Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Современная проза
Сорокин Владимир
Кисет

Пожалуй, ничего на свете не люблю я сильней русского леса. Прекрасен он во все времена года и в любую погоду манит меня своей неповторимой красотою.

Хоть и живу я сам в большом городе и по происхождению человек городской, а не могу и недели прожить без леса - отложу все дела, забуду про хлопоты, сяду в электричку и через какие-нибудь полчаса уже шагаю по проселочной дороге, поглядывая вперед, ожидая встречи с моим зеленым другом.

Вот и в эту пятницу не удержался, встал раньше солнышка, позавтракал быстро, по-походному, сунул в карман штормовки пару яблок - и к вокзалу.

Взял билет до моей любимой станции, сел в электричку и поехал.

Еду, гляжу в окно. А там - начало мая, все распускается, зеленеет, душу радует. Мелькают встречные электрички, а в них людей полным полно. Все в город едут, а я в пустом вагоне из города - к лесу. Чудно...

Доехал до места, вышел на перрон, посмотрел влево. А там на горизонте лес темнеет. И видно, что верха-то его зеленцой тронуты - еще неделя, и все зазеленеет. Вот радости-то мне будет.

Но, однако, гляжу - облака над лесом порозовели, вот-вот солнышко выкатится; надо поспешать, коль хочешь рассвет в лесу встретить. Сошел я с перрона и мимо небольшого поселка, мимо школы и каланчи пожарной заспешил в мои любимые места. Иду, а сам на облака поглядываю - боюсь опоздать к рассвету.

А кругом такая красота и тишь - сердце радуется! Земля молодой травкой проклюнулась, по оврагам дымка стоит, и пахнет так, как только одной весной пахнуть может. От этого духа словно кровь в тебе закипает, и чувствуешь ты, что не сорок тебе с лишним, а все двадцать лет!

Прошел я по кромке поля, по жердочке пересек ручей и сразу в лесу оказался. Тут уж спешить некуда - нашел полянку знакомую, сел на поваленную березку и смотрю вокруг, наслаждаюсь.

Стоят окрест березки белоствольные - словно овечки, тянут ветки кверху, а на ветвях уже крошечные зеленые листочки, этакий дым зеленый. Тут и солнышко уж поднялось, лучи - то вкось по стволам заскользили. Сразу и птицы запели сильней, и от травки молодой пар пошел. Ветерок утренний по верхам пробежал, закачались березки, запахло зеленью молодой.

Красота! Сижу я, любуюсь, ан вдруг слышу - кто-то кашлянул сзади. Вот, думаю, кого-то нелегкая принесла. И тут одному побыть не дадут. Оборачиваюсь. Вижу, идет ко мне, не торопясь, мужчина лет, прямо скажем, солидных - из-под серой кепки виски совсем белые проглядывают. Телогрейка на нем, сапоги, рукзак за плечами. И смотрит приветливо.

- Утро доброе,- говорит.

- Здравствуйте,- я ему отвечаю.

-Вы,- говорит,- разрешите мне посидеть немного, больно уж хороша поляна. Я вам не помешаю.

- Садитесь,- говорю,- пожалуйста. Места всем тут хватит.

- Да.... - говорит он, вздохнув,- это верно. В лесу места много...

Спустил рюкзак на землю, сел. Сидим мы, смотрим как солнышко все выше да выше сквозь ветки пробирается. А я изредка на незнакомца поглядываю. Снял он кепку, на березу положил. Вижу - голова у него совсем седая, словно мукой посыпана. Лицо морщинистое, пожилое, а вот глаза по-молодому горят, с огоньком.

Посидели мы еще минут несколько, он и говорит:

-Кто в лесу рассвет встречает, еще стар не бывает.

Согласился я с такой мудростью.

- А вы,- говорю,- любите рассвет в лесу встречать?

- Люблю,- говорит.

- И часто встречаете?

- Да каждый день приходится.

Удивился я.

- Вы,- говорю,- счастливый человек. Наверное, в поселке живете?

- Нет, отвечает,- я не здешний. Я просто,- говорит,- по лесу хожу.

Вот, думаю, тебе на. По лесу ходит. Может, думаю, разбойник какой или беглый? А он словно мысли мои прочел - улыбнулся, морщинки возле глаз так и залучились.

- Вы,- говорит, - не думайте дурного. Я не сумасшедший и не преступник. Я травник. Травы, корешки лекарственные собираю и сдаю. Из них потом фармацевтическая фабрика лекарства делает. Этим и живу. Раньше в артели работал, а недавно один решил. Вот и хожу один...

- Так ведь,- говорю,- сейчас травы-то почти нет - только-только показалась.

- Правильно,- говорит,- я ландыши собираю.

- Как? Они ведь,- говорю, отцвели...

- Тоже верно,- улыбается,- цветки-то отцвели. а плоды - в самый раз для сбора. Вот, полюбуйтесь...

И рюкзак свой потертый развязывает. Подсел я поближе, смотрю, а в рюкзаке у него сплошь разные пакеты целлофановые: в одних - кора, в других - корешки. А он вынимает самый большой пакет, развязывает и говорит:

- Это и есть плоды ландышей. Они в медицине очень широко используются.

Гляжу, полный пакет красных бусинок, ландышами от них совсем не пахнет.

- Да,- говорю,- цветы-то я всегда замечал, а вот плоды - впервые вижу.

А незнакомец улыбается:

- Ничего,- говорит,- бывает. Вы,- говорит,- городской?

- Да,- говорю,- из города.

Он улыбнулся и ничего не сказал. А солнце уж поднялось, припекать стало. Незнакомец свой ватник скинул, рядом на березу положил. Под ватником у него военная гимнастерка без погон оказалась, а на ней целый квадрат орденских ленточек. Штук не меньше двадцати. Сразу видно - не обошла война человека. Щурится он на солнышке и достает из кармана кисет. И кисет, прямо скажем, странный. Не простой. Сам я курением никогда не баловался и во всех курительных тонкостях не силен. Но кисеты видел - приходилось, давно еще, в детстве. Тогда многие старики курили трубки или самокрутки. И ничего, скажем, ничего особенного в тех кисетах не было - обычные кожанные или матерчатые мешочки с табаком. А этот - особенный, весь потертый, с узором, со шнурком шелковым. Да и сшит из какой-то кожи, наподобие лайки. Видать, не нашего пошива.

Незнакомец его бережно на колени положил, разявязал, достал бумажку и принялся за самокрутку.

Тут я не выдержал и спрашиваю:

- Простите, а что это у вас за кисет такой?

Он повернулся, улыбается и переспрашивате:

- А какой - такой?

Да,- говорю,- особенный. Басурманский прямо.

- Басурмансикй? - переспросил он и головой качнул.

Хоть улыбаться не перестал, а в глазах что-то вроде укора промелькнуло.

- Эк вы,- говорит,- басурманский... Какой же он басурманский? Его самые что ни на есть русские души сшили.

И замолчал. Молчу и я. Неловко мне, что невпопад спросил человека. А он тем временем свернул самокрутку, раскурил, не торопясь, а кисет не убрал. Держит его на ладони, разглядывает. И в лице у него что-то суровое появилось, словно сразу постарело оно.

Посидел он так, покурил, а потом и говорит:

- Вот насчет того, что - необычный, это вы правильно сказали. Кисет этот и впрямь необычный. У меня с ним, прямо скажу, вся жизнь связана.

- Интересно,- говорю,- как же это так?

- Да вот так, - отвечает и, покуривая, на солнышко щурится. - История эта давно началась. Сорок лет назад. Ежели у вас и впрямь интерес к кисету имеется,- расскажу вам эту историю.

- Конечно, - говорю,- расскажите. Мне действительно очень интересно послушать.

Докурил он, погасил окурок и принимается рассказывать.

- Родился,- говорит,- я в деревне Посохино, что под Ярославлем. Там детсво мое белобрысое да босногое прошло. Там юношествовать я начал. А тут - война. Не дала она мне, проклятая, даже и поцеловать мою подружку - двадцать третьего июня в восемнадцать лет мпошел добровольцем.

Бросили нас, пацанов, по Киев. Из всего полка за три дня боев осталось сорок два человека. Все иссеченные, ободранные. Вышли из окружения. Потом отступали. А отступление, мил человек, это хуже смерти. Никому не пожелаю. Идем, бывало, через деревни, а бабы да старики выйдут, возле изб станут и стоят молча - смотрят. А мы - головы опустив, идем. Идем, а у меня так сердце в груди и переворачивается. А в глаза им взглянуть не могу... Так прошли мы до самого Смоленска, а там в одной деревеньке остановились на привал пятиминутный - ремень подтянуть да портянки переменить. И вот, мил человек, стукнул я в окошко одной избы, - чтоб, значит, воды испить вынесли. И выходит ко мне девушка - моя ровесница. Красивая, синеглазая, русая коса до пояса. Я сразу и язык проглотил - думал, тут кроме стариков да старух и нет никого. А она без слов поняла мою просьбу, вынесла воды в ковшике медном и стоит. Я ту воду залпом выпил, и, признаюсь, показалась она тогда мне слаще всех вин и нектаров. Отер губы рукавом, передал ей ковшик и говорю:

- Спасибо тебе.

А она тоже смотрит на меня во все глаза, я ведь, не скрою, тоже парень видный был.

- На здоровье,- говорит.- А вы,- говорит,- курящий?

- Да,- говорю,- покуриваю слегка.

Тут она ушла и вскоре возвращается, а в руке у нее кисет. Вот этот самый кисет. В ту пору он совсем новый был. И молвит она мне такую речь:

- Этот кисет, товарищ солдат, сшила я недавно. Хотела своему брату послать, да вот пришла на него похоронка неделю назад. Погиб он под Гомелем. Возьмите вы этот кисет. В нем и табак хороший. Я еще до войны в городе покупала.

И протягивает мне кисет. Ну, коли такое дело, взял я.

- Спасибо,- говорю. - А как тебя звать?

- Наташей.

- А я, - говорю, - Николай.

И тут она меня за руку берет и говорит:

- Вот что, Николай. Есть у меня к тебе одна просьба. Пообещай мне, что курить ты отныне бросишь и не закуришь до тех пор, пока наши Берлин не возьмут, одолеют врага, - тогда сразу и закури.

Удивился я такой просьбе и такой уверенности в нашей победе. Но сразу пообещал. И скажу вам прямо - от этакой уверенности и сам я тогда словно силы набрался, крепче стал. Будто в сердце у меня какой-то переворот сделался. Всю войну кисет Наташи у сердца хранил, а глаза ее не мог забыть ни на час. Во время самых тяжких боев помнил я их и видел перед собой... короче, ходил я огенными военными тропами все четыре года. Москву оборонял, Ленинград освобождал, потом на запад пошел. Брал Киев, брал Варшаву. Брал Берлин. И рейхстаг брать мне пришлось. в то время был я капитаном, командовал батальоном. Трижды ранен, трижды контужен. Медалей - полная грудь. Четыре ордена. И вот, мил человек, взяли мы рейхстаг, добили зверя в его логове. И хоть тяжелый, кровавый бой был, а вспомнил я про Наташин наказ, как только закричали вокруг "ура!" - достал кисет, развязал, насыпал табаку в клочок армейской газеты, свернул самокруточку и закурил. Закурил... И вот что скажу - слаще той самокруточки ничего не было. Курил я, а сам слезы кулаком вытирал. Как говорится - поработали, добили кровавого гада, теперь и покурить можно...

Ну, а потом пришла ко мне беда. День победы, пора домой ехать, а тут нашлась в полку черная душа - оклеветали меня перед начальством, и арестовали солдата. Поехал я по злому навету в Сибирь лес валить. И валил его вплоть до двадцатого съезда нашей партии. и все это время кисет Наташин со мной был. Лежал у сердца. В лютые сибирские морозы согревал он меня, не давал духом пасть. А Наташино лицо так и стояло перед глазами. Тяжело мне пришлось - не скрою. Но - выжил, а главное - злобы не нажил. Вернули мне в пятдесят шестом партбилет, устроили на работу в роно. И как только первые выходные выдались - сразу в Смоленскую область поехал. И аккурат в ту самую деревню. Быстро нашел ее. Да только Наташиного дома найти не смог. Нет его. В войну всю деревню немцы сожгли, после в сорок шестом ее заново строили. А Наташа, как мне в ихнем сельсовете сказали, еще в сорок первом в партизаны подалась. С тех пор про нее не слыхали. Отряд был из небольших и вскоре ушел в Белоруссию. Вот, мил человек, дела какие. А главное, она ведь с бабушкой жила, родителей еще до войны потеряла. А бабуля уже давно померла. Так что концов родственных никаких не осталось. но хоть фамилию узнал. Поляковой она была. Ну и начались поиски Наташи Поляковой. Ох, и поскрипели тогда мои ботинчки. Четыре года искал я свою Наташу. И нашел. Нашел! Написали мне, что живет она в городе Одессе. Полякова Наталья Тимофеевна, 1923 года рождения. Взял отпуск за свой счет и поехал в Одессу. Нашел улицу, нашел дом. Вошел во двор. Подсказали мне квартиру номер шесть. Стучу. Открывает мне моя Наташа.. За шестнадцать лет она совсем не изменилась. Ну, чуть-чуть только. Косу не остригла, и глаза все те же остались. как два василька.

- Здравствуй,- говорю, - Наташа. Вот я тебя и нашел.

А она смотрит так удивленно и спрашивает:

- А вы кто?

Тут я ей кисет показал. Она поглядела, руки к лицу поднесла, подняла так левую, а после юбку теребит и так трогает, потрогает и отпустит, а ногой какчает и меня все тянет за рукава. А я стою с кисетом и плачу. А она присела и ногами так поделает, поделает и стала рукой колебать, чтобы выпрямить шнурок, а то он немного крив, когда не в натяжении, потому что в кисете был табак "Дукат". И вот так вот мы пошли в квартиру, или, вернее, в комнату, а она была немаленькой. Наташа так головой покачает, покачает и снова рукой делает, чтобы подавить, чтобы я шел вдоль, вольно. А кисет я опустил и решил возле шифонера. И тут все положеное, как последовательно говорили о главном, о фотографиях. Я плакать не умел, но стал говорить. Я говорю, мил человек, что работаю и делаю разные заказы по поводу чистого. И замечания. И она улыбается, потому что тоже знаком какой выброс, какое скольжение, располагает к ужину:

- Садитесь, садитесь. Это же наше дорогое.

А я говорю, почему мы вот так расположены и не слишком думали, что я был печатником там или чтоб знал, как надо прислонить правильно?

Или, может, я знал меньше?

Или перхоть была?

Они же понимали, что пол там как раз, даже другое больше, и не знал, почему я верил.

А я что - не брал половины?

Я же райком в утро тревожил и знал все телефонограммы.

Они проверяли. Это шло через Сифроню прямиком, даже если там указывалось через десятку, двойку, шестерку.

И смотрели.

Но верить, что разведение точно, и понимать, когда листы в руках были - отношение не книги. Не по книге. И не братство тесное, не точное. Мы понимали, почему тогда на каждом тяжелом углу говорили: "Запахундрия". Это было там первое действие по проверки. Точная дата и сразу - сигнал, сигнализированные, нелишенные, а после только - правильная почта, правильное золото. Жизнь была правильная. И жили правильно, потому что я видел, как намечалось, как выровняли по чистой сердцевине, избавили от этого вот лишнего веса.

Я понимаю, что ты говорила мне, когда так вот наклонишься, наклонишься и голенькая показываешь мне молочное видо, где гнилое бридо. Я знал, что именно спереди есть молоное видо, а сзади между белыми - гнилое бридо, а чуть повыше, есть так вот верить и видеть - будет и мокрое бридо, то есть мокренькое бридо, очень я понимал.

Я уверен, что простые человеческие условия будут хорошо понимать и главное - обнимать. А обниматься - мы не понимали, почему я думал, что обниматься можно только за молочное видо.

Обниматься, я ведь очаровательно помнил, что обниматься против потока, против уяснения необходимо правильно. И обнимались очень правильно.

Простое расписывание всего необходимого мы извлечем. Я уверен, что я буду делать самое твердое, неподвластное.

Молочное видо мы уневолим шелком.

Гнилое бридо необходимо понимать как коричневый творог.

Мокрое бридо - это память всего человечества.

А кисет?

С кисетом было трудно, мил человек.

Я помню, ночью, бывало встанешь - полшестого тьма за окном фрамуга насквозь промерзла позавтракаешь чаем пустым и на вокзал а там мешки с углем разгружать в двенадцать обед на кухню зайдешь а там пар как в бане повара стоят возле чанов там булькает клокочет варят головы у пленных отрубленные в муке в муке там в клейстере и запах богатый идет так слюною весь изойдешься повар там был знакомый Эраст ты мигнешь он отворотится этот Эраст а ты рукавами ватника голову из чана хвать да за полу да на двор в снег бросишь шабер из валенка дерг да по темени тюк расколупаешь черепок на мозги и ешь ешь не ох наешься так что вспотеешь аж вот как жили а теперь вон в магазинах и не бывает совсем я ходил я Кланялся просил что ж они уважить фронтовика не могут и почему нет в магазинах это не дело я ведь мил человек прекрано разбирался во всем точно сделано что я понимаю когда надо делать праильно когда промерять обниматься надо только за молочное видо в этом простое равновесие.

Так что, в соответствии с упомянутым, мы положим правильное:

Молочное видо будем понимаь как нетто.

Гнилое бридо - очищенный коричневый или корневой творог.

Мокрое бридо - простейший реактор.

А кисет?

С кисетом было трудненько, мил человек.

Я помню он тогда меня разбудил открыл дверь приглашает в дом а там Ксения обугленная лежит Господи я та и присел черная как головешка а рядом червь то самый на белой простыне толстенький не приведи Господь как поросенок и весь белый-белый в кольах таких и блестят от жиру-то еле шевелится наелся чего уж там ну а я стою а Егор Иваныч и слезы тут старухи пришли покровские простынь за четыре угла да червя с молитвою вынесли во двор а там уж Миша с Петром в сетвах с дымарями стоят улей наготове держат открыли крышку рогожку оторвали и прочь а старухи червя в улей вывалили пчелы его и стали поедом есть а Петр крышкой привалил так ведь до вечера скрипел окаянный из-под крышки.

Так что, в соответсвии с упомянутым, мы положим правильное:

млочное видо будем расценивать мокрою манною.

Гнилое бридо - свежий коричневый творог.

Мокрое бридо - шахта второго периода.

А кисет?

С кисетом было трудненько, мил человек.

Я помню растолкал он нас с Аней тогда с утречка показал коробки вороха и говорит надо быстрей сортировать а мы уж готовы мы тут же полезли по полкам и за работу и вот сидим сортируем а я у Ани и спрашиваю про тот случай ну как все было а она и стала рассказывать она говорит что Маша когда беременная ходила то еще тогда все увидели что живот маленький хотя уж седьмой месяц и восьмой и девятый а когда родила так освсем было удивительно маленький мальчик то есть не то что маленький а зародыш он на ладони умещался и сначала отдали их в больницу на сохранение но он е нормальный доношенный и живой но после их выписали и они дома были и он стал расти но не так как надо то есть не весь у него стала как бы вытягиваться грудная клетка то есть низ и верх не рос а промежуток вытягивался и он так вот вытягивался она говорит он лежал как колбаса а после еще больше вытянулся и стал ползать как гесеница и совсем не плакал ничего а она ему давала из пипетки молоко и детское питание а после взяла его и поехала к своим потому что все стали об этом говорить и вот два года ее не было и со свекровью они поругались она не писала а после свекровь решила сама к ним поехать и поехала а ернулась вся седая и ничего не говорила тольео деньги Маше посылала и плакала по ночам и тогда Аня с андреем поехали но их в дом не пустили и Маша с Аней грубо говорила через дверь и Аня видела что у них окна все зашторены глухо, а больше ничего не знает.

Так что, в соответсвтвии с упомянутым, мы положим правильное:

Молочное видо - это сисоло потненько.

Гнилое бридо - это просто пирог.

Мокрое бридо - это ведро живых вшей.

Число просмотров текста: 3411; в день: 0.75

Средняя оценка: Никак
Голосовало: 8 человек

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

0