Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Современная проза
Аккерман Дмитрий
Батюшка

Муж Марии угас в одночасье. Еще неделю назад он, как всегда, суетился по дому, чего-то колотил после работы, выпрашивал вечером рюмочку – и вдруг как-то внезапно занемог, весь пожелтел и слег.

Мария долго не вызывала скорую – думала, обойдется. А когда усталый врач, отчетливо отдающий несвежей водочкой, грустно проговорил ей длинный диагноз, поняла – не жилец.

Врачи сделали укол и уехали. Утром Мария проснулась от  непривычной тишины – никто не ронял крышки от кастрюль, не шумел водой в туалете и не чертыхался вполголоса, наступив на кошку. Мария вздрогнула, почувствовала, как гулко забилось сердце где-то под горлом, и прислушалась. Тихо. Муж давно был выселен в соседнюю комнату, чтобы не отравлял ночной воздух перегаром и неискоренимым запахом бензина, но его могучий храп обычно доносился и через две двери.

Мария встала и на цыпочках подошла к двери. Затем приоткрыла ее и в каком-то сладком ужасе впилась взглядом в бугор одеяла. Одеяло не шевелилось. Она совсем уже собралась закричать, но вспомнила, что дома больше никого нет, и это бессмысленно. Зашла, осторожно потянула за конец одеяла. И, чувствуя, как сердце уходит в пятки, все-таки закричала на весь дом.

Пока сердобольная соседка отпаивала ее каплями и причитала в соответствии с моментом, Мария напряженно думала, как она теперь будет жить одна. Хотя мужа она постоянно пилила за все подряд, но одной было скучно. Вариантов выйти замуж снова на видимом горизонте не наблюдалось – и дело было даже не столько в немаленьком возрасте, баба она была и сейчас хоть куда, сколько в полном отсутствии приемлемых и при этом свободных мужчин.

Увлекшись своими мыслями, Мария прослушала, что спрашивает ее соседка. Впрочем, подобная невнимательность была простительной – и, вернувшись к реальности, она поняла, что речь идет о хлопотах по похоронам и поминкам. Соседка предлагала позвать бабок из соседнего подъезда, которые, по ее словам, были в погребальном деле великие мастерицы.

К полудню пришла участковая врачиха, которую мучила одышка после подъема на четвертый этаж. Она мельком заглянула под одеяло, где остывал труп, перекрестилась, долго мыла руки и затем, привычно попивая на кухне чай с малиновым вареньем, выслушала всю утреннюю историю в лицах. Затем написала положенную бумажку, пожелала здоровья и, опасливо покосившись в сторону дальней комнаты, где лежал муж, еще раз перекрестилась, уже за порогом.

Мария осталась одна – если не считать мужа. Сначала ей стало страшно – она заглянула в буфет, нашла початую бутылку сладкого вина и выпила стаканчик. На пустой желудок вино подействовало в полном соответствии с ожиданиями – она приободрилась и стала размышлять о похоронах.

Похороны надо было сделать, с одной стороны, скромными, так как жили они по средствам и не барствовали, а, с другой – не хуже, чем у других. Что предполагало существенные затраты. Денежки кое-какие на книжке у нее лежали, но особого желания тратить их не было – а у мужа, к счастью, книжки не было, иначе пришлось бы еще и эти деньги выхаживать.

Спохватившись, она позвонила в автоколонну, где работал покойный, и попала на ту самую зловредную диспетчершу, которую не раз подозревала в шашнях с мужем. Новость она ей сказала даже с некоторым удовлетворением, послушала в трубку охи и ахи, и прикинула, что водилой муж был неплохим, хоть и попивал крепко – а кто сейчас не пьет, и потому руководство вполне может обеспечить если не все похороны, то как минимум решить вопросы с транспортом. Конечно, в советское время ей полагалось бы вообще лежать в постели в окружении пузырьков с сердечными и плачущих родственников, а все вопросы решил бы профком с парткомом – но сейчас об этом можно было только мечтать.

Обдав ее запахом перегара, ввалились двое мужиков в комбинезонах и с ними какой-то хмырь в пиджаке и галстуке. Посмотрев выданную врачихой справку,  хмырь кивнул, сунул Марии визитку и трагическим шепотом сообщил, что он всегда к ее услугам. Мария прониклась, оценивающе оглядела мужичка и с сожалением отметила, что для ее габаритов он хлипковат.

Мужики протопали в квартиру и минут через пять непонятной возни вышли, неся длинный черный пакет. Мария охнула, схватилась за сердце – хмырь участливо поддержал ее под локоток и жарко дохнул в ухо:

- Ну, вы обращайтесь...

Ближе к вечеру пришли три бабки. Перекрестившись на пороге, они с ходу обняли Марию, минут пять поохали и затем строго спросили:

- Крещеный был?

Мария задумалась, потея под строгими взглядами бабок. Знакома она с ними была не очень, лишь здоровалась мельком, но сейчас почувствовала себя как напроказившая школьница перед экзаменаторами. На минуту она представила, как покойный ныне директор ее школы Василий Андреевич принимает экзамен в таком же черном платочке и перевязанных изолентой очках, и чуть не расхохоталась – чем наверняка дискредитировала бы себя вконец в глазах бабок.

Сама она была крещеной, но в церковь ходила лишь несколько раз в жизни – и в последний раз это было, когда она крестила сыночка, который теперь в каких-то Америках забыл напрочь про существование родителей. А вот был ли крещеным муж – она никогда не задумывалась.

- Не знаю, - растерянно сказала она.

- Как так не знаешь-то? – всплеснула руками одна из бабок, а остальные осуждающе посмотрели: - А как же жили-то – во грехе, что ль?

Мария испугалась и сочла за лучшее соврать – или не соврать, она не была уверена:

- Да крещеный, крещеный. Вспомнила я. Мать его говорила, что крестила.

На самом деле мать мужа при своей жизни говорила в ее адрес в основном неприличные слова, так как мужа она увела чуть ли не из-под венца, куда тот собирался с дочкой заведующего виноводочным магазином. Мария считала, что это было к лучшему, но свекровь до самой своей смерти от белой горячки поносила ее последними словами.

- То-то же, - снисходительно сказала бабка. – Смотри, бог-то – он все видит, будешь потом в аду гореть веки вечные.

- Угу, - невпопад сказала Мария и выжидательно посмотрела на бабок.

- Значит, батюшку надо звать, - подытожила бабка.

- Батюшку? - озадаченно сказала Мария, внутренне предвидя новые расходы.

- А как же, милая? - уперши в бока кулачки, вопросила другая бабка. – Как же без батюшки-то? А отпевать кто будет? Мы что же, нехристи какие?

- А благолепно-то как! – вдруг заверещала молчавшая до того бабка. – Как благолепно-то, когда отпоют тебя, ладаном обмахнут, и с батюшкой-то в последний путь проводят!

Судя по всему, бабка имела немалый личный опыт в этом процессе. Мария покачала головой и сдалась:

- Ладно, ладно, конечно же, с батюшкой.

- Только смотри, не охальника какого зови, - погрозила ей пальцем первая бабка. – Эвон, к Никифоровне позвали молодого – так он водки нажрался на поминках и давай девок шшупать. Вот прямо как был – в рясе, с крестом. Позор-то какой.

Бабки заохали в голос. Мария представила, какого возраста бывают “девки” на таких поминках, и едва не засмеялась не в такт моменту.

- Хорошо, старого позову, - чтобы унять бабок, сказала она.

- Э, нет, старого тоже не надо, - воспротивилась все та же бабка. – Позовешь старого – он слова все забудет, греха потом не обересся.

Бабки опять ударились в воспоминания, и Мария позвала их в кухню, чтобы быть ближе к теме поминок. Тут бабки особо рассуждать не стали – перечислили ей все, что надо приготовить, наперебой рассказали про порядок похорон, еще раз уточнили время, которое она сама еще не знала, и снова переселились в коридор, продолжая на ходу вспоминать, кого и как хоронили и сколько позора при этом не обрались.

Мария поняла, что это надолго, и наскоро приготовила себе поесть, втихую от бабок замахнув еще стаканчик вина. Через полчаса болтовни бабки наконец заметили, что их никто не слушает, и откланялись. Прощание с постоянными поминаниями про “отмучившегося” мужа затянулось еще на полчасика, и Мария вздохнула с облегчением, когда закрыла за ними дверь.

Ночевать дома одной было страшновато, ей весь вечер мерещилось, что по углам прячется дух умершего мужа, и она незаметно прикончила бутылку до конца. Так и уснула – в кресле, перед включенным телевизором и полной иллюминацией.

На следующий день она обустроила все дела, заковыка оказалась только в священнике. Зайти одной в церковь она робела, позвать с собой особо было некого. Наконец стукнулась к соседке, объяснила проблему, заодно помянув про зловредных бабок и их условия.

- А-а-а, батюшка! – понимающе протянула соседка. – Так есть у меня знакомый священник, серьезный такой, и берет недорого. Могу позвать.

- Ой, - Мария даже растерялась от того, что вопрос так просто решился. – Давайте. Конечно же, так будет проще.

Она хотела спросить, сколько берет священник, но постеснялась, решив, что сколько бы ни взял – такое только раз в жизни. Миллион точно не возьмет.

- Вот и ладненько, - сказала соседка. – Вот телефончик, звони ему сама. Скажи, что я послала.

Не откладывая делао в долгий ящик, Мария позвонила тотчас же, мучаясь сомнениями, не отвлекает ли человека от проповеди или еще каких духовных дел. Трубку взяли сразу. Голос у священника оказался соответствующим – густым и неторопливым, он сразу понравился Марии, и она, сбиваясь, рассказала как можно более жалостливо о смерти мужа. Батюшка выслушал, помолчал и спросил:

- Крещеный ли э-э-э... был?

- Да, - привычно соврала Мария.

- А ты?

- И я тоже.

- Ладно. Пять тысяч.

Мария даже растерялась от столь прямолинейно названной суммы, но, прикинув, что зато все будет как у людей, кивнула.

- Чего молчишь-то? На благое дело копейки считаешь, что ли? – таким же басом сказал батюшка. – О душе подумай лучше, грешница!

Грешила Мария по-крупному в последний раз лет так десять назад, но все равно смутилась.

- Да, конечно. Конечно, - запинаясь, ответила она.

- Ну вот и отлично. Говори адрес, и когда похороны. Буду.

Мария еще долго не могла отойти от разговора, все прикидывая про себя, не отказаться ли от этого батюшки и не поискать ли подешевле. Подешевле могло и не оказаться – народу помирает много, в церкви, скорее всего, очередь, все равно придется переплачивать.

К вечеру приехали какие-то родственники мужа, человек десять, половину которых она в глаза никогда не видела. Они по-хозяйски бродили по квартире, быстро смели все, что было в холодильнике, и она сказала спасибо своей смекалке, что продукты и водку к поминкам пока оставила у соседки. К вечеру приехавшие мужчины подвыпили и начали наперебой вспоминать ее мужа – каким он был знатным рыбаком и водилой. Сначала она нервничала от такого обилия пьяных в своей квартире, а после сама выпила вина с хорошо знакомой ей племянницей мужа и развеселилась.

В себя она немного пришла, когда мужчины завели разговор о бабах. Мало того, что у них то и дело проскальзывали крепкие словечки, которые Мария считала неприемлемыми в похоронной обстановке, они еще и начали друг другу намекать про уже послесвадебные шашни мужа с какими-то женщинами. Мария решительно предложила всем укладываться, чтобы к завтрашним похоронам быть в нормальном состоянии. Постелив всем на полу – не на кровать же после покойника класть гостей – она опять расстроилась тому, какую прорву белья потом стирать.

Угомонив мужчин, она удалилась на кухню с мужниной племянницей. Туда же затесалась жена двоюродного брата покойного, которую она совсем не знала. Втроем, за своим бабским разговором, они усидели еще бутылку крепленого, и спохватились только далеко за полночь, что завтра с самого утра начнется разная суета, а потому надо поскорее ложиться.

Девушку она положила с собой, опасаясь отправлять ее на пол к мужикам, и всю ночь ворочалась от тесноты и духоты. Под утро кто-то начал храпеть, и она окончательно проснулась с разламывающейся головой и ужасным настроением. Надо было готовиться.

К десяти утра приехала машина из похоронного бюро, которая привезла мужа в гробу. Увидев его, красиво причесанного, лежащего на белой подушке, Мария всплакнула, но сильно этим не увлеклась – похороны и все остальное были впереди.  Похоронные мужики попытались втащить гроб в квартиру, тут же намекнув на дополнительную оплату, но гроб застрял в первом же лестничном пролете, и Мария, махнув рукой на идею проводить мужа в последний путь из родной квартиры, согласилась установить гроб во дворе.

Мужики вынесли табуретки, поставили на них гроб и встали вокруг, образовав что-то типа почетного караула. Мария маялась тут же, не зная, как себя вести и чем заняться. Организацию поминок взяла на себя соседка при поддержке бабок, которые искренне сожалели, что по здоровью никак не смогут ехать на кладбище. Сейчас бабки скромно стояли в сторонке, охая, вытирая красные глаза и поминутно поминая тяжкие грехи человеческого рода и какого-то незнакомого Марии царя Давида.

Родственные мужики тоже маялись от безделья и в конце концов, неумело прячась от Марии, сгоношили бутылочку. В тот же миг со всех концов двора, чуя халяву, потянулись местные забулдыги, немного напоминающие зомби из виденного Марией фильма с Майклом Джексоном. Как разогнать посторонних алкашей, она не знала, и потому еще больше расстроилась.

Время тянулось медленно. Подъехал автобус с автобазы, какие-то толстые тетки тут же окружили Марию и запричитали в голос о том, каким хорошим работником был муж. Среди теток Мария разглядела диспетчершу-соперницу, и подумала, что было бы неплохо напиться и устроить с ней хороший скандал. Подошел какой-то начальник в пиджаке, потряс Марию за руку, как будто поздравлял с чем-то, и неловко сунул пухлый конверт. Конверт Мария от греха сразу засунула в укромное место, преодолев желание пересчитать купюры.

Народ бродил кругами, постепенно собираясь в кучки по интересам. Около Марии теперь стояло несколько женщин, и ей было не так скучно. Она занялась тем, что начала пересчитывать пришедших и размышлять, влезут ли они все в автобус.

Во двор заехала большая блестящая машина с темными стеклами. Она скрипнула тормозами, остановившись около Марии и едва не снеся гроб. На гроб Мария ужа давно поглядывала с опаской, подозревая, что суетящийся народ может его случайно уронить.

Из машины вылез священник – в черной рясе, такой же черной шапочке и с каким-то невероятных размеров крестом на животе. К удивлению Марии, он оказался совсем не толстым – скорее наоборот. До сих пор все священники, которых она видела, были или толстыми, или, наоборот, высокими и худыми. Этот же был нормальным мужчиной, очень даже во вкусе Марии, и она даже на миг загляделась на него.

Священник достал из машины какой-то баул, оглядел толпу и спросил в пространство звучным басом:

- Где здесь вдова усопшего?

Мария выдвинулась вперед и зачем-то сказала по-старому, как в кино:

- Аз есмь... то есть я.

Священник смерил ее взглядом с ног до головы, поставил баул на капот и жестом фокусника достал из него какие-то церковные причиндалы. Мария услышала, как по толпе пробежал шепот: “Батюшка... батюшка приехал”. Священник вгляделся в лицо мужа, потом повернулся к Марии и спросил:

- Как зовут?

- Мария, - еле слышно сказала она.

- Да не тебя, дура, прости господи. Мужа.

- А-а-а... Илья, - еще более оробев, ответила Мария.

- Понятно, - сказал священник и подошел к гробу. Говорил он красиво, нараспев, а не бормотал под нос, как те священники, которых раньше слышала Мария. Собравшиеся притихли – только два мужичка, уже крепко поддавшие, где-то за спиной Марии громким шепотом обсуждали какие-то запчасти к автомобилям. Наконец на них шикнули, и в наступившей тишине торжественно зазвучало “Со святыми упокой”.

Мария стояла возле гроба, с другой стороны стояли бабки, которые мелко крестились при каждой паузе в словах священника, грозно глядя при этом на нее. Мария решила, что ей тоже надо бы перекреститься, и вдруг с ужасом поняла, что не помнит, в какую сторону надо. Впрочем, она быстро сообразила посмотреть на бабок и сначала неуверенно, а затем все смелее стала креститься вместе с ними. Бабки все равно смотрели на нее неодобрительно и что-то пытались сказать – но по движению их губ она не могла понять, чего от нее хотят.

Наконец одна из бабок начала перемещаться по направлению к ней. Мария уловила порыв, тоже сделала два шага в сторону и наклонилась к бабке. Та, однако, не обращая внимания на подставленное ухо, рявкнула таким громким шепотом, что Мария ненадолго даже оглохла:

- Ты чего, деука, не плачешь-то? Мужа ить хоронишь, не абы кого. Плач давай, в голос.

Мария оробела. Плакать на публике она еще могла, тихонько и незаметно – а вот рыдать в голос ей как-то казалось неудобно. Она попробовала хотя бы просто заплакать, но взгляды бабок и бубнение священника ее все время отвлекали. Тогда она попыталась вспомнить что-нибудь печальное, но ничего более грустного, чем сами похороны, придумать не могла. Она подумала о том, как жила с мужем, но в голову лезла всякая чушь – про покупку холодильника, недостроенную дачу, синяки и шишки у сына.

Наконец она в своих воспоминаниях дошла до ранней молодости, когда за ней ухаживал солдатик из местной воинской части. Солдатик был милым, робким и вкусно пах одеколоном, приехал в их глухомань из Ленинграда, и она строила далеко идущие планы о том, что уедет с ним, выйдет замуж и станет культурной женщиной. Солдатик бегал к ней в самоволку, они целовались по подъездам, ходили за ручку в кино, прячась от патрулей, и в те редкие дни, когда Мария оставалась дома одна, барахтались в кровати в бесплодной борьбе. Наконец она сдалась на его уговоры, устав сопротивляться и ощутив на какой-то миг невероятное блаженство от его торопливых рук, и как-то поспешно и неловко потеряла невинность.

Солдатик уехал через неделю после этого события, даже не зайдя попрощаться. Хотя она оставила ему не только фотографию, но и свой адрес, больше он никогда не появился в ее жизни, но приятные романтические воспоминания о нем будоражили ее до сих пор. Память эту не могли выбить даже кулаки мужа, который так и не простил ей потери девственности неизвестно с кем, и потому регулярно устраивал по этому поводу разборки.

Увлекшись воспоминаниями, она наконец заплакала – сначала тихонько, а затем, в очередной раз поймав укоризненные взгляды бабок, и более громко. Ей было безумно жаль несбывшихся мечтаний и жизни в Ленинграде – она была уверена, что с тем солдатиком у нее все было бы гораздо лучше и красивее.

Священник наконец закончил и встал рядом с ней, благоухая церковными запахами. Она снова оробела, в который раз за этот день, и стала косить глазом на его рясу и крест. К гробу подошел хмырь из похоронного агентства, встал у изголовья гроба, мерзко подмигнул Марии и заговорил. Говорил он складно, как по бумажке, про то, каким хорошим человеком был покойный, каким он был трудягой, семьянином и имел золотые руки. Ее удивило, откуда хмырь собрал столько всего хорошего про ее мужа – она и сама-то вряд ли могла сказать столько всего, даже если бы и захотела.  

К концу речи Мария разжалобилась и по-настоящему завыла в голос. Бабки тут же подбежали к ней и ухватились за локти, делая вид, что поддерживают на ногах несчастную вдову. На самом деле они буквально повисли на ней, Мария даже начала пошатываться в такт с ними – бабки не могли стоять прямо, когда крестились, так как с каждым взмахом рук их немного заносило в сторону.

Наконец процедура закончилась. Гроб закрыли, поставили в автобус. Туда же подсадили Марию, занесли какие-то сумки. Рядом с ней сел батюшка, чуть подальше – родственники. Мария смотрела на все опухшими глазами, происходящее ей виделось как в тумане. Батюшка как-то суетливо осмотрелся, потом наклонился к Марии и шепотом спросил:

- На каком кладбище погребаем?

- На Смоленском, - так же шепотом сказала Мария. – А чего?

- Хорошее кладбище. Тихое.

Мария усомнилась про себя насчет тихого – на кладбище вечно хоронили каких-то бандитов, и их друзья устраивали поминки до утра, иногда и с пальбой – но возражать не стала.

Автобус тронулся. Мария проводила взглядом оставшихся бабок, не спускавших с нее глаз, и на всякий случай демонстративно промакнула глаза платком. Батюшка взял ее за руку, участливо спросил:

- Горюешь?

- Ага, - кивнула Мария.

- Хорош муж-то был?

Марии показалось что-то скабрезное в вопросе, но она все-таки снова кивнула.

- Да, от хорошего мужа тяжело отлепиться, - покивал головой батюшка. – А ты водки выпей, оно и полегчает.

Мария отрицательно покачала головой, хотя предложение показалось ей здравым. На кладбище можно было так уж сильно не убиваться, поехали в основном родственники, и без надзора строгих бабок все было гораздо проще.

- Давай-давай, - требовательно сказал батюшка, метко вытянув из близко стоящей сумки бутылку белой. – И я с тобой за компанию, чтобы в одиночестве не пьянствовать тебе.

Мария немного изумилась такому поведению, но споро налитый стакан все же взяла, зажмурилась и выпила. Водка огненным шаром прокатилась по пищеводу и упала в желудок, мгновенно вызвав прилив крови к щекам. Батюшка подсунул ей корочку, отломленную от буханки – она вдохнула запах хлеба и почувствовала, что у нее закружилась голова. Батюшка тоже выпил, но закусывать не стал, только занюхал рукавом.

- Эх, хороша, - сказал он. – Все-таки исконно русский напиток – и душу веселит, и внутри греет.

К концу поездки Мария выпила трижды и уже почти забыла, куда едет – только когда взгляд ее падал на гроб, она внутренне вздрагивала и одергивала себя, чтобы вести приличнее. Батюшка оказался интересным собеседником, рассказал ей несколько веселых историй  из церковной жизни и даже подпустил пару анекдотов. Ехавшая в том же автобусе мужнина племянница от водки отказалась, однако батюшку слушала с интересом и из-за этого подсела поближе, опершись локтями на крышку гроба. По счастью, остальные родственники были увлечены разговором и, следуя их примеру, уже приняли по одной - а покойному мужу и водителю, по всей видимости, было без разницы.

На кладбище рабочие в комбинезонах под руководством хмыря из похоронного бюро быстренько вытащили гроб, поставили на краю выкопанной ямы. Кто-то с мужниной работы сказал несколько слов, в толпе несколько человек всхлипнули. Мария стояла, покачиваясь и судорожно хватаясь за край батюшкиной одежды. Ей было грустно и весело одновременно. Наконец все стали подходить к гробу, прощаться. Батюшка толкнул Марию, она тоже подошла, посмотрела в ставшее незнакомым лицо. Сзади раздался голос батюшки, громко читавшего молитву. На первых же словах Мария разрыдалась, упала на колени и стала биться головой о край гроба – до нее вдруг дошло, что крышку гроба сейчас заколотят, и мужа она не увидит больше никогда. Собственно, плакала она именно от безысходности слова “никогда”, которое вдруг показалось ей страшно обидным.

Ее оттащили, поддержали под руки, пока гроб заколотили, опустили в яму и стали бросать туда комья земли. Она тоже бросила, потом брезгливо отерла руки о какую-то тряпку и отступила в сторону, чтобы пустить других.

Рядом с автобусами уже наладили стол, мужики разливали водку, женщины раздавали всем блины и стаканы с киселем. Мария нашла взглядом батюшку – он громко разглагольствовал в толпе, держа в одной руке стакан, а в другой – блин. Она подошла поближе – ее перехватила родственница, которая сочувственно вытерла ей слезы своим платком и сунула в руки водку:

- Выпей, глядишь, отпустит.

Мария выпила без закуски, сунула родственнице пустой стаканчик и подошла наконец к батюшке. Тот рассказывал про муки грешников в аду, столь живописно, что народ даже забыл закусывать и стоял, раскрыв рты. Сам батюшка, однако, и наливал, и закусывал исправно, а, увидев Марию, пожелал выпить с ней персонально.

Что было дальше – она помнила с трудом. Дорогу до дома она не запомнила вообще, на поминках все время старалась оказаться подальше от бабок и в результате увидела их напротив себя, на другой стороне стола. Помнила, как рыдала в голос, как пила с батюшкой на брудершафт и рассказывала соседке в подробностях, каким хорошим был муж...

Остальное вспоминать было стыдно. Очнулась она посреди ночи, мучимая двумя противоречивыми желаниями – пить и в туалет. Причем и того, и другого хотелось нестерпимо. В темноте перелезла через какое-то тело, слегка пришла в себя  и поняла, что спала совершенно голая. Кто лежит рядом с ней – она тоже сразу не поняла, пошарила рукой – сбившийся набок огромный крест не оставил никаких сомнений. Она прошлепала в туалет, затем в полной темноте нашла на кухне графин с водой и выпила почти весь. Села на пороге кухни и попыталась вспомнить, что было. Ничего не вспоминалось.

Возвращаться назад в постель было стыдно. Она попробовала найти часы, но ничего не увидела. Судя по темноте и тишине на улице, была глубокая ночь. Она нашарила в коридоре халат, закуталась в него и задремала, привалившись к косяку.

Разбудил ее какой-то грохот. Она вскочила, спросонья ничего не соображая. Жутко болела голова. В предрассветном сумраке коридорчика появился батюшка, в каких-то невообразимых кальсонах и рубахе, напомнив ей великого кого-то из школьного учебника. Он важно прошествовал в туалет, а минут через пять вышел и наткнулся на нее.

- О! Отроковица, налей-ка мне квасу, - сказал он. Марии почудилось, что батюшка не помнит, как ее зовут – если вообще помнит, что было вчера.

- А-а-а... нету квасу, - робея, сказала она.

- Угу. Не по-русски живете. А водки?

Мария в полумраке стала искаться на кухне и наконец нашла в углу початую бутылку. Батюшка взял ее в руки, понюхал, передернулся и поискал глазами стакан. Мария дала ему кружку – он оценивающе посмотрел на нее:

- А себе?

- Ой... я не могу.

- Можешь. Немного с утра позволяется. Не пост же, - решительно сказал он.

Мария никогда не опохмелялась, и неодобрительно относилась к этому занятию в отношении мужа. Но сейчас, когда она хлебнула обжигающего напитка, с трудом протолкнув его внутрь себя, ей мгновенно стало легче.

- Вот так, - довольно сказал батюшка. – Ну-ка, Зина, повернись.

- Я Мария..., - пискнула она.

- А, да, Мария. Извини. Ну, поворачивайся.

- Куда? – изумленно сказала она.

- Задом, куда, - раздраженно сказал батюшка, поворачивая ее к себе и нагибая к столу.

- Ой, - только и успела сказать Мария, почувствовав весь напор священника. Пока все не закончилось, она созерцала дребезжащие на столе кружки и сахарницу и думала, что если бы ее муж был такой же хваткий и быстрый, то у них могло пойти в жизни все совсем по-другому.

- Вот так, - удовлетворенно сказал батюшка, отпустил ее и перекрестился. – Господи, прости нам прегрешения. Ну, давай еще по единой.

Мария разлила водку – ему побольше, себе поменьше – и задала вопрос, который последние пять минут вертелся у нее на языке:

- Батюшка, а как же... не грех разве?

- Что грех? - не понял он.

- Ну..., замялась Мария.

- А, это? Да какой же это грех. Грех – это при живом муже.

- А-а-а... – озадаченно протянула она.

- Вот тебе и а. Ну, давай, за живых. Хватит за покойных.

Мария снова выпила водку и почувствовала, что быстро хмелеет.

- Ну ладно, сказал батюшка. – Давай, и я пошел.

- Чего давать? – не сразу поняла Мария.

- Как чего? – изумился батюшка. - Пять тысяч, договорились же.

- А... сейчас, - Мария пробралась в спальню и нашарила заранее припрятанные деньги. Откровенно сказать, после того, что произошло ночью и утром, она втайне рассчитывала, что священник если не простит ей долг, то как минимум сократит его – и была весьма огорчена тем, что этого не произошло. Сунув батюшке деньги, она смутилась для порядка – однако он зажал деньги в кулаке и, не обращая внимание на спящих, протопал в ее спальню, чтобы одеться. Выходя, он на ходу перекрестил ее и пробормотал:

- Господи, благослови рабу твоя Анну...

Мария ошеломленно посмотрела ему вслед, потом тихо закрыла дверь, пошла на кухню и немного поплакала – на этот раз от души.

Утро прошло в суете, за которой немного забылось об утреннем происшествии и ночных делах, от которых Марии с каждой минутой становилось все более неловко. К счастью, почти все родственники к обеду уехали, и Мария вздохнула с облегчением, внутренне признав, что морока с похоронами хуже, чем смерть. Постепенно она успокоилась, и совсем уже было пришла в привычное умиротворенное настроение, как вдруг раздался какой-то громкий стук в дверь.

Схватившись от неожиданности за сердце, Мария щелкнула замком – за порогом стояла одна из бабок-соседок и ожесточенно колотила в дверь своей клюкой. Увидев Мария, она охнула, ухватила ее за рукав, вытащила зачем-то в подъезд и громко зашептала:

- Ой, милая, как же ты опрофанилась-то!!!

- Что случилось? - Мария с ужасом подумала, что о ее грехе с батюшкой кто- то узнал, и теперь бабки разнесут новость на весь квартал.

- Так батюшка-то твой...

- Что такое?

- Так он же ведь катакомник!

- Кто? – изумилась Мария.

- Катакомник! Ненастоящий!

- Как ненастоящий?

- Так вот! В катакомбах живет! Враг он, Вельзевул в рясе! Все, пропала душа твоего мужа, пропала! И ты теперь во грехе вечном...

- Ой, - схватилась за пылающие щеки Мария... – А что же делать-то...

Ей явственно привиделся ее муж – совсем как живой – сидящий в кипящем котле и грозящий ей оттуда пальцем.  Она искренне порадовалась, что встреча с ним ей теперь грозит нескоро. Однако у бабки, похоже, был еще не один камень за пазухой.

- А еще, - сказала она, снизив голос совсем до шепота, - мне про него еще рассказали...

Мария склонилась к ней, чтобы лучше слышать, и приготовилась к самому худшему. Она уже знала, что ее будут хоронить без священника...

Окленд, октябрь 2007

Контакт с автором: babr-ru@yandex.ru

Число просмотров текста: 6221; в день: 1.89

Средняя оценка: Отлично
Голосовало: 40 человек

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

0