Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Андеграунд
Пашкевич Роман
Поплавок

Самый страшный лес – берёзовый, прозрачный, пустой.

Самый страшный лес – неподвижный, окоченевший, мёртвый.

Деревья старательно сдерживают дыхание, чтобы не пошевелиться; они напряжены, раздуты, и если проколоть их бледную кожицу, хлынет чёрная кровь.

Я – странник в этом бескрайнем лесу, не всегда, временами; я жгу здесь костры, целуюсь с мёртвыми мышками, бесцельно брожу по пепельному ковру из престарелого снега.

У меня была лошадь, потом стала гнить, шкура её постепенно отпала бурыми корками, в глазницах заблестели черви, и ветер мог бы петь в её рёбрах, если бы здесь был ветер. Лошадь пугала меня, и, когда у неё наконец отвалились передние ноги, я ушёл прочь, радостный, и ни разу не оглянулся.

Мне мешает жить поплавок – дешёвенький, пластиковый, неуместно красный в этом чёрно-белом лесу, он плавает в речке, лежит на боку, глупый, никчёмный. Обрывки лески не тонут в плотной воде. Это – поплавок от игрушечной удочки, копеечная вещица, ничего на такую никогда не поймать. Здесь и рыбы-то нет: в речке пусто, только монеты на дне и могильные камни: зелёные, плюшевые.

Если бы не поплавок, я был бы спокоен.

Временами я – специальный агент, затянутый в чёрное, остромодное; собран, изящен, быстр. У меня множество солнцезащитных очков, преимущественно почему-то женских, я меняю их по нескольку раз за день – мне нельзя раскрываться. У меня есть начальник – властный, жестокий, он сидит у меня в голове, молчит, лижет мне среднее ухо, а иногда - несильно покусывает. Есть ещё женщина – рыжая, в высоких военных ботинках, в поддельной коже; она, как и я, - спецагент. На её тяжёлой, туго обтянутой заднице отлично виден целлюлит – это выглядит гадко, я всё забываю ей об этом сказать, да она и не стала бы слушать.

Мы с ней всё время при деле: грабим банки, и денег у нас полно, организуем тайные встречи, сопровождаем разных шишек из Управления, проводим ликвидации, захватываем врагов в плен. Всегда всё делаю сам – она лишь выглядывает из-за угла, смотрит насмешливо, шевелит бровями, скалится, показывает разные вещи, постыдилась бы, сука, отвлекает, мешает. Но с ней ничего не поделаешь – она старше по званию.

Мы едим с ней все время таблетки, запиваем диетической «колой», от них щиплет язык, и становится легко, необычно. Не удивлюсь, если в них что-то запрещённое – чего ещё ожидать от этих бездельников из Управления, они просиживают там штаны, ничем не рискуя, а мы для них – лишь крысы: белые, одинаковые.

В моей и без того напряжённой жизни кое-что не дает мне покоя: это - поплавок, кричаще яркий, слишком очевидный, слишком блестящий. Я ношу его в кармане плаща, часто им любуюсь, рассматриваю со всех сторон, поворачиваю то так, то этак, раскачиваю его на леске, и мне хочется поскорее погрузить его в холодную воду. Я играю с ним, трогаю себя им в разных местах, смазываю подсолнечным маслом, ласкаю, подталкиваю, потом отбрасываю в дальний угол, опомнившись, и мне становится совсем неспокойно. А ещё я очень боюсь перепутать его в решающий момент с пистолетом – это будет позор, смертельный, но сладкий.

Временами я дома; здесь людно и всё очень быстро меняется, словно на автовокзале или в метро. Прибывают одни, исчезают другие, а третьи все сидят на скамейке, скалят желтые зубы, глядят подозрительно, плюются похожей на сперму слюной.

За стеной – продуктовая выставка, там всегда идёт монтаж, визжат дрели, пахнет клеем и горячими опилками, ходят вразвалочку покрытые татуировкой рабочие, переговариваются между собой по-польски.

Многие выставочные стенды уже готовы; около них стоят девушки – стройные и красивые, но я их сторонюсь – меня пугают их блестящие волосы, постукивающие по витринным стеклам ногти, обтянутые тонкой брючной тканью лобки.

Выставка имеет успех: за бронированными окнами уже давно толпятся желающие, давят, напирают, теснят друг дружку, и виден чей-то прижатый к стеклу розовый, широко разинутый рот – весь в серебряных пломбах.

На выставке бывать не люблю, хотя знаю потайной ход через стенной шкаф и могу проходить бесплатно. Во мне поднимается что-то, застилает глаза, слепит, гудит в голове, и я возвращаюсь.

В гостиной стоит огромный стеклянный куб, внутри него есть никелированный стол, и висит на крюках серое мясо, там же - перекошенное офисное кресло, а к нему примотан скотчем измождённый человек, похожий на Иисуса Христа, в набедренной повязке или подгузнике для тяжёлых больных, худой, беззащитный; его глазное яблоко терзает специальной вилочкой Джимми Хендрикс в роскошных меховых сапогах.

Я люблю музыку.

В ванную не захожу: она заперта, из-под двери пахнет сладкими прелыми листьями, и кто-то там вздыхает, и копошится, и шуршит.

В прихожей сидят на лавках незнакомые мне мужчины в серых костюмах, с ними - престарелые бляди в лисьих воротниках, густо намазанные, смотрят умильно-просяще, все время молчат. На полу – тряпки, игрушки, грустные рыбы спят в целлофане, на стенах сохнут багряные розы, с лампочки свешивается, словно чей-то язык, липкая полоса, покрытая чёрными трупиками. Я не задерживаюсь там долго.

Зато мне нравится в туалете, если он, конечно, не занят. Чаще всего там идет банкет, сидят за столами итальянские мафиози, пожилые, солидные, слушают грустную музыку; ещё бывает, что энергичные молодые люди яростно пользуют там расползающихся жирных самок, наклонив их над унитазом, не давая мне даже войти. Если в туалете никого нет, я долго сижу, прижав пульсирующий висок к прохладной кафельной плитке, и слушаю, как течёт по коммунальным жилам тёплая кашица, как вздыхают трубы и жалуются на магнитные бури.

В моей кладовке живет бывший канцлер Германии, обычно он мучается животом, сопит, стиснув зубы, а когда ему легче, медленно дрочит, уставившись на выцветший постер с Полой Абдул; на антресолях тараканы обсуждают написанные ими за день стихи, поют, декламируют, спорят, иногда доходит даже до драки.

На кухне хозяйничают две старухи: одна – кривая, изломанная, в чёрном капюшоне, с сигарой в тонких губах; другая – огромная, неповоротливая, центнера на три, с аквариумом вместо щек, в нем плавают, отбивая такт, розовые челюсти. Под ногами путается лиловая чешуйчатая собака.

Увидев их, топаю что есть силы ногой; иногда помогает, и я остаюсь один.

Одному на кухне противно, тоскливо. В небе за окном – желток с кровью, на него неприятно смотреть; болит голова, саднят царапины на руках. Повсюду грязная посуда, в мойке - сломанная пила по металлу, лезвия и ножи, и там, в коричневой пене, среди кровавых хлопьев и масляных шариков, плавает он, красный, глянцевый, и на плите, в кастрюлях с мутным бульоном, и даже в ведре с отмокающими тряпками, везде он – поплавок, бесстыдный и наглый, поплавок, ненавистный, постылый, мой враг, моя смерть.

Поплавок.

Число просмотров текста: 3671; в день: 1.08

Средняя оценка: Очень плохо
Голосовало: 1 человек

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

1