беззаботные дни: сводчатое окно у него над головой снова казалось ему улыбающимся голубым глазом.

Как то раз в музей пришла группа школьников старших классов. Посетители проявляли немалое любопытство, а сопровождающего с ними не было. Аввакум охотно взялся быть их гидом. Когда они подходили к последнему экспонату, уже близился вечер.

Одна из девочек вздохнула. Видимо, у нее была склонность к математическому мышлению, потому что она вдруг заявила.

— А вам не кажется, товарищи, что время здесь пролетело, как на космическом корабле? Так стремительно, будто мы двигались по этим залам со скоростью фотонной ракеты!

— Да а а, — глубокомысленно ответил один паренек. — Дня как не бывало. Мы даже не заметили его! А если бы пришлось все это время заниматься алгеброй или тригонометрией? Этот день превратился бы в вечность!

Аввакум рассмеялся. В последнее время его чаще можно было видеть смеющимся, таким, как когда то, до его первого приезда в Момчилово. И хотя он сейчас смеялся и у него было прекрасное настроение, он внезапно почувствовал, что в его душу закрадывается какой то смутный страх. Так у него всегда получалось — появится что то хорошее в жизни и тут же исчезает, как золотой след метеора. Прилетает медленно, словно неторопливая птица, а улетает вмиг, с непостижимой скоростью.

А ведь в жизни обычно происходит как раз обратное: хорошее входит быстро, почти незаметно и укореняется так прочно, что никакая сила не в состоянии поколебать его. В городе появляются новые бульвары, новые жилые районы и заводы, новые театры. Все это возникло с поразительной быстротой. Люди пользуются ими, радуются им, ездят в новых автобусах, покупают новые автомобили. Они ходят в театр, смотрят «Деревянного принца», награждают аплодисментами легкомысленную принцессу. У них есть и свои легкомысленные принцессы, есть новые жилые кварталы, свои автобусы, они совершают прогулки на Копыто; все это вошло в их жизнь прочно и даже отдаленно не напоминает тот золотой след метеора, который так часто вспыхивает в жизни Аввакума. То, что у него все хорошее превращалось в золотой, быстро исчезающий след, объяснялось причинами, коренившимися в нем самом, в его характере; однако оказывали на него свое воздействие и иные силы, от которых другие люди, многие другие люди были свободны — те, кому принадлежали новые великолепные заводы, новые жилые кварталы и легкомысленные принцессы…

Так или иначе, но однажды в короткий ноябрьский день золотому следу суждено было исчезнуть.

Для полковника Манова день двадцать восьмого ноября оказался очень тяжелым. Неприятности начались с самого утра. Прежде всего ему пришлось вести очень резкий диалог с собственной супругой, которой непременно хотелось побывать вечером на премьере новой оперы. Убедившись, что ему не отговорить ее, он дал обещание позаботиться о билетах, хотя был уверен, что и на этот раз ни на какую премьеру пойти не сможет. Полковник Манов сам не знал, что причиняло ему большее чувство горечи — то. что он так безбожно обманывал жену, или то, что совершенно не заботился о самом себе. Время между шестью и восемью вечера было вечно занято какими нибудь срочными совещаниями и докладами.

Несколько позже, в момент, когда он собрался было проглотить ложечку соды — застарелая язва двенадцатиперстной кишки снова начала его сверлить, — именно в этот момент поступила тревожная радиограмма, содержащая еще более тревожные вести о событиях, происшедших накануне вечером в пограничном секторе L — Z. Черти бы его взяли, этого Хасана Рафиева! Чего они хотели добиться? Убили своего человека, а затем труп подбросили на нашу сторону — его обнаружили в трех метрах от границы. Что они этим хотели сказать? Все тут предельно просто! Это двойное нападение — обычный диверсантский трюк, хотя на сей раз он был задуман и осуществлен в более широком масштабе. Разве не ясно? Раз на поле боя обнаружен убитый диверсант, нападение, естественно, носит характер диверсии… По крайней мере у тех расчет был именно такой. Но на самом деле тут имела место не диверсия. И вот почему. Во первых, никто из совершавших огневой налет не вторгся на нашу территорию ни на один сантиметр. Хасан Рафиев был убит выстрелом в упор по ту сторону границы, а труп его затем волокли по земле к границе и перебросили к нам. Во вторых, диверсанты никогда не станут нарушать границу с таким шумом и не будут валить толпой, словно подгулявшие на свадьбе мужики. Настоящие диверсанты всегда действуют скрытно и гихо. Они способны сутки просидеть где нибудь в овраге, выжидая удобный момент для осуществления своей цели. В третьих, настоящие диверсанты, переходя границу, не станут тащить на себе тяжелых пулеметов. Тяжелые пулеметы целесообразны при вторжении, а вчера ни малейшей попытки перехода границы не было. Тем не менее тяжелые пулеметы стреляли: по ту сторону границы в ложбине торчат обломки деревцев, срезанных словно пилой. Это определенно работа тяжелых пулеметов, стрелявших с небольшого расстояния.

Так что никакой диверсионной операции не было, да и не замышлялась она никем. История с Хасаном Рафиевым — это просто напросто блеф, примитивнейшая демонстрация. К границе было подтянуто небольшое подразделение регулярных пограничных войск, усиленное огневыми средствами. Им было приказано произвести как можно больший шум, чтобы создалось впечатление настоящего вторжения. Потом, когда цель была достигнута (в смысле шума!), они убили «своего» человека и забросили его труп на нашу сторону в доказательство того, что действовали диверсанты, а не регулярные пограничные войска.

Придя к этому заключению, полковник Манов с удовлетворением потирал руки. Он проглотил ложечку соды и через минуту, почувствовав себя лучше, пришел в хорошее настроение. На премьере ему, конечно, не бывать, но почему бы не предложить жене одной сходить в оперу? С ее стороны, разумеется, последует ответ, что она, мол, слава богу, еще не вдова и что было бы куда приятнее, если бы он делал ей подобные предложения много лет назад. Он заранее знал, что она ему скажет, — такие разговоры уже происходили не раз, поэтому решил сегодня вообще ей больше не звонить.

Но какова, в сущности, была цель этой демонстрации? Такие фокусы, разумеется, всегда преследуют какую то определенную цель. Если кто то кого то пытается ввести в заблуждение, то, конечно, не без определенного расчета. Пустить в ход тяжелые пулеметы, инсценировать нападение, ни на шаг не сдвинувшись с места — да, это, несомненно, какой то маневр, какая то уловка, но отнюдь не просто шалость скучающего офицера с пограничной заставы противной стороны.

Впрочем, то, что установлен истинный характер нападения, — уже в известном смысле успех. Ничего, что жена позлится немного, не попав на премьеру, суть не в этом, а в том, что логическое мышление поможет ему и дальше распутать образовавшийся клубок.

Теперь надлежало сделать следующий шаг. Итак, неприятель прибегает к уловкам. Но какого лешего ему нужно?

Терпение. Но в чем же смысл поднятой им стрельбы? Зачем сосредоточивать мощные огневые средства и производить под их прикрытием одновременное нападение в двух пунктах? Да затем, чтоб привлечь внимание противной стороны к тем двум пунктам и ослабить его в других местах. Безусловно, это была диверсия и ничто иное…

Да, не случайно Аввакум Захов был его учеником…

Теперь полковник Манов мог закурить. Ученик, правда, ушел далеко вперед, очень далеко, — но чья это школа, кто дал ему первые уроки?

Когда куришь редко, табачный дым затуманивает мозг. Сода действует неплохо, но это всего лишь паллиатив — она помогает только на короткое время. Скоро опять начнется изжога, он чувствует, а тут еще не дает покоя эта проклятая премьера. Верно, лет десять, назад он ни за что не предложил бы жене пойти в оперу без него. Ничего похожего не могло тогда возникнуть в его голове. А теперь это выглядит смешно и глупо…

Не успел полковник Манов докурить сигарету, как в кабинет к нему стремительно вкатился начальник радиопеленгаторной службы полковник Ленков. Коренастый, весь какой то округлый, он, казалось, не ходил, а именно катился, подталкиваемый сзади напористым, действующим на него одного вихрем. Он размахивал исписанным листком бумаги, и глаза его задорно горели.

— Ну, держись, братец, — гаркнул он неожиданно зычным для его рыхловатой фигуры басом. — Там такая каша заварилась — мечта! Только тебе и расхлебывать!

— Где? — спокойно спросил полковник. И добавил: — Мне не привыкать.

— Как где? Ты что, с неба свалился? В секторе L—Z, разве не знаешь? В знаменитом и во всех отношениях замечательном секторе L — Z!

Начальник радиопеленгаторной службы обладал отменным здоровьем и веселым нравом. Полковник Манов позавидовал его хорошему настроению. Сразу видно, что человека не донимают всякими там билетами на премьеры да на концерты.

— Что ж, займемся! — сказал полковник Манов. — Я слушаю. Не в силах усидеть на одном месте, начальник радиопеленгаторной службы говорил и все время сновал взад и вперед по комнате.

Он начал свой доклад с «Гермеса». «Гермес» — это условное обозначение тайной радиостанции, которая уже продолжительное время вела передачи на ультракоротких волнах и находилась примерно в пятидесяти километрах от границы. «Гермес» обычно только передавал, а на прием переходил крайне редко, он «не любил» вести разговор, а лишь давал инструкции. При этом он использовал множество всевозможных шифров, применял самые неожиданные коды. Дешифровщики каким то образом справлялись с системами шифров, хотя терпели подчас и неудачи.

Расшифровать радиограмму «Гермеса» без большой потери времени было равноценно такой, например, удаче, как обнаружить тайную радиостанцию или раскрыть хорошо законспирированною резидент вражеской разведки. Но если даже ценой драгоце.нного времени, исчисляющегося часами, а то и днями, некоторые радиограммы были с горем пополам прочитаны, то разгадывание кодов превращалось в сплошные огорчения. В начале сентября «Гермес» обратился к своему молчаливому агенту с очень короткой шифрограммой, составленной на латинском языке. Целых двое суток бились над тем, чтоб прочесть ее, но подлинный смысл ее так и оставался загадкой из за путаницы в падежах и из за того, что многие слова имели явно переносный смысл. Буквальный перевод мог иметь две редакции. Первая: «Профессору принять меры, чтобы работа на Витоше была закончена». Вторая: «Витоше принять меры, чтобы работа профессора была закончена». Полная бессмыслица. И в первом и во втором случае сплошной туман. Кто этот профессор? Что у него общего с Витошей? О какой работе идет речь? На эти вопросы мог ответить лишь тот, кому было заранее известно кодовое значение слов и в каком падеже должны стоять имена существительные. С этим справилась бы и контрразведка, будь в ее картотеке персонифицированный перевод хотя бы одной из упомянутых этимологических величин. Если бы, к примеру, контрразведка знала, кто скрывается за словом «профессор», то есть, если бы уже приходилось иметь дело с этим лицом или если бы до этою хоть удалось засечь его по какому нибудь другому поводу в системе шифра, уже использованной иностранной разведкой, тогда запутанную нить таинственной шифрограммы, несомненно, удалось бы распутать.

Но в досье нашей контрразведки пока еще ни разу не фигурировала личность, называемая «профессором». В картотеке можно было найти пастухов, лесорубов, инженеров, геологов, докторов, а вот профессора начисто отсутствовали.

Не случайно каждое упоминание о «Гермесе» заставляло полковника Манова невольно вздрагивать. Он тут же тянулся за сигаретой, хотя курить ему было строжайше запрещено; в голову лезли всякие там билеты, пропущенные премьеры, он хмурился и мрачнел. Манов вообще не любил иметь дело с кодами, а если для их составления использовалась латынь, он настраивался вовсе скептически и обычно бурчал: «Гиблое дело!»

И вот этот проклятый «Гермес», молчавший какое то время, снова появился на горизонте.

Появился вчера вечером на таблицах координат радиопеленгаторов. И не по своей инициативе, а потому, что его вызвали; вызвал его при помощи ультракоротковолновой радиостанции некий «Искыр».

— «Гермес», «Гермес», я «Искыр», я «Искыр», ты меня слышишь? Эти позывные в течение пяти минут повторялись несколько раз, и пеленгаторы зоны «Смолян—Девин» сумели услышать их и засечь передатчик.

— Слышу, — кратко ответил «Гермес». «Гермес» держался высокомерно, как настоящий бог.

А раболепный «Искыр» болтал без удержу:

— Заказ выполнен. (Отсутствовало слово «хозяин», но оно подразумевалось.) Жду указаний, кому передать. (Его заказ.)

На что «Гермес» ответил все так же высокомерно:

— Слушай завтра в условленное время. И немедленно прими меры предосторожности.

— Конец, — объявил «Искыр».

Разговор между «Гермесом» и «Искыром» длился не более десяти минут — этого было вполне достаточно, чтобы более или менее точно определить местонахождение «Искыра». В момент окончания разговора он находился немного севернее зоны L—Z, примерно в трех километрах западнее Смоляна. Он двигался в сторону Смоляна со скоростью шестьдесят километров в час. Как только это было установлено, все дороги, ведущие в город, и те, что выходили из нею, были тотчас же перекрыты. Во всех направлениях, где только можно было двигаться, рассыпались маленькие вездеходы с радиоустановками.

Было около семи часов вечера. На дорогах, в долинах и оврагах лежал густой туман. Смешавшись с вечерним сумраком, он не пропускал сквозь свою косматую неподвижную массу ни единого лучика света. Двигаться при такой видимости со скоростью шестьдесят километров в час был способен лишь искушенный местный житель, знавший, как говорится, дорогу назубок.

Так или иначе, но «Искыр» успел проскочить сквозь заграждение.

— Я полагаю, — сказал полковник Ленков, — что этот ловкач даже не помышлял выскользнуть из города. У него было достаточно времени, чтобы вернуться в Смолян, прежде чем ему навстречу помчались наши машины. Он здесь живет постоянно. Быстренько загнав машину во двор и спрятав передатчик, он отправился в ресторан «Балкантурист», уселся у дальнего столика и подозвал официанта: «Ты что же, парень, не видишь, что я уже битый час дремлю здесь в ожидании, пока ты соблаговолишь наконец подойти ко мне?» Таким образом он позаботился и о своем алиби.

— Умно! — вздохнув, заметил полковник Манов. — Но, как мне сдается, история с «Гермесом» больше тебя касается.

Он потянулся за сигаретами, которые до этого спрятал от самого себя в ящике стола, и жадно закурил.

— Ой ли? — Полковник Ленков остановился и развел руками. — Послушай, дорогой. Мое дело перехватить радиограмму, расшифровать ее — в данном случае мой старший дешифровщик, слава богу, справился с задачей! — и установить местонахождение передатчика. А дальше уж слово за тобой!

— Ладно, не горячись, — успокоил его полковник Манов. — Я пошутил. Это дело касается нас обоих и, может быть, в одинаковой степени.

Он прочитал текст расшифрованной радиограммы и задумался. Навязчивая мысль о билетах сразу как то выскочила из головы. Изжога, которая грозилась разбередить его застаревшую незарубцевавшуюся язву, тоже как будто оставила его в покое. С наслаждением затягиваясь дымком сигареты, он сказал:

— Видишь ли, какая штука, здесь речь идет о каком то заказе. Впрочем, почему ты не присядешь? Речь идет о заказе, который уже выполнен.

— Вот именно, — подтвердил начальник радиопеленгаторной службы. — О заказе, который выполнен. Верно.

Он бросил взгляд на глубокое кожаное кресло и нахмурился — в нем он просто утонет, будет казаться совершенно незаметным, — нет, лучше постоять!

Сигарета в руке полковника догорала.

— А что представляет собой этот выполненный «заказ»? И куда мы смотрели, дав возможность выполнить его?

Наступило молчание. Оба глядели куда то в сторону и сознательно избегали встречаться взглядом друг с другом.

— Никто из нас не застрахован от отдельных неудач, — сказал полковник Ленков. Его никогда не покидало хорошее настроение, и, как опытный пловец, он не позволял течению втянуть себя в водоворот\' мрачных и дурных мыслей.

— Но раз уж так случилось, что сей неизвестный нам «заказ» выполнен, то мы в состоянии помешать вывезти его. — Полковник еще раз остановил взгляд на радиограмме. — Сегодня будет дано указание, кому передать заказ.

На этот раз они посмотрели друг другу в глаза, и выражение их лиц было напряженным.

— Я всегда говорил: сектор L—Z приятный во всех отношениях, разве не так? — саркастически усмехнулся полковник Ленков.

На этом их разговор окончился.

Оставшись один, полковник Манов зябко поежился и вдруг ощутил острое жжение в желудке. «Придется опять выпить соды, — подумал он. — Это от курения. Ну и здоровяк же этот полковник Ленков. А дешифровщикам придется дежурить сегодня всем до единого. Только бы проклятый „Гермес“ не пользовался кодом!»

Он раскрыл коробочку с содой, но в это время зазвонил городской телефон. «А о диверсии в третьем районе сектора L—Z я и забыл, — подумал он, поднимая трубку. — Вдруг это министр, что я ему скажу?»

— Ты позаботился насчет билетов? — без обиняков внушительно спросил низкий грудной голос.

— …пока сделан лишь первый шаг, — закончил вслух свою мысль полковник Манов и привычным движением положил трубку. Но в тот же миг опомнился. Низкий грудной голос звучал теперь в его ушах с удесятеренной силой, словно эхо прогремевшей в мертвой тишине гигантской трубы.

Он стоял за письменным столом и напряженно думал. Собственно, напряженным было только его лицо, а сознание растворилось в какой то странной пустоте. Перед ним словно бы расстилалось голое поле, нигде ни кустика, ни бугорка, ни травинки. Только редкая белесоватая мгла прикрывает его, то тут, то там образуя просветы. В просветах одна за другой появляются какие то картины или какие то детали картин. Вспыхивают желто синие огоньки. По полю, подернутому мглой, мчится машина, на земле лежит труп, уткнувшись лицом в грязь. Навстречу устремляется вездеход с зажженными желтыми фарами, но он тут все исчезает. Светится зеленоватый экран, разделенный на множество больших и малых квадратов и усеянный цифрами. По экрану то влево, то вправо ползет натянутая струна, она как будто ищет, подстерегает некое невидимое микроскопическое существо. Все это вдруг как бы растворяется, и с того самого места, где стоял вездеход и где валялся труп, на него уставились глаза, знакомые, даже слишком хорошо знакомые глаза; они глядят на него с немым язвительным укором.

Он поднял трубку внутреннего телефона и попросил секретаря пока не соединять его с городом.

Что бы ни было, что бы ни случилось — в будущем году он обязательно должен съездить в отпуск. Нервное напряжение и физическая усталость уже мешают ему нормально работать, он должен отвлечься, рассеяться. Ведь для этого не так много нужно — укатить километров за тысячу, подальше от всяких опер и концертных залов, найти комнату без телефона и хорошенько отоспаться.

Такого идеального места нет, но почему бы и не помечтать немного А эта история в третьем районе сектора L—Z довольно таки прозрачна. Часто склонность искать решительно во всех случаях нечто важное, значительное приводит к ложным выводам. Пустая трата силы и драгоценного времени. Это плохая черта. Не разумнее ли поступать наоборот — стараться не усложнять, а просто находить разгадку?

Итак, противник совершает нападение одновременно в двух пунктах — наиболее беспокойных в системе нашей обороны. Сосредоточивает значительные огневые средства. Имитирует начало серьезного вооруженного инцидента. Причем действует внезапно. Но в каких метеорологических условиях все это происходит? В самых отвратительных: густой туман, непроницаемый мрак, дождь. Противник хочет испробовать, как будет действовать наша оборона, если нанести внезапный удар в самых неблагоприятных атмосферных условиях, — вот в чем суть этой затеи. Все проще простого, и нечего тут голову ломать!

Обстановка прояснилась ненадолго. Характер диверсии в секторе L— Z был действительно установлен, но чего стоит эта примитивная авантюра по сравнению с таинственным «Гермесом»?

Полковник Манов потребовал от радиопеленга горной службы все материалы, касающиеся этого передатчика, снова просмотрел расшифрованные радиограммы. В них был полный разнобой, каждая словно бы касалась чего то совсем иного, не имеющего ничего общего с остальными, а символические кодированные выражения могли привести в отчаяние самого способного, самого проницательного дешифровщика.

Полковник вызвал к себе начальников отделов, но совещание кончилось тем, что перед ним выросла уже целая юра догадок и предположений. Что касается ожидаемой передачи «Гермеса», то все сошлись на том, что дело может погубить возможная заминка, связанная с расшифровкой радиограммы. Эта заминка неизбежно приведет к тому, что выполненный «заказ» будет передан по назначению. А это значит, что какие то сугубо важные документы, экспонаты или секретные данные, собранные агентом «Гермеса», безвозвратно уплывут в чужие, вражеские руки.

Заминка или неудача в расшифровке вполне возможны: «Гермес» на редкость крепкий орешек.

Слово взял старший шифровальщик отдела радиопеленгаторной службы. Это был красивый, элегантно одетый мужчина, из карманчика его пиджака всегда выглядывал краешек белейшего платочка. У него был приятный мягкий голос, а с лица никогда не сходила веселая улыбка, обнажавшая два передних золотых зуба. Он улыбался, даже когда говорил о вещах не очень веселых.

— А вы помните историю с посылкой пенициллина на Ближний Восток? — начал он. — Разве нашли бы мы тогда преступника, если бы нам не удалось вовремя прочесть последнюю шифрограмму радиопередатчика «Места»? Той самой «Месты», которая действовала всего лишь в тридцати километрах от места передач «Гермеса»? — Он улыбнулся и помолчал немного. — Впрочем, я давно убедился, что между нынешним «Гермесом» и тогдашней «Местой» нет по существу никакой разницы. После того как мы нанесли по ней удар, «Места» несколько передвинулась на северо запад, переменила имя, но в остальном осталась прежней. Это я так, между прочим. Раз уж речь зашла об истории с пенициллином, то стоит вспомнить радиограмму анаграмму. Кто установил порядок чтения анаграммы, чьи знаки были так искусно и хитроумно разбросаны по невинному тексту, содержащему описание красот морского заката? Два дня мы бились над этим текстом, ослепли от напряжения и в конце концов подняли белый флаг. Припоминаете? — Он весело засмеялся, словно рассчитывал, что это воспоминание очень развеселит слушателей. — И вот тогда, — продолжал он, — полковник Манов вспомнил про бывшего сотрудника шифровального отдела, видного профессора Найдена Найденова. Утопающий хватается за соломинку, не так ли? Но, как вам известно, в данной области этого человека не то что с соломинкой, но с древесным стволом, со спасательным судном, да и, пожалуй, с океанским пароходом нельзя сравнивать. Ведь он был внештатным секретным сотрудником отдела, а принес нашей контрразведке такую огромную пользу, какую не способны были принести все мы, дешифровщики, вместе взятые, за всю нашу службу. — На его лице снова расцвела веселая улыбка, словно высказанная им похвала относилась не к другому, а к нему самому. — Полковник Манов вспомнил об этом человеке в тот самый момент, когда наш дешифровочный корабль стал идти ко дну. Впрочем, вы сами понимаете, что в коварнейшем море шифра множество подводных скал, а дно его перенаселено утопленниками, жертвами многих кораблекрушений. Простите меня за это пышное, а может, и неуклюжее сравнение, но это истина, и притом довольно печальная. Электронная машина, несомненно, станет большим подспорьем, но что она сможет сделать, столкнувшись с условными обозначениями и символами? Представьте себе, что я и X., находящийся по ту сторону границы, условились под существительным «вода» подразумевать «человек», а под глаголом «пить» — «убивать». Этот самый X. присылает мне шифрованную радиограмму: «Выпей воды». Ну, хорошо, допустим, электронная машина с успехом выпутается из шифровых джунглей и, вместо того чтобы потратить день, за одну минуту выдаст нам выражение «Выпей воды»\'. Но дальше то она не пойдет. Она же не может перевести слова «Выпей воды» — словами «Убей человека»? Так вот, безбрежное море условных обозначений и символов едва ли когда нибудь обмелеет настолько, что станет нам по колено.

Тут старший шифровальщик блеснул золотыми зубами, и глаза его заулыбались от удовольствия. Чудесное будущее условных обозначений и символов казалось, радовало его душу.

— Но, на наше счастье, — продолжал он, — полковник Манов в критические моменты не теряется. Он тут же отослал хитрую радиограмму этому самому Найдену Найденову, и все прояснилось. Анаграмма тотчас же была извлечена из текста, служившего ей камуфляжем. На фоне красивого морского заката появился наш старый знакомый Халил Джелепов. А следуя за этим Халилом Джелеповым и его дружками, мы добрались до инженера Петрунова и до всей банды «пенициллиновых» саботажников. Так был нанесен сокрушительный удар по «Месте», после чего она умолкла, чтобы потом воскреснуть в эфире под именем «Гермес». Заслуга в разгроме «Месты» полностью принадлежит нашему бывшему сотруднику Найдену Найденову. Студентом я учился у него математике, а когда он стал нашим внештатным сотрудником, учился и искусству шифрования. Я рассказал здесь эту длинную историю, чтобы спросить: «Не настало ли время напомнить прославленному математику о нашем существовании и поделиться с ним нашими заботами? Не лучше ли нам заранее подготовить его, гак сказать, психологически, дав понять, что в случае, если мы сами не сумеем прочесть ожидаемую шифрограмму „Гермеса“, то будем рассчитывать на его помощь?» Если полковник Манов сам имеет в виду привлечь его, то прошу извинить меня за то, что я забегаю вперед. Но, скажу прямо, хотя всем нам тут сидящим не раз приходилось смотреть опасности в глаза, я должен признаться — прошу не заподозрить меня в малодушии, — что я испытываю опасение, серьезное опасение насчет шифрограммы, которую «Гермес», может быть, в данный момент составляет. — Он засмеялся, и лицо его обрело счастливое и беззаботное выражение. — Вы в первый, а может быть, в последний раз видите меня таким скептиком.

Пока он говорил, полковник Манов не спускал с него глаз и, неизвестно почему, испытывал к нему неизъяснимую жалость. Ему нравился этот человек, он втайне завидовал его молодости и обычно, когда тот говорил, любовался его улыбкой, его теплым звучным голосом, пропуская многие его слова мимо ушей — они его особенно не занимали. Но сегодня, против обыкновения, он слушал его с большим вниманием и, досадуя в душе на его словоохотливость, в тревоге спрашивал себя: «Откуда эта тревога, чем она вызвана?» Молодой человек весел, пышет здоровьем, а у полковника такое чувство, будто перед ним безнадежно больной, несчастный человек.

— А зря ты себя так скептически настраиваешь, — заметил полковник. — Ты в каком то смятении, и это твое состояние может все испортить. — Теперь тревожное чувство поднялось в нем самом. Вроде и нет в парне ничего зловещего, внушающего опасение, а вот душа болит. — Сейчас особенно надо верить в себя, — добавил он. — Со сколькими «гермесами» мы уже мерялись силами и выходили победителями? — Эта фраза прозвучала настолько фальшиво, что полковник нахмурился. — Иди ка лучше погуляй часок другой, чистый воздух взбодрит тебя малость. — Полковник взглянул в окно: улицу окутал туман, шел дождь. — Однако… — вздохнул он и махнул рукой. — А что касается нашего бывшего сотрудника профессора Найденова, то я, естественно, его имею в виду и нисколько не сержусь, что ты напомнил мне о нем. Но на его помощь мы можем рассчитывать лишь в крайнем, в самом крайнем случае, и вот почему. Во первых, он человек больной, почти инвалид, и любое сколько нибудь серьезное напряжение может ухудшить его и без того плохое здоровье. Во вторых, у меня есть данные, говорящие о том, что он находится в поле зрения иностранной разведки. Уже не раз было замечено, что у его дома околачиваются какие то подозрительные типы. Это особенно стало бросаться в глаза после той самой истории с пенициллином. Я неоднократно советовал ему повесить на окно штору, но в ответ старик обычно машет рукой, и мне пришлось установить там круглосуточное наблюдение, особенно за фасадом его дома. Найден Найденов — крупный ученый, и мы не вправе рисковать им.

Старший шифровальщик спросил, улыбаясь:

— Позвольте, а если мы все же потерпим фиаско с расшифровкой радиограммы «Гермеса»?

Полковник Манов промолчал.

— Послушайте, — немного погодя сказал он, вдруг переходя на «вы», — я вам советовал прогуляться немного, если не ошибаюсь. В комнате дежурного есть раскладушка. Прилягте и поспите часок другой. Мне ваш скепсис надоел!

Старший шифровальщик встал:

— Я уйду ненадолго. Разрешите?

«Сколько по этому парню вздыхает девушек!» — подумал полковник. И снова в нем проснулось прежнее тревожное чувство. Теперь оно не просто обволакивало его душу, а, раня сердце, причиняло боль. Полковник улыбнулся:

— В добрый час!

9

Дальнейшие события развивались так. К трем часам дня прямо с границы прибыл майор Н. Пока он докладывал полковнику Манову о событиях минувшей ночи и о своей находке, специалисты из физико химической лаборатории Управления изучали доставленный им предмет. Спустя полчаса полковник уже держал перед глазами увеличенные изображения этого предмета, снятого с разных сторон. На одном снимке в правом верхнем углу был отчетливо виден след пальца. Широкие расплывчатые линии позволяли сделать вывод, что палец был внушительных размеров. Во всяком случае, у его обладателя большая, грубая рука.

Окинув беглым взглядом снимки, полковник обратился к лаборанту с вопросом:

— Вы установили происхождение и назначение этого предмета? Лаборант, уже седой человек с суровым, мрачным лицом, ответил:

— Происхождение предмета, к сожалению, установить не удалось. Что же касается его назначения, то тут все ясно — это кассета от фотоаппарата, приспособленного для ночной съемки и для съемки при плохой видимости с помощью инфракрасных лучей. В кассете находится специальная фотопленка длиной в шесть метров. Она совершенно чистая, конец ее подготовлен для заправки в лентопротяжный механизм. В камеру кассета не вставлялась. Об этом свидетельствует нетронутая пыльца в осевой втулке. По всей вероятности, неизвестный фотограф захватил эту кассету про запас и она выпала либо из его кармана, либо из сумки.

Лаборант говорил медленно, ровным, спокойным голосом, глядя в одну точку, как будто читал скучный кусок газетной передовицы.

Когда он ушел, майор Н. беспокойно заерзал на своем месте и попросил разрешения закурить.

— Вы что, волнуетесь? — обратился к нему полковник. Затем он перевел взгляд на свою левую руку, лежащую на подлокотнике, и не сразу заметил, что его пальцы стучат по креслу, словно по клавишам пианино. «Они сами занялись этим делом, — подумал он, — без команды сверху». — Не стоит так волноваться, — сказал он майору. — Всякое бывает… Кто то под прикрытием темноты подкрался к секретному объекту, щелкнул аппаратом и сфотографировал его.

Мысль о пальцах продолжает раскручиваться против его воли, словно выпущенная из рук пружина. «Команда сверху, конечно, была, иначе не дрогнул бы ни один мускул».

— Но, товарищ полковник, — вставая, сказал Н. — Ведь речь идет не просто о секретном объекте, а о сооружении исключительной важности, сооружении, имеющем огромное значение для обороны страны. Если его сфотографировали…

— А вы сомневаетесь? — прервал его полковник. Голос у него был спокойный, хотя несколько иронический.

Майор покачал головой.

— Тогда почему же вы говорите «если»? Либо вы уверены, что сооружение сфотографировано, либо нет. Одно из двух.

— Оно сфотографировано, — твердо сказал Н.

— А какие у вас основания быть в этом уверенным?

— В этом меня убеждают две вещи, — ответил майор. — Первая — это провокация в Третьем районе сектора L—Z и вторая — туман. Пальба, затеянная в Третьем районе, вынудила командование «Момчил—2» усилить охрану сооружения с юга, в разультате чего с северной стороны она оказалась ослабленной. Неизвестный воспользовался этим обстоятельством и, перерезав две нити проволочного заграждения, проник в зону. Густой туман был как нельзя кстати, видимость в то время, товарищ полковник, равнялась нулю. Я не помню такого тумана в тех местах.

Полковник Манов улыбнулся. Ему было приятно слышать рассуждения, которые мало чем отличались от его собственных. Пользы от них ни на грош, обстановка яснее стать не могла, но слушать было приятно.

— Товарищ майор, — сказал полковник Манов. — Логика ваших суждений мне нравится. Вы сделали весьма ценную находку, которая поможет и вам и мне в нашей дальнейшей работе. Во первых, вы сказали, что неизвестный воспользовался тем, что с северной стороны охрана сооружения была ослаблена. Прекрасно. Но всегда ли можно воспользоваться благоприятной обстановкой? Ею можно воспользоваться лишь в том случае, если находишься вблизи места, где такая обстановка сложилась. Из этого следует: либо неизвестный постоянно живет неподалеку от «Момчил—2», либо постоянно вращается там — то ли работает, то ли по какой другой причине. Так или иначе, но именно это обстоятельство не могло не привлечь чьего то внимания. Во вторых, вы говорите, что из за тумана видимость отсутствовала полностью. Чтобы ориентироваться в такой обстановке и не сбиться с пути с первых же шагов, надо знать местность как свои пять пальцев, а то и лучше. Значит, ориентироваться мог лишь гот. кто много раз исходил эти места вдоль и поперек, и вообще на это способен лишь тот, кто с закрытыми глазами не собьется с пути. Следовательно, неизвестный знает назубок каждую пядь земли, каждый закуток вокруг сооружения. Вам надлежит искать его либо где то вблизи «Момчил—2», либо среди тех, кто часто бывает на территории объекта. Его стоит искать даже среди живущих или работающих там. Это самые верные координаты, товарищ майор. Если их не принять во внимание, вам в ваших поисках не добиться успеха.

Они обсудили еще некоторые вопросы технического характера, и майор Н. ушел.

В ходе этой беседы полковника Манова не покидало противоречивое чувство. С одной стороны, он радовался собственной прозорливости, своему умению быстро обобщать факты и своевременно давать правильные советы. Словом, как всякий мастер своего дела, он испытывал удовольствие оттого, что лишний раз подтвердилось его умение. Но это удовольствие было неполным, потому что, пока он обобщал факты и формулировал свои выводы, он ни на минуту не мог забыть о «Гермесе» — мысль о нем все время забегала вперед, хотя он сознательно удерживал ее. перекрывая ей дорогу. Она мстила ему за это, рождая в его душе червь сомнения. Верно, его разумные, безусловно правильные выводы, к которым он пришел так быстро, подсказаны фактами, связанными с находкой майора Н., но где уверенность, что эти выводы единственно правильные? Есть ли у него основание считать их бесспорными и не принимать в расчет вчерашнюю передачу «Гермеса»? Вот почему, пока он беседовал с майором Н., ему не давало покоя это противоречивое чувство: с одной стороны — чувство радости, с другой — сомнение в ее правомерности.

Теперь, когда майор Н. ушел, чувство радости у него вообще исчезло.

Неизвестный сообщает о том, что заказ выполнен, и спрашивает, кому ею передать А что, если этот заказ — фотоснимки оборонительного сооружения «Момчил—2»? Ведь не исключено, что «Момчил—2» и в самом деле сумели сфотографировать и «Гермес» с минуты на минуту сообщит, кому и как передать снимки . Чему же тут радоваться?

Но стоит ли обязательно связывать фотографирована «Момчил—2» с передачей «Гермеса»? На первый взгляд подобная связь представляется вполне возможной, иначе вроде и быть не может, но это лишь теоретически. В практике пока не было случая, чтобы иностранный агент, выполняя задание по фотографированию важного объекта, не знал, кому и как передать снимки. Полковнику казалось невероятным чтобы кто то похитил какие то документы, либо тайно сфотографировал их, либо обзавелся засекреченной минералогической пробой и мучился в догадках, что ему делать со своими трофеями, кому их передать. Ничего подобного полковник не мог припомнить в свой практике.

Опыт настойчиво подсказывал ему во всех случаях избирать уже не раз испробованные, проверенные способы действия. Даже в самых сложных операциях по раскрытию шпионской агентуры, таких, например, какие в свое время были проведены Аввакумом, всякий раз неизвестный имел свои явки, своих связных и помощников. Так что теоретически возможная связь между фотографированием «Момчил—2» и вчерашней передачей «Гермеса», эта вполне возможная теоретически связь, исходя из практического опыта, выглядела весьма сомнительной и по меньшей мере наивной.

Вот почему во время разговора с майором Н. он всячески отгонял от себя мысль о «Гермесе». Вот почему он, был так оживлен и возбужден — настоящий исследователь, он доказал, что умеет держать свои сомнения при себе.

Но теперь, когда он остался один, сомнения эти буквально подавляли его И поскольку он не мог ни отбросить их, ни принять, он решил пока не думать ни о «Гермесе», ни о находке майора. Все равно в ближайшие несколько часов определится точный курс для поисков.

А события продолжали развертываться так.

В четыре часа пятнадцать минут дежурный лейтенант доложил ему о том, что со старшим шифровальщиком стряслась беда. В тот момент, когда он, возвращаясь в министерство, переходил улицу Шестого сентября, его сшибла «Волга». Машина шла на небольшой скорости, так что она лишь несколько примяла его передними колесами. Дознание, произведенное на месте происшествия автоинспекцией, установило, что виноват пострадавший: он пересекал улицу не там, где обозначен переход. Мокрая мостовая и туман усугубляли опасность наезда. Несмотря на то что было очень скользко и была плохая видимость, шофер затормозил машину вовремя и винить его не за что. Зачем старшему шифровальщику понадобилось в неположенном месте переходить улицу? Из института скорой помощи имени Пирогова сообщили, что в настоящий момент жизни пострадавшего не угрожает опасность, но у него обнаружен перелом ребер, заворот кишок, да и с позвоночником что то не все ладно…

Пока лейтенант докладывал об этом, сообщая подробности (сам он как будто больше сочувствовал шоферу, потому что у него был «Москвич» и ему самому приходилось сидеть за рулем), полковник испытывал такое чувство, будто он проваливается в бездонную яму, наполненную ядовитым газом. Ему стало трудно дышать. Смутная тревога, которую он ощущал при виде молодого человека, перед тем как тот ушел, теперь мучительно жгла его, словно горячим гейзером обдавая его сердце. Он приложил к груди руку и сделал глубокий вдох. Лейтенант мог идти себе, на кой черт ему докладывать все эти подробности! Автоинспекция сделала все, что требуется в подобных случаях. Да, но ведь это он сам посоветовал своему сотруднику прогуляться. У молодого человека был какой то нездоровый цвет лица, и два золотых зуба мерцали у него во рту, словно восковые свечки. Так, по крайней мере, покачалось полковнику. Опять звонят — может быть, это из института Пирогова? Билеты… Нет у него никаких билетов — когда его наконец оставят в покое. Полковник не притронулся к телефонной трубке.

Он только посоветовал ему пройтись на свежем воздухе, вот и все. Заворот кишок и «что то» с позвоночником… Подобные случаи бесследно не проходят.

И вдруг рядом с горячим гейзером, обжигающим его сердце, забил другой источник — холодный, все леденящий. Слипание полковника пронзил страх: ведь несчастье со старшим шифровальщиком вывело из строя самого опытного специалиста. Кто же станет меряться силами с этим таинственным «Гермесом».

Ровно в шесть часов вечера «Гермес» передал в эфир шифрованную радиограмму». Вслед за позывными, которые повторялись трижды с интервалом в полминуты, адресатам «А» и «Б» был передан один и тот же текст.

«А» и «Б» безмолвно приняли радиограмму. Они не откликнулись даже на позывные «Гермеса». Впрочем, к такого рода односторонним «разговорам» прибегают часто.

Посоветовавшись со своими сотрудниками, полковник Манов отправил копию шифрованной радиограммы профессору Найдену Найденову.

Все это произошло вечером 28 ноября.

10

Ночью похолодало; утром, раздвинув шторы на двери, ведущей на веранду, Аввакум увидел побелевшие от снега старые сосны. День выдался пасмурный, хмурое небо нависло над крышами домов, над верхушками деревьев, в сумеречном воздухе летали одинокие снежинки, оторвавшиеся от белого покрова леса. Первые, авангардные отряды наступающей зимы врывались в город отсюда, с юго восточной окраины.

Пока на спиртовке варился кофе, Аввакум брился, напевая про себя «ча ча» и время от времени двигая то правой, то левой ногой. Пришла пора, когда и он стал увлекаться легкомысленными модными ганцами, ритмично выстукивать о пол каблуками, взмахивать полусогнутыми в локтях руками, имитируя вздрагивание возбужденного жеребца. До этого он учился боксу, фехтованию, даже приемы вольной борьбы усвоил. Аввакум бегал на коньках, ходил на лыжах, умел взбираться на отвесные скалы, а что касается танцев, то к ним он относился с презрением, всю свою жизнь презирал их. Модное в свое время танго отталкивало его своей приторной эротикой, да и вообще модные ганцы он терпеть не мог — чувство отвращения вызывал в нем этот дешевый псевдопримитивизм, которым танцующие пытаются воссоздавать естественно примитивные любовные игры отсталых племен. Все, что носило на себе печать слащаво сентиментальной эротики, было глубоко чуждо его природе. Но сейчас он двигал то левой, то правой ногой и напевал крикливую мелодию «ча ча». У него было веселое настроение. Позавчера вечером они втроем — Прекрасная фея, Хари и он — провели вечер в баре. Щеки у Марии порозовели, глаза блестели — так с нею всегда бывало, когда ее вызывали на «бис» или когда она выпивала больше одной рюмки крепкого вина. Оркестр заиграл «калипсо», а она, обернувшись к Аввакуму, сказала: «Пошли!» Вернее, сперва ее глаза призывно поглядели ему в лицо, но, поскольку он сделал вид, что не понял ее, и притом довольно удачно, она сказала это слово вслух и даже привстала. «Ну ка, Хари», — обратился Аввакум к ее жениху и ободряюще кивнул ему. Сперва ведь следует потанцевать жениху. Так принято. Но Хари категорично завертел головой и зевнул. Он готовил эскизы оформления болгарского павильона на предстоящей международной выставке, и это срочное и ответственное дело не давало ему покоя ни днем, ни ночью. Он имел все основания быть усталым и сонным, даже когда оркестр исполнял «калипсо». А вот Аввакум ничем не мог похвастать, чтобы хоть отдаленно своей занятостью напоминать Хари. В мастерскую он сегодня не ходил, рукопись об античных памятниках и мозаике продолжала лежать нетронутой у него на столе. А решение ребусов, хоть и усложненных множеством дифференциальных вычислений, которыми он увлекался вместе с профессором, не было, однако, делом настолько утомительным, чтобы жаловаться усталым голосом: «Ох, разве ты не видишь, что я едва на ногах держусь! Как же я пойду с тобой танцевать, красавица, когда у меня перед глазами все идет кругом?» Он не мог сказать ни этого, ни чего либо подобного, потому что нисколько не напоминал переутомленного человека, а притворяться страдальцем был не в состоянии. Он с улыбкой отвел глаза от призывного взгляда Марии и с досадой пожал плечами: «Давайте отложим это до следующего раза, — сказал он. — Сейчас у меня нет настроения танцевать. Просто не хочется». Он подумал, что сейчас ее глаза вспыхнут обидой и возмущением, что она побледнеет от его слов, ведь не каждой женщине понравится, если на ее приглашение танцевать отвечают отказом. Однако Мария ограничилась тем, что сказала: «Очень жаль», — и села на свое место, словно школьница, ответившая на заданный вопрос. Ей, конечно, было обидно, но не станет же она делать из этого невероятное событие. Мужчины тоже порой капризничают, впадают в плохое настроение, она это знала. «В таком случае свой отказ вы можете искупить, только заказав мне миндальный торт, — сказала она, как всегда, с веселым задором. — Но если вы еще раз мне откажете, мы с Хари заставим вас выпить два стакана джина». Аввакум терпеть не мог этого горького напитка, одна мысль, что его ждет пусть лишь рюмка этой обжигающей горькой жидкости, заставляла его вздрагивать, а перспектива выпить целых два стакана повергла его в смятение. Вот почему он предпочел научиться танцевать; к тому же это не бог весть как трудно, особенно если нанять частного учителя танцев. В конце концов умение танцевать — эго своего рода капитал, в жизни разведчика все может пригодиться.

Вчерашний день прошел в усиленных занятиях, и дело у него продвигалось успешно.

Аввакум брился и тихонько напевал «ча ча». Вот и снег пожаловал и скоро установятся настоящие чудесные белые зимние дни. Сидеть с трубочкой у камина, в котором потрескивают дрова, и спокойно обдумывать очередную главу «Античных памятников и мозаики» — все это казалось ему очень заманчивым. Аввакум уже смутно видел тот день, когда он завершит свой труд. Очерком о недавно обнаруженных в Сандански древнеримских мозаиках закончится второй раздел книги.

Он снял со спиртовки кофейник. Найденная в Сандански мозаика была настолько свежа и чиста, будто еще вчера вокруг нее шуршали шелком своих длинных туник матроны и скучающие гетеры, а уста шепотом скандировали печальную поэму о дерзком и легкомысленном Фаэтоне. Но с тех пор Земля сделала две тысячи оборотов вокруг Солнца, колесница Фаэтона укатила на хранение в музей, а его сороковой правнук на космическом корабле устремился к Луне, притом сороковой правнук не шепчет напевных гекзаметров.

Покончив с бритьем, Аввакум разделся и залез в ванну; когда на его плечи упали ледяные струи душа, он пустился в дикий пляс, который представлял темпераментную смесь «калипсо» и твиста.

Холодный душ освежил и взбодрил его. Этой зимой он обязательно закончит свою книгу — ночи длинные, и тишина звенит, как серебро. Мысли окунаются в темноту и выскакивают из нее посеребренные — звенят. Порой звенят печально, словно колокола, — он помнит эту грустную серебряную мелодию, досыта наслушался ее за истекшие зимы. Нет, хватит с него звона серебряных колокольчиков. Лучше уж «калипсо» и твист.

За стеклянной дверью серо и тихо. Напротив лениво кивают белыми верхушками старые сосны, слегка пожимая заиндевелыми плечами. Под темным сводом неба, словно крышкой прикрывшим землю, проползают редкие клочья белесого тумана, сумрак от этого становится плотнее и гуще. Но вдруг все оживает — воздух заполняют бесчисленные снежинки, они то спускаются белой куделью, то кружат в бешеном вихре, и уже не видно ни старых сосен, ни ограды, ни каменных плит перед домом.

И это было так красиво, что Аввакум принялся тихонько насвистывать. Так радостно, будто весь мир закружился в вальсе и всюду звенит плавная жизнерадостная мелодия Штрауса.

А танцуют это так: раз два шаг и полшага, раз два! Смешанная дробь. Бытие начинается с математики, и в сущности оно и есть математика. Завтра премьера: городской театр оперы и балета возобновляет «Спящую красавицу». Мария исполняет роль принцессы. Раз два шаг и полшага… Завтра смотрим премьеру. Весь мир кружится в вальсе, над всем миром звенит жизнерадостная, окрыляющая мелодия. Все танцуют среди белых гирлянд. И каждый цветок в этих гирляндах — крохотная Прекрасная фея. Кто сомневался, что мир прекрасен?

Так началось для Аввакума утро 29 ноября.

Едва успел он закрыть входную дверь, как из складок снежной завесы выскочил Хари — он как будто сидел в мешке из под муки, такой белый был от снега.

— Пойдем к дядюшке, — предложил он, мигая мокрыми ресницами. Видимо, он долго стоял под снегом. — Какой тебе смысл шататься сейчас по улицам, — продолжал он настаивать, хотя Аввакум и не отказывался. — Тут у нас настоящая зима, а там. в центре, слякоть, противно! И потом имей в виду, я заказал «боцману» на обед такое — пальчики оближешь!

Аввакум пожал плечами. Соблазнить его необычными блюдами было трудно — он не был гурманом. Но столь необычная настойчивость Хари произвела на него некоторое впечатление — прежде, приглашая его, Хари никогда не был так красноречив.

— Что случилось? — спросил Аввакум, стараясь заглянуть ему в глаза.

— Ничего особенного, — ответил Хари. Он немного помолчал. — В сущности ничего особенного не произошло, но мне кажется, что дядя сегодня почему то слишком возбужден и все время нервничает. То ли он задачу какую решает, то ли ребус, не знаю, только кричит на всех без исключения: «Потише, не шумите!» Ты ведь знаешь, как он любит повторять эти слова, когда чем то очень занят. Но сегодня он превзошел самого себя и прямо бесится. Да и «боцман» тоже ходит мрачный, как туча, насупился, сопит. Они сегодня оба как будто не в своей тарелке с самого утра. Словом, атмосфера довольно безрадостная. А я пригласил Марию пообедать вместе с нами, понимаешь?

— Понимаю, — улыбнулся Аввакум.

— Втроем нам будет веселее, — заметил Хари.

Тихо падали снежинки, вальс Штрауса по прежнему звенел над землей.

— Согласен, — сказал Аввакум. Помолчав, он добавил: — Ты ступай, а я поднимусь наверх, захвачу аппарат. В такую погоду могут выйти отличные снимки.

На этот раз профессор даже не подал ему руки. Накинув на плечи свой шерстяной шарф, он сидел, скрючившись, в «чудо кресле», будто сложенная пополам мумия, и неподвижно глядел невидящими глазами куда то в пространство. На столе перед ним валялись тома энциклопедии, словари, математические справочники и листки исписанной бумаги. Ручка арифмометра остановилась на полуобороте.

— Не могу ли я чем нибудь вам помочь? — спросил Аввакум. В это мгновение он искренне завидовал ему.

— Потише, не шумите! — ответил профессор, не шелохнувшись, даже не взглянув на него.

Аввакум тихонько прикрыл дверь.

В одиннадцатом часу приехала Мария. Раскрасневшаяся от холода, принесла с собой живительное дыхание снежных гор. Пока Хари помогал ей снять пальто и относил его на вешалку, она, постукивая каблучками, звонко смеялась, и от этого казалась еще красивее.

Стоя в углу, Аввакум навел на них объектив кинокамеры — на нее и Хари — и, улыбаясь, нажал кнопку. Она кивком головы поблагодарила своего жениха, быстро поцеловала его в губы и, вытянув вперед руки, кинулась к Аввакуму.

— С позавчерашнего вечера вы передо мной в долгу, — сказала она. — Помните?

— Помню, — ответил Аввакум и впервые в жи.ни почувствовал слабость в коленках.

— Боцман!

В двери, ведущей на кухню, блеснуло потное красное лицо бывшего кока. Заметив в прихожей гостью, он тут же по солдатски вытянулся в струнку.

— Слушаю, ваше благородие, — отозвался он. Его голос звучал не в меру серьезно для ее невинной игры.

— Пойди возьми гармонь — и на палубу! — приказала Прекрасная фея.

Когда он появился с гармонью в руках, Хари сидел в прихожей на единственном стуле и со спокойным видом курил сигарету.

— «Дунайские волны» — засмеялась Прекрасная фея и положила на плечо Аввакума руку. — Он играет одни только вальсы, — шепнула она ему на ухо. Затем спросила: — Вы танцуете вальс?

— Впервые в жизни, — ответил Аввакум. Неприятная слабость в коленях исчезла.

«Боцман» приподнял растянутую гармонь, и его пальцы зашарили по старым пожелтевшим клавишам. «Жить тебе то ста лет!» — подумал Аввакум и стал про себя отсчитывать: «Шаг, полшага, раз два три!» Теперь действительно закружился в танце весь мир. Вешние воды разрушили преграду, и по цветущим лугам с перезвоном бегут ручейки. В лазурном воздухе трепетно блестит серебряное солнце, на изумрудном небосводе плывут лиловые облака. Яркая радуга то поднимается, то опускается, за нею тянутся пышные шлейфы, и вот она вдруг превращается в огромный фейерверк. С высоты, словно дождь, падают разноцветные капельки света. Шаг, полшага, раз два три! Кто сомневался в том, что мир прекрасен? Из ручейков образуется тихая полноводная река, и в ее голубые воды с улыбкой смотрится небо. Что у него в руках? Кусочек радуги? Но разве радуга способна так благоухать, разве у радуги могут быть волосы, грудь?

— Спокойнее, а то чего доброго вылетим из прихожей на улицу! — смеется Прекрасная фея.

Нет, они не вылетят. Он впервые вкушал до сих пор неведомую ему радость, и не удивительно, если немного перестарался. Открывая новый для себя мир, он, наверно, выглядел смешным.

Аввакум подвел Прекрасную фею к стулу, у которого сидел Хари, и сказал:

— Вот, Хари, твоя невеста. Танцуй теперь с нею ты, а я вас запечатлею на киноленте. В день, когда вы будете праздновать вашу серебряную свадьбу, мы с вами покрутим этот фильм и от души посмеемся.

— Боцман, давай ка что нибудь из «Веселой вдовы»! — кричит возбужденная Прекрасная фея. Глаза ее вызывающе горят, хотя блеск их уже не так ярок.

«Боцман» со свирепым выражением лица растягивает гармонь. Его огромные лапы, кажется, готовы кого то раздавить. Аввакум нажал на рычажок кинокамеры: в объективе Хари и Прекрасная фея.

Вдруг сверху донесся голос профессора:

— Потише, не шумите!

Он прозвучал, как сигнал тревоги. Все замерли на какое то время.

— Пойдемте в лес, — тихо предложила Прекрасная фея. — Хотите?

Обед прошел весело. Даже профессор несколько оживился. Перед тем как выпить свой кофе, он сказал:

— Я решаю, дети. — Он пристально всматривался в племянника и в Прекрасную фею. — Решаю труднейший ребус, какого мне еще ни разу не приходилось решать в жизни. — Он помолчал немного, отпил кофе и добавил: — Ужасный ребус! Должен вам признаться, дети, что я уже наполовину решил его. — Он почему то по прежнему пристально, не мигая, смотрел только на них. — Но до наступления сумерек я его окончательно одолею, будь он неладен. Можете не сомневаться!

— Непременно, дядя! — прощебетала Прекрасная фея. — Вы его решите, этот ребус, мы абсолютно уверены, что вы решите его, правда, Хари?

— О чем говорить, — буркнул в ответ Хари и зевнул. Он по прежнему все время что то чертил и мастерил в связи с предстоящей выставкой.

«Боцман» помог профессору подняться в свой кабинет.

Снег прекратился, полил дождь. Капли стучали по стеклу сердито и настойчиво. С пасмурного неба как будто уже начинали спускаться ранние сумерки.

«Боцман» тихонько спел несколько испанских песен, едва касаясь пальцами струн своей видавшей виды гитары. Потом вдруг опустил руки и умолк.

Молчали и остальные. Был слышен лишь перестук дождевых капель по оконным стеклам. Казалось, будто это не капли ударялись о стекло, а стучали чьи то костлявые пальцы.

— С профессором творится что то неладное, — сказал «боцман».

— Почему? Что с ним может быть? — равнодушно спросил Хари.

— С ним творится что то неладное, — упрямо стоял на своем «боцман».

Он сидел неподвижно, словно бы прислушивался к самому себе, потом положил гитару на плечо и, бесшумно ступая, сгорбившись, неторопливо удалился к себе на кухню.

— Что то стало прохладно, — сказала Прекрасная фея. — Вам не кажется, что стало заметно холодней? — Она посмотрела на Аввакума, но тот в это время глядел в окно. По стеклу струйками стекала вода.

— Возможно, — кивнул Хари.

— Послушайте, — продолжала она. — Вам не кажется, что нам пора уходить отсюда?

— Это идея, — улыбнулся Хари. — Нам бы стоило пойти в кино. Тут рядом идет какой то веселый фильм.

— Куда угодно, только давайте уйдем отсюда. Неужели вам не холодно?

Хари поднялся наверх предупредить дядю, что они уходят.

Пока Прекрасная фея надевала пальто, Аввакум сделал еще несколько снимков. Говорить ему не хотелось, и надо было чем то заняться. Когда по лестнице стал спускаться Хари, Аввакум направил на него аппарат и снова прошуршала бобина.

— Неужели тебе не надоело? — завопил Хари.

— Нам надоело ждать тебя! — топнула ногой Прекрасная фея.

— Потише, не шумите! — глухо отозвался профессор.

Голос его казался сиплым. Аввакум повторил про себя слова «боцмана»: «С профессором творится что то неладное», и по его спине побежали мурашки. Профессор как никак человек пожилой, и притом он слишком изможден.

Когда они вышли на середину улицы, им в лицо подул резкий ветер и, чтобы защититься от хлынувшего дождя, им пришлось обернуться кругом. И тут почему то все трое как по команде посмотрели на окно профессорской комнаты, словно их вынудили это сделать. Огромный абажур высокой настольной лампы сиял мягким зеленоватым светом. Профессор сидел в своем «чудо кресле», чуть подавшись вперед, и сердито смотрел им вслед.

— Бр р р. холодно! — вздрогнула Прекрасная фея. Она повернулась и побежала навстречу дождю.

«Он и до обеда смотрел точно так же», — подумал Аввакум. Они с Хари молча пошли дальше и догнали Марию.

— Вы плететесь как на похоронах, — запротестовала она. — Нельзя ли побыстрей?

В это мгновение они услышали позади себя голос «боцмана».

Он бежал, размахивая руками, и что то кричал, но зачем они ему понадобились, и что он хотел, понять было трудно.

Приблизившись, он чуть было не упал. Лицо у него было мокрое. Массивная челюсть дрожала, и от этого слова изо рта вырывались с большим трудом.

— Вернитесь, — шептал он. — Ради бога, вернитесь!.. С ним что то случилось!.. Страшное!

— Что страшное? — подбежав к нему, закричал Аввакум. Ухватившись руками за борта белого халата, он с силой тряхнул толстяка. — Что страшное? — повторил он.

— Помогите, — заплакал «боцман», — Профессор убит!

11

Кто же убийца? Кроме всего прочего, это просто интересно. Хотя профессор был и нелюдим, но он был хороший человек… и еще более хороший гражданин и каждый мало мальски знавший его, наверное, не успокоится до тех пор, пока не поймет, кто же, черт возьми, посмел поднять на него руку. Что касается меня, то, восстанавливая эту историю по рассказам Аввакума, на основе суждений других лиц, а также на основе собственных впечатлений, я пришел к выводу, что вопрос о том, кто его убийца, отнюдь не самый интересный и, как говорится, не узловой во всей этой истории.

В тот день я спустился в Момчилово: мне давно уже не терпелось повидать корову Рашку — королеву высоких надоев нашего животноводческого района. Положив в карман несколько кусочков сахару и закутав голову шерстяным шарфом — было очень холодно, метель не прекращалась, — я направился кратчайшим путем на момчиловскую ферму. В лощине, недалеко от Даудовой кошары, я заметил волчьи следы. Волков в эту зиму было особенно много, видимо, в связи с тем, что стояли большие холода и выпало много снегу. Появляясь стаями то тут, то там, зверье творило много пакостей. Шли упорные слухи о каком то матером волке, который в одиночку рыскал по полям между Момчиловом и Триградом, наводя страх на пастухов и работников кооперативной сыроварни. Говорили, что этот хищник был ростом с теленка, а своим хвостищем до того здорово заметал снег — что твой снегоочиститель. Много толковали о том, какие у него страшные зубы и глаза, но на меня, ветеринарного врача, подобные разговоры не производят ровно никакого впечатления. Верно, был случай, когда на Николин день волчище этот сумел каким то таинственным образом проникнуть в Кестенскую овчарню и утащить огромного породистого барана. Мои друзья в Кестене здорово тогда приуныли — на этого барана они возлагали, и не без оснований, большие надежды, заботясь о естественном приросте овечьего стада. Они вступили с триградцами в соревнование по части прироста поголовья овец, и после трагической гибели этого барана надежда выйти победителями если не совсем, то в значительной степени рушилась.

Таи вот, когда я шел кратчайшим путем на момчиловскую ферму, я заметил на снегу волчий след и тут же вспомнил проклятого волка. В том, что это были именно его следы, не могло быть сомнений, потому что он в отличие от прочих имел мизантропическую привычку бродить по свету в одиночку. Много всяких мыслей появилось у меня при виде этих следов, меня даже подмывало вернуться обратно — я ведь не давал корове Рашке обещания, что непременно приду проведать ее, и притом именно в этот день. Погода стояла скверная, холодный ветер наметал сугробы. В такое время куда приятнее сидеть дома у очага, подкладывать в огонь дровишки и печь в золе картофель.

Вот какие мысли приходили мне в голову, когда я чуть ли не бегом пробирался на момчиловскую ферму, то и дело оглядываясь на следы косматого зверя. Видимо, порывистый ветер заставлял меня все время оборачиваться.

Как бы там ни было, но я добрался до фермы благополучно и даже в приподнятом настроении, а увидев красавицу Рашку в отличном здоровье, так обрадовался, что готов был облобызать ее.

На ферме я застал свою старую знакомую, Балабаницу. В своем кунтушике с лисьей опушкой, румяная от мороза, гибкая, стройная, словно серна, — да разве мог кто еще на белом свете сравниться с этой вдовушкой! Зная, что Балабаница несколько неравнодушна ко мне — правда, в моем присутствии она старалась ничем этого не выдать, — я подчеркнуто любезно поздоровался с нею и даже как то необычно кивнул ей головой. Затем спросил:

— Как дела, Балабаница? Идут?

Вопрос оказался сложным, она, видно, несколько растерялась, потому что в ответ ничего не сказала, а только пожала плечами.

«Когда я принялся осматривать Рашку, Балабаница вдруг заговорила.

— Как вы, доктор, не боитесь в такую ненастную погоду тащиться к нам один по полям? Вас когда нибудь снегом заметет. Да еще этот волчище, что бродит в одиночку! Если он застигнет вас в горах, знаете, чем это кончится?

— Ну, этому волку несдобровать, если только он попадется мне на глаза! — ответил я. — Худо ему будет, уверяю вас! — И я свирепо сжал кулаки.

Но сердце мое пело, ах, как пело мое сердце! Я ведь знал, что она неравнодушна ко мне. Если женщина к мужчине равнодушна, ей все равно, заметет ли его снегом или загрызут волки!

Постояв немного молча, Балабаница взяла под руку одну из доярок и вышла с нею во двор. Было слышно, как они смеялись за большими дубовыми воротами. И я невольно представил себе, как сейчас подпрыгивает и волнуется на груди Балабаницы ее нарядный кунтушик, подбитый лисьим мехом и такой приятный с виду.

Вскоре я отправился обратно, опять тем же кратчайшим путем.

Строгий критик может спросить: «Но ведь вся эта история, которую вы рассказываете, — она тут, как говорится, ни к селу, ни к городу? Ну что общего между вашей Балабаницей и убийством несчастного профессора? Зачем вы, собственно говоря, отнимаете у нас время? И почему отвлекаете внимание от главного вопроса — кто убийца?»

Да, верно. Но вы припоминаете, что я вам говорил в начале этой главы? Я как будто предупреждал вас, что вопрос об убийце не самый главный вопрос в данном случае. При этом мне невольно вспомнилось маленькое происшествие, о котором вы только что узнали. Центральная тема этой маленькой истории — волк, страшный матерый волк одиночка, тот самый, что уволок из кооперативной овчарни породистого барана. И это, естественно, потому, что этому проклятому волку отведено больше места, чем кому бы то ни было. Балабаница и та, если вы заметили, вспомнила о нем… И не без оснований. Впрочем, любой профессиональный литератор вправе критиковать меня. Ведь я ветеринарный врач и в правилах построения литературного произведения не так уж силен. Но все же уверен, что, какие бы доводы ни приводились, главное в этой истории не волк, а нечто совсем другое. Пускай он, щелкая зубами, тащится за мною следом, пускай все только о нем и говорят, пускай зловещая тень этого хищника займет три четверти печатного листа — волк никак не может быть в данном рассказе главной темой.

Вы спросите: а что же в таком случае главное? Судите сами. В конце концов, главной может оказаться корова Рашка. А почему бы и нет? Ведь пошел же я в Момчилово, несмотря на ужасную погоду, несмотря на вьюгу, махнув рукой на всех волков ради того, чтоб ее навестить? Как, по вашему?

Но давайте все же вернемся к главному вопросу. Итак, кто убийца?

12

Они добежали до дома профессора почти одновременно. У входа Мария заколебалась на секунду и попятилась. Первому полагалось войти Хари, но он, прижав руку к сердцу, не мог отдышаться и, казалось, едва держался на ногах. Сидячая работа и систематическое недосыпание привели к тому, что он совершенно ослаб. «Боцман» выглядел куда лучше и не обнаруживал никаких признаков усталости, хотя он был намного старше их всех и пробежал это расстояние дважды. Но в глазах его был такой ужас, что Аввакум счел благоразумным оттащить его в сторону и сам прошел вперед.

Дверь кабинета была раскрыта настежь. Большой абажур отбрасывал на порог эллипсовидное зеленое пятно. Профессор сидел, как обычно, в своем «чудо кресле», маленький, сгорбившийся, ужасно худой, с видом трагического примирения. Только руки его безжизненно повисли, как будто отделились от плеч, а голова опустилась вперед. Верхний шейный позвонок, выпятившись, сильно натягивал кожу на затылке, и в этом месте его тонкая, как у ребенка, шея казалась переломанной; неестественно выпученные остекленевшие глаза обнажали белок и смотрели как то сердито, злобно. Верхняя часть тела не рухнула на стол только потому, что подлокотники кресла спереди были соединены широким ремнем. Лишенный возможности опираться на свои неподвижные ноги, профессор опоясывался этим ремнем, как это делают летчики, перед тем как выполнять фигуры высшего пилотажа или переходить в штопор. Так что верхняя часть тела профессора никак не могла упасть на стол.

Увидев все это через плечи Аввакума и Хари, Мария громко вскрикнула, подалась назад и зашаталась. Аввакум велел «боцману» увести ее на кухню и дать ей воды. А сам, подойдя ближе к профессору, взял его за правую руку — пульса не было. Пока он держал безжизненную руку профессора, в прихожей послышались голоса и по плюшевой дорожке деревянной лестницы стали с глухим стуком приближаться чьи то шаги. Аввакум обернулся и — еще одна неожиданность — встретился с знакомым дружеским взглядом лейтенанта Петрова.

Но, как это ни странно, лейтенант не выразил ни малейшего удивления.

— Мертв? — тихо спросил он.

Аввакум кивнул.

— Из дома никому не выходить! — бросил лейтенант в раскрытую дверь.

— Есть никому не выходить! — ответили снизу.

Лейтенант подошел ближе и начал осматривать труп. На левом боку профессорского пиджака темнело липкое пятно.

— Пуля пробила левое предсердие, — тихо заметил Аввакум. Лейтенант поднял глаза.

— Эго можно определить по цвету крови и по интенсивности кровотечения, — добавил Аввакум.

Лейтенант вздохнул и, достав сигареты, предложил своему бывшему начальнику. Затем, подняв трубку телефона, набрал номер полковника Манова. У лейтенанта было такое выражение, будто это он пробил грудную клетку профессора и теперь готов отдаться в руки правосудия в ожидании сурового, но справедливого возмездия.

На другом конце провода, были, конечно, потрясены вестью о случившемся, и, судя по тому, как трещала мембрана и бледнело лицо лейтенанта, нетрудно было догадаться, что по проводам летят крепкие выражения — молодому офицеру было явно не по себе. Чтобы как то защититься от сыпавшихся на его голову ударов, лейтенант воспользовался минутным затишьем и одним духом сообщил, что за пять минут до убийства в доме профессора находился Аввакум Захов и что он, слава богу, снова здесь. Притом имя Аввакума произносилось так, будто речь шла о каком то чудодейственном спасательном поясе, который один единственный может спасти человека, тонущего после кораблекрушения в бурных водах океана где нибудь у зловещего мыса Горн. Впрочем, лейтенант уже дважды работал под руководством Аввакума и отлично знал ему цену.

Услышав имя Аввакума, на другом конце провода как будто несколько приутихли. После того как перестали звучать крепкие слова полковника, телефонный шнур с облегчением повис, а лейтенант облизал пересохшие губы. Он передал трубку Аввакуму.

— Добрый случай прислал тебя как раз вовремя, — начал полковник. Он говорил с напускным спокойствием, и голос его звучал хрипло и как то неестественно.

— Напротив, — сказал Аввакум. — Он, этот добрый случай, сыграл со мной злую шутку, обставив меня на целых пять минут, которые оказались роковыми.

— А ты дай реванш, — посоветовал полковник. Он словно ослабил узду, и в голосе его, вырвавшемся на свободу, зазвучала вместо нот отчаянья надежда. — Непременно дай реванш, — продолжал он. — Ведь это, в конце концов, вопрос чести. Разве ты позволишь, чтобы тебя так вот обвели вокруг пальца! Это же совсем не в твоем характере.

— А может, я уже отвык от подобных вещей, — неуверенно произнес Аввакум, но сердце его затрепетало от возбуждения. Полковник откашлялся и помолчал какое то время.

— Послушайте, товарищ Захов, — сказал он сухо. — Насколько мне известно, вы пока еще не вычеркнуты из нашего списка, поэтому…

— Слушаюсь, — склонив голову, отчеканил Аввакум.

Он ждал этих слов, как высочайшего повеления. В дни «консервации», в его изгнании они были тем золотым ключиком, который открывал перед ним врата царства радости. Но почему то сейчас слова эти, уже сказанные, долетев до него по проводам, не согрели его душу тем торжественным чувством, о котором он так мечтал. Одна только приятная тревога охватила его, овладела всем его существом, но это больше было похоже на какое то опьянение. «Большая радость» — сейчас это понятие словно бы исчезло из его представления.

— Поэтому, — продолжал полковник, — я вам приказываю немедленно начать следствие. — Он даже не подозревал, как не подходит ему этот напыщенный тон. Подчас человек, надев официальный костюм, с крахмальным воротничком, кажется ужасно смешным. — Немедленно приступайте к следствию, — повторил он. — Через непродолжительное время я сам приеду и объясню вам некоторые вещи…

Аввакум положил трубку и несколько минут не мог двинуться с места. У повисшего на ремне трупа был страдальческий вид. В «чудо кресле» при зеленом свете абажура он напоминал утопленника, опутанного какими то отвратительными корягами.

— Лейтенант Петров, — сказал Аввакум. — Вы пришли сюда примерно через минуту или полторы после нас. Не думаю, что вы и ваши люди случайно оказались на этой улице, в этом месте. Вы прибыли тотчас же, как только мы вошли в дом, следовательно, вы находились где то совсем близко. Притом вы ворвались в дом с видом людей очень заинтересованных, хотя вас сюда никто не звал. Напрашивается мысль, что вы держали этот дом под наблюдением и, вероятно, вам было поручено охранять профессора. Мне необходимо знать две вещи. Во первых, с каких пор вы вели наблюдение?

— Со вчерашнего вечера, товарищ майор, — вытянувшись в струнку, доложил лейтенант. Судя по голосу, он несколько приободрился. Раз за это дело принялся Аввакум, то им не следует так уж отчаиваться по поводу того, что они не смогли уберечь профессора.

— Во вторых, прислуга знала об этом или нет? Я имею в виду повара — он знал о том, что были приняты меры предосторожности? И вообще, у вас был какой либо контакт с этим человеком?

— Не было, товарищ майор. Я с ним не говорил, да мне и не поручали говорить с ним.

Аввакум приказал позвать сержанта, который наблюдал за парадной дверью. Сержант заявил, что, после того как он, Аввакум, вместе с той девушкой и Хари вышли из дому, ни одно живое существо к двери не прикасалось. Он стоял вон за той сосной напротив, так что дверь все время была у него на виду.

— А поблизости никто не проходил в это время? — спросил Аввакум.

Сержант покачал головой. С самого обеда, с тех пор как он стал дежурить, поблизости не было никого. Сержант был весь мокрый, перемерз на улице, его одолевала зевота.

Отослав сержанта на кухню, Аввакум сказал ему вслед:

— Скажите повару, чтобы он налил вам рюмку коньяку. Выпив коньяк, наденьте повару наручники и скажите, что лейтенант велел арестовать его. Затем позовите Хари, племянника профессора, и вместе с ним обыщите кухню и столовую. Если обнаружите что либо относящееся к огнестрельному оружию, будьте добры, сообщите об этом мне. Когда сержант ушел, Аввакум обратился к лейтенанту.

— Прикажите немедленно обыскать весь дом сверху донизу. А вас попрошу снять отпечатки с дверей, — при этом он указал на инкрустированную дверную ручку, — и внимательно обследуйте ковер и пол в комнате. Зажгите люстру.

— Слушаюсь, — тихо ответил лейтенант. Аввакум поморщился и досадливо махнул рукой. Он был очень придирчив к своим помощникам, старался выжать из них все, на что они способны, но терпеть не мог чинопочитания с их стороны. Это самое «слушаюсь» да щелканье каблуков было совсем не в его стиле. Все это напоминало о службе, о служебных взаимоотношениях, а он смотрел на свое дело, как, скажем, живописец смотрит на картину, рисуя ее: его заботит сочетание цветов, гармония холодных и теплых тонов. Так причем тут это «слушаюсь» да щелканье каблуков?

Аввакум подошел к книжному шкафу и, повернувшись спиной к мертвецу, сел на табурет Он постарался некоторое время решительно ни о чем не думать. Если в сознании его на несколько минут образуется белое поле, это равноценно часу крепкого, восстанавливающего силы сна. Но на сей раз белого поля не получилось: он ощущал позади себя мертвое тело, слышал шаги лейтенанта в комнате и тихий перестук дождевых капель на стекле.

Так летели минуты.

Со вчерашнего вечера, — рассуждал про себя Аввакум, — сотрудники госбезопасности ведут за этим домом наблюдение. Установлено наблюдение с целью обезопасить профессора.

Раз к профессору приставляют специальную охрану, то, надо полагать, человек он необычный.

Но ведь есть немало других людей, которые тоже очень дороги для общества, может быть, не меньше, чем профессор, однако их никто не охраняет. И коль скоро к нему все же приставили специальную охрану, то надо думать, что:

а) в данном случае неожиданно возникла какая то непосредственная опасность;

б) эта опасность, раз она возникла неожиданно, прямо связана с характером занятий профессора.

Следовательно, перед нами логическое уравнение с двумя неизвестными:

1. Характер занятий профессора.

2. Момент возникновения опасности.

Чтобы определить конкретное значение того и другого, уже накопилось довольно много данных.

а) Некоторое время назад профессор попросил Аввакума порыться в его библиотеке и разыскать ему словарь латинского языка и латинскую грамматику. Аввакум нашел эти книги. До этого они не были в употреблении и казались совершенно новыми. Может быть, именно поэтому его внимание привлек выглядывавший сейчас из словаря листок бумаги.

Аввакум вытащил этот листок и стал разглядывать его. Он был заложен между страницами 153 и 154. На странице 154 глагол Finio, ivi, itium был подчеркнут жирной красной чертой. А на самом листке значились слова «Professor», «Labor», «Finio» и «Vitocha». Эти слова были написаны красным карандашом в самой верхней части листка. Ниже была начерчена широко распространенная шифровальная таблица с ключевым словом на верхней горизонтали. Даже не очень сведущий в таких делах мог легко понять, что перед ним прочитанная шифрограмма, составленная по методу подстановки с помощью ключевого слова «Princeps». Латинские слова означали: «профессор», «труд», «кончать» и «Витоша». Очевидно, эта шифрограмма была составлена на основе предварительно установленного символистического кода.

Когда этот листок оказался перед глазами Аввакума, в ушах у него зазвенело, застучало в висках. Если бы он не заметил однажды, как из этого дома выходил полковник Манов, то, наверно, сейчас подумал бы, что профессор составляет, а не дешифрует шифрограммы. Но было бы, конечно, глупо думать, что полковник Манов поддерживает связь с человеком, который составляет шифрограммы для тайных радиопередач. Разумнее было бы предположить, что полковник посещает человека, который прочитывает шифрограммы, передаваемые тайной радиостанцией.

Итак, Аввакум установил еще тогда, что профессор математики, любитель ребусов, является секретным сотрудником шифровального отдела госбезопасности, подобно тому как сам он, археолог, — секретный сотрудник контрразведки… Разница состояла лишь в том, что, несмотря на свой паралич, профессор все таки кое что делал и жил живой жизнью, а он, человек здоровый, существует, увы, в «законсервированном» виде. Он запрятал в памяти это свое открытие и всячески старался больше о нем не думать.

б) Профессор сам раскрыл свои карты сегодня утром, вернее в обед. Он тогда сказал — Аввакум помнил каждое его слово: «Решаю, дети мои, труднейший ребус, какого мне еще ни разу не приходилось решать в жизни». Аввакум сразу догадался, что это за ребус, что профессор имеет в виду. И тут же старик похвалился: «Должен вам сказать, дети, что я уже наполовину решил его». Он грозился до наступления сумерек окончательно «одолеть» его (ребус) и уверял их (детей), что они могут «не сомневаться в этом».

Так что первое неизвестное — характер занятий профессора — было найдено: замечательный математик оказывает помощь контрразведке. Ведь не случаен тот факт, что лучшие дешифровщики — это обычно очень талантливые и опытные математики.

Второе неизвестное уравнения — момент возникновения опасности — ясно само собой: это аксиома. Раз госбезопасность берет на себя охрану засекреченного дешифровщика, то, видимо, ему дано спешное задание и выполнение его наверняка связано с опасностью, угрожающей непосредственно государству.

После того как удалось найти оба неизвестных, можно было сделать вполне определенный вывод.

Заключается он в следующем. Профессор, учитывая характер его работы, попал под пристальное ежедневное наблюдение иностранной разведки. Повар с его шутовством выступал в роли свихнувшегося авантюриста, он играл вальсы на гармони и пел идиотские пиратские песни. Быть может, это всего лишь камуфляж. А на самом деле бывший кок — это глаза и уши иностранной разведки. Итак, иностранная разведка узнала — вероятно вчера, — что госбезопасность поручила профессору срочно расшифровать перехваченную важную шифрованную радиограмму. В этой радиограмме содержатся оперативные указания некоему агенту или агентам. Если профессор прочтет радиограмму, может случиться провал, который вызовет катастрофические последствия. Учтя это, иностранная разведка решила прибегнуть в данном случае к опасному, но радикальному средству — к убийству. Профессор мертв, задание заграничного руководства выполнено, внутренняя агентура застрахована от неприятных разоблачений — эти три цели достигнуты одним метким выстрелом, одной пулей, пробившей сердце профессора. Неплохо, хитро придумано.

— Товарищ майор, — тихо обратился к нему лейтенант. В его дрожащем голосе чувствовалась радостная нотка.

Аввакум открыл глаза.

Лейтенант стоял перед ним с вытянутой вперед рукой. На его ладони лежала коричневая пуговица среднего размера.

— Ну? — спросил Аввакум с холодным безразличием.

— У нас таких пуговиц не делают, — сказал лейтенант. — Со звездочками.

Аввакум ничуть не удивился его открытию, и лейтенант пожалел о радостной нотке.

— Верно, — подтвердил Аввакум. Помолчав немного, он добавил: — Положите пуговицу на стол и, будьте так добры, спуститесь вниз, на кухню, и позовите Хари.

Когда Хари вошел в комнату, Аввакум, указав рукой на стол, спросил:

— Если я не ошибаюсь, это, должно быть, твоя пуговица, Хари, не так ли?

Хари обошел труп, взглянул на пуговицу и пожал плечами:

— Моя, — ответил он. — Где вы ее нашли?

— Где найдена пуговица, товарищ лейтенант? — спросил Аввакум.

— Под креслом, — ответил тот. — Под дощечкой, на которой стоят ноги профессора.

— Возможно, — сказал Хари. — Возможно, так оно и было. Вчера я ввинчивал в люстру новую лампочку и, когда слезал с лесенки, пуговка, Наверно, оторвалась и упала.

— Бывает, — усмехнулся Аввакум.

— Я хотел было найти ее, но он прогнал меня — ты же знаешь, какой он раздражительный.

— Он был человек нервный, — сказал Аввакум.

— Был, — печально улыбнулся Хари и задумался. Затем он обратился к лейтенанту: — Я могу забрать пуговку? Это чешская, в Праге купле на, я там был на выставке образцов.

Лейтенант не ответил.

— Иначе мне придется менять на пиджаке все пуговицы, — сказал Хари. — Впрочем, я скорее куплю себе новый пиджак, чем стану тратить время на всяких там портных.

Слушая его, лейтенант как будто не верил своим ушам. Столько разговоров из за какой то пуговицы! Он был человек скромный, и эта пуговица вдруг засверкала в его воображении, словно золотой червонец.

Аввакум улыбнулся, но, взглянув на мертвеца, тут же нахмурил брови. Человек мелочный, мещанин до мозга костей, Хари дрожал из за каждого гроша; и если мошенничал во время игры в карты, то только из боязни не оказаться в накладе.

— Хари, — обратился к нему Аввакум, едва сдерживая возмущение. — Ты теперь становишься владельцем этого чудесного дома. Как ты можешь беспокоиться сейчас о какой то дурацкой пуговице?

А про себя подумал: «Теперь Мария, наверно, поспешит выйти за него замуж, дом и в самом деле хоть куда!»

— А а, — презрительно протянул Хари, пожав плечами, и поджал губы — Сказки! Какой я хозяин дома? Верхний этаж завещан этому толстому дураку, что там внизу сидит, «боцману». Все это, — он постучал башмаком о пол, — старик собирался завещать в пользу какого то математического клуба. Комнату вместе с мебелью и ковром. — Он бросил взгляд на мертвеца и насупился. — Хоть старик в интегралах разбирался здорово, но в общем был ужасно наивный. Сколько я его уговаривал хотя бы ковер пощадить!.. Так что много ли мне достанется от этого дома?

— Нижний этаж, — ответил Аввакум и усмехнулся в душе. Этот олух заслуживает того, чтобы его околпачивали безо всякого стеснения. Когда сталкиваешься с подобными людьми, совесть закрывает глаза.

— Нижний этаж! — Хари вздохнул и призадумался. — А тебе известно, какие дерут за наследство налоги?

— Хари, — сказал Аввакум, — завтра вечером, если я не ошибаюсь, премьера «Спящей красавицы». Твоя невеста — вероятно, ты об этом знаешь — исполняет главную роль. Тебе не кажется, что ее следует как можно скорее увести отсюда?

— А о пуговке я позабочусь, — заверил его лейтенант Петров. —Сегодня вечером будет составлен протокол в соответствии с инструкцией, и завтра вы сможете ее получить.

— Буду вам весьма признателен, — с поклоном поблагодарил Хари. Затем они поговорили о похоронах, о формальностях, связанных с ними, и решили, что со всеми делами нужно будет покончить завтра до четырех часов дня.

После ухода Хари Аввакум вздохнул с облегчением и, закурив сигарету, устало опустился в широкое кожаное кресло перед мертвецом.

Он понимал, что лейтенант Петров ждет от него указаний, а в его голове вдруг образовалась какая то пустота.

— Ну что, — произнес он и снова замолчал. Как будто попал в какой то тупик, из которого нет выхода. — Ну что, — повторил он, — поступите так, как того требуют святые правила следствия: заверните эту чепуху в бумагу и отошлите в управление, в лабораторию. Любой предмет, не принадлежащий убитому и не свойственный обстановке, в которой он жил, будь это пуговка или стул, каждый такой предмет необходимо отправить в управление на экспертизу. Это мое золотое правило, и, если не ошибаюсь, я и вас учил так поступать! — Аввакум вдруг вспылил — такое с ним случалось редко — и против обыкновения говорил очень сердито. Однако тут же почувствовал неловкость, поняв, что неправ. Ведь лейтенант отклонил просьбу Хари отдать ему пуговицу — за что же на него сердиться? И Аввакум извинился с искренним сожалением в голосе. — Можно подумать, что мертвец и в самом деле действует мне на нервы. Я никак не пойму, почему он так сердито смотрит! Вы, лейтенант, возьмите отпечаток и его пальца и пальца повара, снимите отпечатки пальцев с подлокотников профессорского кресла. И сию же минуту отправьте в лабораторию! — На лице Аввакума появилась злорадная усмешка. — Ваш новый приятель получит свою пуговку лишь после того, как подаст заявление на имя начальника да истратит четыре стотинки на трамвай. Из за этих четырех стотинок он готов повеситься. Впрочем, получит ли он ее вообще? — Аввакум помолчал. — Это, конечно, будет зависеть от дальнейшего хода следствия. Я полагаю, по крайней мере сейчас, что он ее не получит. — У него против Хари никаких улик не было. И если он счел нужным соблюсти формальности по отношению к этой пуговице, то сделал это невольно, сам не зная почему.

После того как лейтенант вышел из комнаты, Аввакум подумал: «Видимо, я это делаю ради нашей Прекрасной феи. Из ревности!» Тут он почувствовал, что его вдруг словно обдало горячей волной или он оказался перед огромной, полыхающей пламенем печью. Ревность! Обычно человек ревнует, когда любит. А он, разве он любит? Эту его игру в такой же мере можно назвать любовью, как, например, вальс — симфонической музыкой!

Дальше, дальше… Уравнение уже решено, вывод сделан. Что же дальше? Кто убийца?

Аввакум закрыл глаза, потому что мертвец, откуда бы он на него ни смотрел, нервировал ею. Он, казалось, ужасно мучился, подвешенный на этих ремнях, как будто силился освободиться и сползти на пол, а ремни не пускали. Особенно неприятное чувство вызывали безжизненно повисшие руки. Теперь им флакончик из под духов, хранящийся в ящике стола, конечно, ни к чему. Профессор иногда вынимал из ящика этот флакон, с жадностью открывал пробочку и вдыхал воображаемый аромат. Теперь даже представить было трудно, что эти руки были способны на такое.

Итак, кто же убийца?

Аввакум вздохнул и закурил сигарету.

В комнату вошел сержант. Все еще мокрый, он теперь выглядел бодрым и больше не зевал. «Коньяк подействовал», — подумал Аввакум и кивнул ему:

— Докладывайте!

Сержант доложил, что они обыскали весь дом, начиная с чердака и кончая подполом, и никаких укрывающихся посторонних лиц не обнаружили.

— Правда, мы обнаружили вот это, — и сержант протянул руку. — В бумажнике повара.

«Это» оказалось сберегательной книжкой. От потертой обложки исходил смешанный запах лаврового листа и душистого перца.

— Пять штук, — важно заметил сержант. Он стоял навытяжку, и лицо его сияло от гордости. — Пять штук, — повторил он.

Между исписанными страницами сберегательной книжки лежали пять банкнот по два доллара каждая. Аввакум пересчитал — действительно, было пять бумажек. Он пощупал их, посмотрел на свет. Настоящие доллары.

— А вы посмотрите, сколько у этого бедняги на книжке, — сказал сержант. В голосе его звучало возмущение, но ни малейшего оттенка зависти.

Аввакум взглянул на последнюю цифру Имея такие деньги, бывший кок вполне мог купить «Волгу». И еще осталось бы. Помолчав немного, Аввакум спросил:

— Протокол составили?

— Так точно, — ответил сержант.

— А как себя ведет повар?

— Плачет, — Сержант пожал плечами. — Плачет, товарищ майор. Навзрыд.

Аввакум стал расхаживать взад и вперед по комнате.

— Сейчас же отправьте арестованного в управление, — распорядился он — Наручники с него не снимать.

Итак, кто убийца?

Труп действительно был похож на утопленника, опутанного отвратительными корневищами. Аввакум отвернулся и закрыл глаза.

Теперь найти убийцу не так трудно, раз найдены следы. Сейчас важнее другое — шифрограмма, о ней надо думать в первую очередь. Шифрограмма давала кому го инструкции. Круг того и гляди сомкнётся, задание, таящее опасность для государства, будет выполнено.

Когда и где?

Быть может, это произойдет в ближайшие часы — ближайшей ночью или завтра? А может, послезавтра?

Да, кто то сидит в темноте, слушает, как стучат капли о стекло, и, довольный своим хитроумием, посмеивается. Хороший шахматист, он довел своего противника до мата и теперь с полным правом может спокойно выкурить трубку.

Ушла ли Прекрасная фея? Завтра вечером ей предстоит танцевать в «Спящей красавице», и этой ночью она должна хорошенько выспаться. Пускай идет проклятый дождь, в дождь всегда хорошо спится.

Но чего ради ему водить самого себя за нос? От стола профессора его отделяют всего лишь два шага. Пора сделать наконец эти два шага; и посмотреть собственными глазами, не осталось ли там чего нибудь.

Если там ничего не окажется, то тот, кто сейчас сидит где то в тепле, может спокойно курить свою трубку. Время работает на него.

Аввакум встал, обошел мертвеца и остановился слева от него. Перед глазами Аввакума открывался весь стол.

Телефон, арифмометр и пепельницу можно не принимать во внимание, так же как и логарифмическую линейку и стакан с цветными карандашами.

Так. Все остальные предметы надо проверить и допросить. Но их, слава богу, не так много. Словарь «Ларусс», первый том Большой энциклопедии, «Теория вероятностей» и его старые знакомые — латинский словарь и грамматика латинского языка.

От двух последних книг на Аввакума повеяло леденящим холодом — шифрограмма, по всей вероятности, составлена по латыни, с условными обозначениями. Над такой загадкой сам черт голову сломит.

Кроме книг, на столе валялось множество черновиков, испещренных цифрами — бесчисленные столбики цифр!

Для того чтобы определить значение трех колонок пятизначных цифр в десятой степени, требуется исписать в процессе вычисления целую общую тетрадь. Сейчас перед его глазами лежал ворох черновиков с вычислениями, однако в таком хаотическом беспорядке эти вычисления абсолютно ничего ему не говорили. Тем не менее он начал складывать разбросанные черновики, стараясь придать им какую то систему, которая, конечно, была мнимой.

И в этот миг, когда он сознавал полную бесполезность того, что делал, именно в этот миг он обнаружил то, что его интересовало больше всего, — тетрадь с этимологическим выражением таинственных пятизначных чисел. Она лежала у арифмометра, чуть правее правой руки покойника. На раскрытой тетради лежала стопка чистой бумаги, предназначавшейся для черновиков.

Аввакум жадно схватил тетрадь, как будто в ней четко выписанными словами ясно и просто излагался тайный смысл жизни. Листы тетради скрепляла спиральная проволока. Но от первого листка были видны лишь жалкие следы в завитках спирали.

Все оставшиеся листы тетради были чисты, без единой помарки.

Единственный исписанный лист был вырван.

Покончив с профессором, убийца поспешил уничтожить то, из за чего было совершено убийство.

Об этом рассказала тетрадь.

Но что было написано на оторванном листке? Сама тайна или ее латинские символы?

Во всяком случае, этот листок был здесь и безвозвратно пропал. Не требовалось каких то особых способностей, чтобы в этом убедиться: на полу и в корзинке для бумаг валялись остатки сгоревшего листка. Начисто сгоревшего, потому что это остатки больше напоминали сажу. Взволнованный дурацкой пуговицей, лейтенант не обратил внимания на сожженную бумагу.

Ладно, Аввакум сам это заметил, да много ли пользы?

В момент, когда он подносил к сигарете горящую спичку, рука его дрогнула. Профессор ведь почти не владел левой рукой, поэтому она обычно лежала неподвижно на столе. И он был вынужден во всех случаях обходиться одной только правой рукой и писать, и держать листок бумаги или тетрадь в удобном положении, чтобы не уставала рука и работа шла быстро. Чтобы удерживать в удобном положении отдельный листок или тетрадь, он старался прижимать их к столу кистью руки и прижимал сильнее, чем это делает человек, пользующийся обеими руками. Когда пишущий сильно нажимает кистью на тетрадь, то и пальцы на карандаш нажимают сильнее, так как напряжение мышц автоматически распространяется на всю руку, с начала и до конца. Чтобы регулировать напряжение мышц, человеку приходится распределять свое внимание, а если необходимо сосредоточиться на чем то другом, то думать об этом уже не приходится. Карандаш в руке профессора нажимал на бумагу сильнее, чем требовалось, так что неизбежно должны остаться следы и на следующем листке тетради.

Аввакум вырвал из тетради верхний лист и посмотрел сквозь него на зеленый шар абажура. На нем и в самом деле были заметны вмятинки в виде закорючек, одни проступали более отчетливо, другие были едва различимы. Все же какие то следы остались.

Сейчас тому, кто отсиживался где то в тепле, восхищаясь своим хитроумием, нет оснований, хлопнув шапкой о землю, пускаться на радостях в пляс. Даже сидеть и спокойно раскуривать трубку нет оснований.

— Лейтенант! — окликнул Аввакум помощника.

Не успел лейтенант Петров переступить порог, как Аввакум сказал ему:

— Этот листок из тетради — настоящая драгоценность. Доставьте его лично в фотохимический отдел лаборатории и проследите, чтобы фотокопия письма, написанного на предыдущем листке, была сделана немедленно. Я полагаю, что за час, самое позднее за час десять минут, все будет проделано и я буду иметь удовольствие снова видеть вас здесь!

— Разумеется! — улыбнулся лейтенант Петров и щелкнул каблуками, хотя был в штатском.

Лейтенант был более чем счастлив: ведь работать под началом Аввакума — это настоящий университет для начинающего контрразведчика. И для послужного списка это имеет значение — с кем ты работал. Начальство учитывает такие вещи…

Аввакум опустился в кресло и закрыл глаза.

13

И чудится ему, что он ныряет в глубокий омут Янтры, ниже излучины, у виноградника деда Седефчо. Он, бывало, уходил туда с ребятами после школы, затем, мол, чтобы ловить рыбу под камнями, но на самом деле они играли там или, прячась в ракитнике, подсматривали, как невестки деда Седефчо, отбелив на солнце белье, купались в речке. Омут под старым виноградником был глубокий, редко кому удавалось достать его дно, да и пробовать не отваживались — говорили, что там в тине лежит, шевеля усами, громадный свирепый сом и подстерегает жертву. Сом этот чуть ли не ровесник деда Седефчо. И Аввакуму чудится сейчас, будто он нырнул в этот омут, вокруг все зеленое и холодное, а над головой, на поверхности, сверкают и булькают серебряные пузырьки. Он не знает, как быть — то ли подняться вверх и поймать себе несколько таких серебряных пузырьков, то ли опуститься еще глубже, до самого дна, где шевелит усами страшный сом. Он раздумывает, а тем временем страшилище сом, отделившись от дна, медленно поднимается и на спине у него сидит профессор с бессильно повисшими руками, сердито таращит глаза. «Ты смотри! — думает Аввакум, и ему хочется спросить: — А где же твои ремни, ведь без них ты упадешь?» Но он не смеет раскрыть рта, зная, что вмиг захлебнется водой и пойдет ко дну. Было бы хорошо скользнуть вверх, податься гуда, где пузырьки, но жуткие глаза профессора словно опутали его сотней веревок — он не в силах шевельнуть ни ногой, ни рукой. ,.Если не перерезать эти проклятые веревки, — думает Аввакум, — го я пропал». А там вверху, над головой, волнами проносится звонкий смех. «Ах, — догадывается Аввакум, — это же Райночка, самая младшая сноха, наверно, купается на мелком месте и так задорно смеется. На нее плещут водой, а она знай хохочет, защищаясь руками от брызг. У нее шрам на правой ноге выше колена — в прошлом году, когда она купалась в этом самом месте, ее укусила злая собака Безбородого Кыньо. Этот Кыньо всегда держит злых собак». Веселый смех Райночки как бы протягивает невидимые руки, они играючи тащат его вверх, гуда, где сверкают серебряные пузырьки. «Ну, а профессор? — с ужасом спрашивает Аввакум. — Неужто он так и останется там, внизу, на спине длинноусого сома?» Ему вроде бы жаль профессора, но, оказавшись среди пузырьков, он тут же начинает искать глазами, откуда идет этот звонкий смех. «Райночку норовишь увидеть, а ведь ты хотел собирать серебряные пузырьки», — шепчет ему кто то на ухо.

Аввакум открыл глаза и виновато улыбнулся. Перед ним стоял полковник Манов.

— Я думал, он уже поймал убийцу за шиворот, а он дрыхнет! — невесело сказал полковник.

— Вы только что приехали, да? — спросил Аввакум. Он встал и размял плечи. Странная вещь. Об этой Райночке Аввакум до сих пор ни разу не вспомнил. У нее действительно был шрам на правой ноге выше колена, он хорошо это помнит.

Полковник не ответил. Он стоял перед мертвецом, держа в руке шляпу, и молча рассматривал его.

Двадцать пять лет прошло с той поры. Тогда Аввакум был пятнадцатилетним мальчишкой. Но он прекрасно помнил этот шрам.

Полковник стоял перед мертвецом со шляпой в руке и молчал. Добрый и верный друг ушел в небытие. Он был ужасно одинок… Больше ему не придется жаловаться на свою бывшую жену, и тосковать по ней он больше не будет. Частенько мужья жалуются при жизни на своих жен. Вчера и он, полковник, был доведен до белого каления этими билетами. Жена даже ужинать не стала, до того рассердилась.

Райночка — беленькая такая, попрыгунья, еще совсем ребенок, а ее выдали замуж за самого старшего сына деда Седефчо, за вдовца и пьяницу. Когда на нее брызгали в речке водой, она вертела головой и хохотала на всю округу.

— Мне надо срочно ввести тебя в курс дела, — сказал полковник Манов. — Все очень серьезно. — Он чувствовал себя в какой то мере повинным в смерти профессора. Какую то степень вины он ощущал и в том, что попал под машину старший шифровальщик, — ведь это он послал его прогуляться. Он стоял, ссутулившись, в своем тяжелом зимнем пальто и испытывал непреодолимую потребность сесть.

Как раз в эту минуту из следственного отдела приехал врач.

Когда труп был наконец вынесен из комнаты и увезен для вскрытия, дом погрузился в мертвую, гнетущую тишину. Сотрудник госбезопасности читал на кухне газету. У входа стоял дежуривший милиционер. Шофер полковника сидел в машине за рулем и время от времени дул на озябшие руки.

Шел дождь вперемежку с мокрым снегом.

Полковник вводил Аввакума в курс дела. Он подробно рассказывал о последних событиях, не скупясь на слова даже при описании погоды. Он знал цену подробностям — порой какой нибудь пустяк играл большую роль, чем то, что на первый взгляд казалось самым существенным. Но в действительности ему хотелось блеснуть перед своим талантливым учеником тонкой и острой наблюдательностью, умением отделять главное от второстепенного. И потом в глубоком кожаном кресле было очень удобно, а дома разбушевавшаяся вчера буря из за билетов еще не утихла.

Но Аввакум прервал его как раз в тот момент, когда он описывал местность, где находится оборонительное сооружение «Момчил—2».

— Будьте добры, — сказал он, — перечислите мне в хронологическом порядке события, которые предшествовали перехвату шифрограммы, и все, что случилось — опять в хронологическом порядке — после перехвата шифрограммы и передачи ее для прочтения профессору.

Помолчав, полковник развел руками.

— Да вы уже все знаете, черт возьми! — воскликнул он. — Можно подумать, что у вас есть своя частная разведывательная служба, которая все знает и за всем следит! — Ему даже обидно стало. Ученику пристало быть более скромным. В конце концов от него же он усвоил азы разведывательного искусства! Он на месте Аввакума старался бы быть более терпеливым, надо же иметь выдержку. Не покидавшее его тяжелое чувство, что он повинен в смерти профессора, что по его вине угодил под машину шифровальщик, да и эта еще не затихшая история с билетами снова черной тучей надвинулись на его душу.

— Я вас очень прошу не терять времени, — сказал Аввакум. Он вдруг заметил, что полковник сильно постарел за последние месяцы. — Можно предложить вам сигарету?

Нащупать хотя бы одну тропинку, ведущую к тому, кто все еще имеет возможность спокойно курить трубку и радоваться собственному хитроумию, — вот тогда Аввакум мог бы слушать эти рассказы до самого утра, а то еще и завтра.

— Итак? — напомнил Аввакум.

Раскурив сигарету, полковник Манов неторопливо выпускал дым.

— Двадцать седьмого ноября в шестом часу ожесточенный обстрел двух пунктов третьего района сектора L—Z. Продолжительность огня — около получаса. Результат — подброшенный труп известного диверсанта. Одновременно с этим в воздушном пространстве оборонительного сооружения «Момчил—2» появляется иностранный самолет и сбрасывает две осветительные ракеты. Часом позже передвижной радиопередатчик «Искыр», действующий в районе Смоляна, послав позывные заграничной радиостанции «Гермес», сообщает ей, что «заказ выполнен», и спрашивает, когда и кому его передать. «Гермес», как вы, вероятно, знаете, имеет обыкновение передавать кодированные инструкции, и в переговоры он почти никогда не вступает. Но на сей раз «Гермес» передает «Искыру», что на следующий день (то есть вчера) сообщит, кому передать заказ, и скажет, какие следует принять «предварительные меры». Двадцать восьмого ноября, то есть вчера, майор Н. находит в расположении «Момчил—2» кассету от фотоаппарата, предназначенного для ночной съемки с помощью инфракрасных лучей. Пленка в кассете чистая. Вчера в шестом часу «Гермес» посылает шифрованную радиограмму, наши пеленгаторы перехватывают ее. Перед этим в четвертом часу какой то легковой автомобиль сшибает нашего старшего шифровальщика — тот в неположенном месте переходил улицу. Шофер не разглядел его из за густого тумана. Чтобы не упустить время, я передаю радиограмму для расшифровки профессору Найденову. Но поскольку у меня есть сведения, что профессора засекла иностранная разведка, я приказал установить за его домом наблюдение и охранять его со стороны улицы. Мы знали, что ты регулярно бываешь у профессора, что вы дружите с племянником и с невестой племянника, и были уверены, что внутри дома ему ничто не грозит… Таков хронологический порядок событий.

После того как полковнику удалось изложить все это, он забыл и про свои огорчения и про свой чин и снова перешел на «ты».

— У тебя будут вопросы?

Аввакум, по своему обыкновению, стал прохаживаться взад и вперед и некоторое время молчал.

— В каком состоянии сейчас старший шифровальщик? — спросил он Они были знакомы. Аввакум не раз пользовался услугами этого крупного специалиста. А к умным людям веселого нрава, каким был этот молодой человек, Аввакум питал искреннее чувство симпатии.

— Его помяло основательно, — с неохотой ответил полковник. И зачем ему вздумалось выгонять парня на свежий воздух? Он уже в тысячный раз проклинает ту минуту, когда эта мысль пришла ему в голову.

Аввакум снова замолчал Потом спросил:

— А вы, товарищ полковник, находите какую либо взаимосвязь между всеми этими событиями? Простите, но меня это очень интересует.

— Кое в чем такая связь есть, — сказал полковник. Если разобраться, так это он должен задавать подобные вопросы Аввакуму. Младшие по чину обычно не задают таких вопросов своим начальникам. Но Аввакум, его Аввакум, — он был вне всяких чинов и званий и стоил тысячи иных начальников! — Есть такая связь, — повторил он. — Например, между найденной частью фотоаппарата для ночной съемки и вчерашней шифрограммой «Гермеса». Мне кажется, тут есть какой то мостик.

— Вы так считаете? — Аввакум не сказал больше ни слова, но в душе он, видимо, смеялся над этим.

— Хотелось бы услышать твое мнение, — холодно заметил полковник. Он как никак был начальник отдела и вправе требовать объяснений от подчиненных.

— Все обстоит очень просто, — сказал Аввакум. — По существу, мне остается только развить вашу мысль. Главная подоплека всего этого, конечно, оборонительное сооружение «Момчил—2». Оно буквально не дает покоя противной стороне, и она старается любой ценой раздобыть более подробные и ясные данные о нем. Но обычным путем ни один матерый шпион не в состоянии проникнуть на такой важный объект, верно? Поэтому противная сторона создает на границе напряженную обстановку, чтобы всемерно облегчить проникновение шпиона в расположение «Момчил—2». Совершается сильный огневой налет на третий район сектора L—Z в расчете отвлечь тем самым внимание пограничных войск от объекта. Больше того, противная сторона посылает в воздушное пространство сооружения «Момчил—2» самолет, а это вместе с происходящим на границе заставляет охрану и обслуживающий персонал сооружения смотреть прежде всего вперед, а не назад.

Воспользовавшись благоприятной обстановкой — о ней он был предварительно предупрежден, — шпион проник в расположение «Момчил— 2» с северной, наиболее спокойной стороны, заснял объект и в спешке выронил запасную кассету. По всей вероятности, где то недалеко его ждала машина с радиопередатчиком. В переговоры с «Гермесом» он вступил вблизи Смоляна, чтобы успеть улизнуть в город, прежде чем за ним бросится погоня. Вопрос о том, остался ли он в Смоляне или той же ночью успел перебраться в Софию, еще предстоит выяснить. Лично я считаю, что к рассвету он уже был здесь. Вчерашний день характерен двумя событиями. Выведен из строя старший шифровальщик, а это и есть одна из «предварительных мер». Вечером была перехвачена радиограмма «Гермеса», в которой содержатся указания, кому и когда должны быть переданы снимки сооружения «Момчил—2». Вовремя узнав о том, что радиограмма передана для расшифровки профессору Найденову, иностранная разведка принимает решение раз и навсегда убрать его с дороги. Она вырабатывает метод убийства и осуществляет его, как вы знаете, сегодня во второй половине дня.

Полковник потянулся за сигаретой.

— Дай ка мне сигарету, — сказал он. Теперь ему и в голову не приходило называть Аввакума на «вы». Он сделал несколько затяжек и сказал задумчиво: — Да, конечно, все это находится в тесной взаимосвязи. Я имею в виду события последних дней.

— Зря вы тотчас же не установили наблюдение за шофером — это большая ошибка, — сказал Аввакум.

— За шофером? — полковник потер ладонью лоб. — Да… Впрочем, туман вчера действительно был очень густой.

— И этот густой туман, — Аввакум уже начал злиться в душе, — именно этот густой туман и дал шоферу возможность с близкого расстояния выслеживать свою жертву и, выбрав благоприятный момент, стукнуть ее как следует.

— Ты в этом уверен? — спросил полковник. Он улыбнулся. — Я буду рад, если все произошло именно так, как ты говоришь.

Аввакум пожал плечами Тут нет ничего такого, чему можно радоваться.

— Я сейчас же дам задание дежурному офицеру, чтобы он распорядился о розыске этого типа — Полковник встал и направился к двери. — Мы будем держать его под наблюдением до тех пор, пока не установим, что он за птица и чем он дышит — Полковник несколько повеселел, но продолжал сутулиться и держался как то по стариковски.

Новое открытие еще больше сгустило и без того непроглядный туман.

Пока полковник разговаривал внизу с сотрудником госбезопасности, Аввакум курил, сидя в кресле, и рассеянно наблюдал за клубочками синеватого табачного дыма. Они парили над ним в воздухе, сливались воедино, образуя вместе некую спиралевидную галактику, которая исчезала у него за спиной. Сперва он следил за этим рассеянно, потом прозрачные фигуры стали привлекать его более пристальное внимание. Наконец он встал. Сомнения не было: где то позади него существовала тяга, она и всасывала галактики и млечные пути, возникающие из табачного дыма. Почему весь дым, хотя и медленно, но упорно уплывает в одном и том же направлении — к огромному стеклу окна?

Окно было закрыто Но закрытое окно не может притягивать дым. Либо окно плохо закрыто, либо где то есть отверстие, через которое комната сообщается с внешним миром.

Аввакум подошел к окну. Справа, на уровне его груди, в двух пядях от оконной рамы зияло идеально закругленное отверстие диаметром примерно в пять миллиметров Оно было не столь велико, разумеется, но большая разница внешней и внутренней температуры способствовала возникновению тяги, и притом довольно сильной.

Аввакум ощупал отверстие мизинцем края оказались гладкими, словно их отшлифовали тончайшим напильничком из дамского маникюрного прибора. Сомнения быть не могло отверстие образовала остроконечная пуля, выпущенная с близкого расстояния.

Рассматривая стекло, он ощутил позади себя тяжелое дыхание полковника.

— Полюбуйтесь, — улыбнулся Аввакум и уступил ему место.

Полковник считался большим специалистом по огнестрельному оружию. Он ощупал отверстие и, посопев немного, заявил:

— Это работа бесшумного пистолета. Мне эта система знакома. Кончик пули острый, как шило.

Аввакум знал, что такая пуля, пробивая стекло, разминает его своим корпусом в микроскопический порошок и вращательным движением уносит за собой, так что обнаружить следы стекла не способна ни одна лупа.

Он поднял телефонную трубку и, набрав номер морга, спросил у врача, какой марки пуля.

— Кончик очень заострен, — ответил врач. Он только что извлек ее из под левой лопатки.

— Царапин на ней не видно? — спросил Аввакум.

— Есть, — ответил врач. — На поверхности конуса.

— Я пришлю нарочного за этой ценной вещицей, — сказал Аввакум и положил трубку.

— Вот как это произошло, — продолжал полковник. Лицо его выражало вдохновение. — Здесь, в этом месте, — он указал на спинку стула, — находилось сердце профессора. Тяните отсюда прямую до отверстия в стекле и дальше сквозь него. Где будет конец прямой? По ту сторону дороги, за канавой. Возле той старой толстой сосны. Я утверждаю, что убийца стоял за той сосной. И стрелял из за ее ствола.

— Едва ли, — возразил Аввакум. — Там находился ваш сержант. Вдохновение тотчас же исчезло с лица полковника. Он молчал и с горестным видом рассматривал узоры ковра. Как будто на нем было запечатлено что то очень грустное.

— Тогда что же? — спросил он. — Ничего не понимаю.

— Я тоже, — тихо ответил Аввакум.

Лейтенант Петров попросил у полковника разрешения войти и, щелкнув каблуками, подал Аввакуму пакет с красными сургучными печатями. Он сообщил ему, что фотокопии отпечатков будут готовы завтра утром, и удалился.

Они снова остались вдвоем. Аввакум вскрыл пакет и вынул из него снимок вырванного из профессорской тетради листка и короткую записку начальника лаборатории. Записка была адресована полковнику Манову. Аввакум прочитал ее вслух: «Направляю вам фотокопию представленного для исследования листка из тетради. При химической обработке его лицевой стороны некоторые буквы текста не проявились из за того, что нажим на ткань бумаги был слаб. С уважением…»

На фотокопии крупным неровным почерком профессора было написано: Plo еs Vi chae A rorae.

Успев взглянуть на этот текст через плечо Аввакума, полковник в отчаянии хлопнул руками.

— Попробуй пойми, что это значит! — простонал он. — Тут сам Навуходоносор не смог бы ничего разобрать, если б воскрес!

— Это текст шифрограммы, — сказал Аввакум. — Что же касается Навуходоносора, то этот вавилонский царь жил в пятом веке до нашей эры.

— Тебе бы все шутить, — бросил полковник. Зачем было вспоминать этого Навуходоносора? Он опустился в кресло и оперся головой на руку. Ему даже курить не хотелось.

Аввакум прошелся несколько раз по комнате, потом взял цветной карандаш в серебряном стакане профессора и что то написал на снимке.

— Прочтите, — сказал он.

Теперь текст читался так: Flores Vitochae Aurorae. Аввакум восстановил недостающие в нем буквы.

— Хорошо, — сказал полковник. — И с этими буквами и без них шифрограмма одинаково непонятна и разобраться в ней абсолютно невозможно. Ну что все это значит? — Он задал этот вопрос, лишь бы не молчать. Слова могли иметь одно значение, а их условный смысл — его сам черт не разгадает. У него в желудке появилось жжение. Неизвестно почему он вспомнил жену. Она, конечно, его ждет, история с билетами еще не выветрилась из его головы. — Что все таки могут означать эти слова? — повторил он равнодушным тоном.

— Они могут означать… — Аввакум старался держаться бодро и уверенно. — Они могут означать следующее: либо «Цветы Авроры для Витоши», либо «Цветы для Авроры с Витоши». — Ему удалось восстановить в тексте недостающие буквы, и, может быть, именно это придало ему бодрости.

Ни слова не сказав в ответ, полковник горько усмехнулся.

— Аврора — это значит рассвет, — сказал Аввакум, — заря. Некоторое время царило молчание.

Но вот полковник хлопнул себя по колену. Хлопнул так громко, как будто хотел убить какую то противную букашку.

— Эврика! — воскликнул он, и его усталое лицо снова прояснилось. — А знаешь, какие у меня догадки?

— Не знаю, — сказал Аввакум.

— Вот послушай! — Полковник встал, причесал роговым гребешком поседевшие волосы, — вероятно, ему хотелось этим жестом несколько унять распиравшее его чувство гордости. — Так вот в чем состоят мои догадки, — продолжал он. — Имеют ли в этом деле значение падежи и падежные формы? По моему, никакого значения не имеют. Важно другое. Заря, цветы, Витоша. Тот, которому надлежит получить снимки сооружения «Момчил—2», будет стоять где то на подступах к Витоше с букетом цветов в руках. Когда? На рассвете! Где нибудь между семью и восемью часами утра. Какое это место? Драгалевцы, Бояна, Княжево — вот она где разгадка то! Утром я высылаю в эти места наблюдателей, и, уверяю тебя, они вернутся не с пустыми руками!

— Дай бог! — со вздохом ответил Аввакум. Полковник стал торопливо спускаться по лестнице.

14

Аввакума снова начала одолевать дремота, ему казалось, что он опять погружается в зеленоватую, холодную пучину и слышит звонкий, раскатистый смех. Но вдруг все исчезло, все унес вихрь каких то невыносимых звуков — словно о его голову ударяются осколки льда.

Звонил телефон. Он никогда не дребезжал так громко и настойчиво. Аввакум привстал в кресле, в котором было задремал, включил свет и поднял трубку.

В этот миг что то стукнуло по дверному стеклу и просвистело у самого его уха, а с противоположной стены посыпались кусочки штукатурки. Он инстинктивно пригнулся, добрался на четвереньках до двери, ведущей на веранду, задернул тяжелые бархатные портьеры и тогда выпрямился.

Стрелявший мог снова выпустить пулю, но теперь вероятность попадания была ничтожна. Он взял нож и выковырял из стены застрявшую пулю. Она оказалась острой, как шило.

Аввакум улыбнулся — этой штукой ничего не стоило и голову ему продырявить. Факт. Завтра, когда Прекрасная фея будет кланяться со сцены публике, он уже не смог бы ей похлопать. Не пришлось бы больше вспоминать и глубокий омут возле виноградника деда Седефчо, и серебряные пузыри. Впрочем, серебряных пузырей никогда не было, это просто его воображение… А почему, собственно, в него стреляли?

Тот, кто радовался своему хитроумию, стал себя вести слишком беспокойно. Он уже не посасывает с беззаботным видом свою трубочку, пропало у него желание пускаться в пляс. Он слоняется вокруг дома, где живет Аввакум, заставляет кого то звонить ему по телефону, нацеливает на его голову бесшумный пистолет.

Аввакум посмотрел на часы — близилась полночь.

В камине еще тлели угли; подбросив дров, он пододвинул к очагу кресло, набил трубку и закурил.

На улице шумел дождь.

В самом деле, почему в него стреляли? Ведь многое из того, что относится к этому делу, было ему неизвестно. Ну а то, что он знал, — какой от этого прок? Знал это и полковник, и лейтенант, и даже озябший сержант. Хорошо, что ему дали рюмку коньяку. Но ведь по ним не стреляют? Если бы стреляли, ему бы уже сообщили об этом. В них наверняка никто не стрелял. А если стреляют в него, значит, полагают, что ему известно нечто очень важное, то, чего не знают другие.

В камине потрескивало пламя. Он протянул ноги поближе к огню. Даже ради такого вот удовольствия — сидеть и слушать, как потрескивает пламя в камине, — даже ради этого острая пуля не должна была его пронзить.

Но все таки что же он знал такое, что неизвестно другим?

Размышляя так, Аввакум просидел примерно полчаса.

Затем его охватила жажда бурной деятельности. Он вынул пленку из кинокамеры и побежал через кухню в чуланчик, где устроил себе небольшую лабораторию. Двадцать минут спустя он уже наматывал пленку на бобину проектора. Когда он нажал на пусковые кнопки, на противоположной стене заулыбалось лицо Прекрасной феи.

Он прокрутил эту пленку несколько раз, то замедляя, то совсем останавливая ее. Глаза у него горели, как в лихорадке.

Потом он оделся, взял электрический фонарик, туристский топорик и вышел.

На улице по прежнему была непогода — шел дождь со снегом.

Чуть пригнувшись и вглядываясь в темноту, он направился к последнему дому на их улице.

Утром, когда он раздвинул портьеры на двери, ведущей на веранду, он увидел белую от снега улицу — шел настоящий зимний снег.

Ровно в восемь часов пришел лейтенант Петров. Аввакум налил ему чашку кофе, затем подошел к двери, поближе к свету, и стал знакомиться с результатами лабораторных исследований, доставленных лейтенантом.

Итак, за дверную ручку последним брался бывший кок. Хари последним касался спинки «чуда кресла», а на пуговице со звездочкой виден отпечаток пальца профессора.

— Лейтенант Петров, — обратился к своему помощнику Аввакум, — вы обещали, если я не ошибаюсь, вернуть эту пуговицу ее владельцу, художнику. Не так ли? Я думаю, что офицер обязан дорожить своим словом, если даже оно было дано такому мелочному и прижимистому человеку, каким, к сожалению, оказался наш художник. Вчера вы были не в меру любезны, и поэтому сейчас вам придется совершить непредусмотренную прогулку. Возьмите в лаборатории эту знаменитую пуговицу и возвратите ее лично Хари, извинитесь перед ним за вчерашний случай и предупредите, что похороны его дяди состоятся не сегодня, а завтра в десять часов утра. А вот это письмо, — он взял со стола заклеенный конверт, — будьте добры, передайте лично полковнику Манову. — Он помолчал немного. — До пяти часов вечера вы совершенно свободны и можете употребить это время даже на танцы, как подобает молодому человеку. А в пять часов десять минут мы встретимся с вами у входа в Зоологический сад. Запомнили?

Лейтенант ушел.

Аввакум постоял немного у стеклянной двери, задумчиво наблюдая за снежинками. Затем развел в камине большой огонь, набил табаком трубку, вытащил рукопись об античных памятниках и мозаиках и принялся работать.

В полдень Аввакум отправился в Русский клуб обедать. Потом зашел в Академию наук и два часа просидел в библиотеке. Ровно в пять часов десять минут он встретился у входа в Зоологический сад с лейтенантом Петровым.

Пожав друг другу руки, они шли некоторое время молча. Падал густой пушистый снег.

— Лейтенант, — тихо сказал Аввакум, — возьмите пять машин с радиопередатчиками и поставьте их у входа в Городской музыкальный театр через десять минут после начала спектакля. А сейчас ступайте в . кассу театра и возьмите два билета — их заказал для меня секретарь академии. Один билет оставьте себе, а другой передадите мне за две минуты до начала представления. Запомнили?

Лейтенант кивнул.

— И еще, — продолжал Аввакум. — Возьмите пятерых сотрудников. Они должны будут находиться в машинах. Снабдите их фотоаппаратами и журналистскими удостоверениями. После начала второго действия они должны войти в зрительный зал… Все.

Аввакум помахал ему рукой и неторопливо побрел в парк.

Нежный Дезире пал на колени перед Спящей красавицей и смиренно, с благоговением и беспредельной любовью коснулся губами ее уст.

В этот миг музыка возвестила приход весны.

Спящая красавица пробудилась. Пробудилось от долгого сна и сонное царство короля Флорестана.

В антракте Аввакум предупредил лейтенанта:

— Пусть ваши люди зорко следят за первым рядом. Там сидят трое человек с букетами. Надо запомнить, у кого какие цветы. По окончании , спектакля пусть машины едут следом за ними и поддерживают непрерывную связь с вами. Вы же до особого распоряжения будете двигаться следом за мною.

Затем он передал записку Прекрасной фее: «Хари сожалеет, что не может проводить вас домой — у него очень важное и неотложное дело. Он попросил меня выполнить эту миссию. Я буду ждать у вашей уборной».

После этого он поспешил в зал.

Спящая красавица и нежный Дезире исполняли солнечный гимн всепобеждающей любви. Крылатые цветы, добрые феи, очарованные зрелищем, радостно приветствовали их. Все очень счастливы. Спящая красавица и Дезире темпераментно танцуют свадебный танец.

Такси подъехало очень кстати — они как раз выходили из театра. Аввакум махнул рукой, и машина остановилась.

По дороге Аввакум говорил о том, как замечательно она сегодня танцевала, и о том, что он просто возненавидел этого Дезире, а когда тот поцеловал ее, у него было непреодолимое желание свернуть ему шею.

Эти слова очень рассмешили Прекрасную фею и, положив на его руку свою, она слегка пожала ее. Когда машина подъехала к ее дому, она попросила его взять три ее букета и отнести их к ней в комнату — у нее озябли руки и сама она не в состоянии нести цветы. Аввакум поспешил ответить, что он с удовольствием выполнит ее просьбу. При этом он рассчитался с шофером такси и отпустил его. Хотя Аввакума просили проводить ее только до дому, она нисколько не удивилась этому.

Может быть, она просто не обратила на это внимания.

В то время когда она, роясь в своей сумке, искала ключ от квартиры, Аввакум воскликнул:

— Какую же я сделал глупость! Зачем было отпускать такси! У меня было такое чувство, будто я приехал домой, поэтому я и отпустил его.

— И правда, — сказала Прекрасная фея. — Какая досада! Но дело поправимое, у меня есть телефон. Позвоните на стоянку и вызовите другое.

— Благодарю, — кивнул Аввакум.

В доме было тепло и уютно, пахло духами. Кровать была застлана золотистым покрывалом.

— Давайте цветы сюда. — Мария распахнула дверь ванной комнаты. Аввакум положил букеты на умывальник и спросил:

— Что вы с ними делаете, с этими цветами?

— Ничего, — ответила Прекрасная фея, снимая пальто. — Ничего, — повторила она. — Я к цветам равнодушна и берегу их для Хари — он их потом складывает по своему и рисует натюрморты. Однажды я выбросила один букет, и Хари был очень огорчен.

Она подошла к зеркалу и стала поправлять прическу.

— Так по какому номеру вызвать такси? — озабоченно спросил Аввакум.

— Погодите, — улыбнулась Прекрасная фея. — Сейчас я вам скажу. Присядьте, погодите немножко.

Она ушла в ванную и вскоре вернулась, одетая в пестрое японское кимоно. Подойдя к нему, она распахнула кимоно, и перед глазами Аввакума блеснула ее грудь — упругая, свежая, как у юной девушки.

— Вот тебе номер, — звонко засмеялась она. — Ты в состоянии прочесть? — С этим словами она обняла его за шею.

Это было прелестно и ошеломляюще. Пока он снимал с нее кимоно, она ерошила его волосы, а он подумал: «Курносая официантка и та не способна на такое бесстыдство».

Она продолжала лежать на измятом золотистом покрывале, а у Аввакума было такое чувство, будто что то измялось в его душе. Что то золотистое и очень красивое. «Прекрасная фея», — подумал он и грустно улыбнулся.

— Послушай, — сказал Аввакум, — у меня в пальто бутылка чудесного вина. Давай ка разопьем его за успех «Спящей красавицы».

— Принеси бокалы, — тихо сказала Мария. Дальше эта история развивалась так.

Прекрасная фея залпом выпила свое вино и уже через пять минут спала глубоким сном — выпитые с вином капли, которые Аввакум отсчитал для нее, подействовали очень быстро. После этого он вошел в ванную, стал рыться в цветах, и в букете из красных гвоздик нашел то, что искал. Фотопленка была искусно намотана на зеленые стебли. Он оставил пленку на месте и придал букетам прежний вид.

Затем он вошел в комнату и надел пальто. Прекрасная фея крепко спала и даже чуть похрапывала. Что то измятое в его душе снова причинило ему боль.

Сев в машину рядом с лейтенантом, Аввакум спросил:

— Кто из троих бросил будет гвоздики?

— Представьте себе, — сказал лейтенант, — это сделал шофер, который сшиб нашего старшего шифровальщика. Он бросил на сцену букет красной гвоздики.

Аввакум задумался. Неприятное чувство в душе не оставляло его ни на минуту.

— Немедленно арестовать его, — сказал Аввакум. — Сообщите полковнику Манову, чnо он может прекратить свою сердечную беседу с Хари и отпустить его с миром. Незаметно оцепите это место. Хари придет сюда, но задерживаться наверху долго не станет. Как только он выйдет из квартиры, тотчас же арестуйте его и наденьте наручники. — Он усмехнулся в темноте и добавил: — Конец.

И вышел из машины.

Аввакум медленно шел в направлении улицы Латинка.

В ночной тишине мягко падал густой пушистый снег.

15

Мне были нужны некоторые подробности для этоuj рассказа, и я спросил у Аввакума:

— А как ты узнал, что убийца — Хари? Ведь это же, разумеется, подробность. — Потом добавил: — И как ты разгадал подлинный смысл шифрограммы? И какую роль играла во всей этой истории Прекрасная фея? Аввакум рассказал мне:

— Когда я раздумывал в ту ночь, что известно мне и чего не знают полковник и лейтенант, то пришел к заключению, что речь может идти только о Хари и о Прекрасной фее. Тогда я вспомнил о той пуговице, которую Хари потерял в комнате профессора. Хари утверждал, что он потерял пуговицу «вчера», и я спросил себя: «Постой ка, почему он употребил это „вчера“? В моей кинокамере была пленка, и я мог тотчас же проверить, действительно ли это было „вчера“. Я прокрутил фильм. На снимках, которые были сделаны в тот день утром, у Хари еще была его пуговица. А на последнем снимке она отсутствовала. Я взял топор, пошел на то место, откуда была „послана“ пуля. Разрыв в этом месте землю, я нашел примерно на глубине десяти сантиметров блестящую заостренную пулю. Затем я вошел в дом профессора и осмотрел стены его кабинета. Напротив двери, возле окна, я увидел электрическую розетку. Под нею стоял шезлонг, у шезлонга — маленький столик. В этом уголке профессор иногда отдыхал в летние дни. Но шезлонг стоял как то неестественно по отношению к комнате и столику. Очевидно, он был недавно кем то передвинут, чтобы можно было „что то“ взять. Ты догадываешься, о чем идет речь? Хари входит в комнату дяди и стреляет ему в грудь — пуля была предварительно слегка поцарапана, — затем оборачивается и стреляет в окно, целясь в какую то точку вблизи растущей напротив сосны. Потом вырывает тот листок из профессорской тетради с уже расшифрованной радиограммой, но в этот момент агонизирующий человек хватает его за полу. Хари отшатывается в ужасе, и пуговица его пиджака, зацепившись на ручку арифмометра, падает под кресло. То ли Хари не заметил этого в тот момент, то ли заметил, но был слишком напуган и растерян, чтобы из за такого пустяка — разыскивать пуговицу под агонизирующим телом родного дяди — терять время. Все таки его нельзя считать закоренелым убийцей, верно?

Пуговица падает на пол, храня на себе след пальцев профессора. Хари подбегает к шезлонгу. Там он заранее спрятал портативный магнитофон, на ленту которого предварительно записал типичную для профессора реплику. Он включает магнитофон и бегом спускается по лестнице. Когда повар вернул нас троих обратно, Хари, воспользовавшись удобным моментом, снова прячет магнитофон…

Покончим с Хари. Он был завербован иностранной разведкой в Вене, куда его посылали в связи с какой то выставкой. Там он играл в карты и проиграл огромную сумму. «Доброжелатели»\' предложили ему деньги за «мелкие услуги», и он их принял. Но, попав однажды в ловушку, он вынужден был плясать под чужую дудку до конца. Его шпионская деятельность абсолютно лишена какой либо идейной почвы. Он становится агентом «Гермеса». Летом он получает от него задание ликвидировать профессора, но медлит — то ли в силу своей мягкотелости, то ли потому, что не представляется удобного случая.

Повар тебя интересует? Он с этой историей не имеет ничего общего. Просто, пользуясь старыми связями с моряками, он иногда понемногу спекулировал иностранной валютой.

Шофер — это главный агент «Гермеса». В сущности, он никакой не шофер, а дорожный инспектор в Смолянском округе. Старый маскирующийся враг народной власти. Это он в туманную ночь на двадцать седьмое ноября снимал оборонительное сооружение «Момчил—2».

Тебе кажется, что Прекрасная фея — это связующее звено между Хари и шофером? Что она тоже агент «Гермеса»? Ничего подобного. Прекрасная фея, сама того не подозревая, играла роль «почтового ящика». Хари и шофер незнакомы друг с другом, но каждый из них знаком с Прекрасной феей: Хари знает ее как свою невесту, а шофер — как балерину городского театра. «Гермес» уполномочил «шофера» подносить балерине букеты цветов во время спектаклей, пряча в них свои тайные пленки и микропленки. В то же время «Гермес» требует от Хари, чтобы он забирал у Прекрасной феи поднесенные ей букеты, якобы для «натюрмортов».

И наконец — о радиограмме.

После того как я установил, что убийца профессора — Хари, для меня не представляло никакого труда вспомнить, что он живет на Витошской улице. Аврора — это имя «Спящей красавицы». Эту роль в балете исполняет Мария. В своей радиограмме «Гермес» требует, чтобы «шофер» передал снимки сооружения «Момчил—2» Авроре, то есть Прекрасной фее с букетом цветов. Но когда? Естественно, во время первого представления «Спящей красавицы»… По получении радиограммы.

Что тут сложного?

Я тоже думаю, что ничего сложного во всем этом нет.

Куда труднее, например, разгадать чувства Балабаницы или объявить смертельный шах таким нахалам, как тот зубной врач, о котором я вспоминал в начале этого рассказа!

Ох, когда нибудь он узнает, чего стоят мои ветеринарные клещи! Я непременно начну охотиться на волков. Как только принесу голубоглазой учительнице десяток волчьих шкур, она, разумеется, навсегда выкинет из головы трусливого и жалкого зубного врача.

Верно?

Число просмотров текста: 4246; в день: 1.17

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

0