Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Современная проза
Рушди Салман
Стыд. Книга 4. Век пятнадцатый

Глава девятая.

Александр, Великий завоеватель

На переднем плане - Искандер Хараппа, его указующий перст нацелен в будущее, высветленное розовой зарей. Чуть выше благородного профиля премьер-министра - затейливая вязь золотых букв. Справа налево читаем: "НОВОМУ ВЕКУ - НОВЫЙ ЧЕЛОВЕК". Из-за горизонта в голубое утреннее небо потянулись лучи нового, пятнадцатого (по мусульманскому календарю) века. А в тропиках на экваторе уже взошло солнце, золотом же горит и перстень на пальце у Искандера, удостоверяя его власть... Плакат этот бросается в глаза повсюду - он и на стенах мечетей, и на кладбищах, и на борделях,- и картинка надолго остается в памяти: чародей Искандер Хараппа вызволяет солнце из морской пучины.

Итак, рождается легенда. Легенда о взлете и падении Хараппы. Вот он приговорен к смерти - мир потрясен. Вершителю его судьбы идет поток телеграмм; тот неумолим, он выше сантиментов, этот бесстрашный палач, но в душе у него - отчаяние и страх. Вот Искандера умертвили и похоронили - подле могилы мученика происходит исцеление слепых. В пустыне зацветают тысячи цветов. Шесть лет у власти, два года в тюрьме, и вечность - в земле...

И быстро-быстро закатывается солнце. С прибрежных дюн видно, как оно тонет в море.

Но тень председателя Хараппы переживет его самого, лишенного и жизни, и костюма от Пьера Кардена, и народной памяти. Его шепот еще долго будет отдаваться в сокровенных уголках вражеских душ, мерный, безжалостный монолог червем источит их мозг. А указующий перст с блестящим кольцом простерся над могилой и грозит живым. Они еще попомнят Искандера. Его чудесный голос с золотыми переливами и предрассветными бликами все журчит, журчит, его не остановить и не заглушить. Арджуманд в этом не сомневается. Уже давно сорваны плакаты, уже обвилась вокруг его шеи петля (напомнив о пуповине, задушившей младенца), однако так уважительно, что не оставила следа на шее, уже заточены на вторично разграбленной усадьбе в Мохенджо Арджуманд с матерью, больше похожей на бабушку - она отказалась причислить мужа к лику мучеников. Арджуманд помнит все до мелочей, она верит, что придет день и история

воздаст Искандеру должное. Пока же она - творец легенды об отце. Арджуманд бродит по разоренным комнатам и коридорам, читает дешевые романы про любовь, ест, как птичка, да еще принимает слабительное - ей нужно освободиться от всего, что мешает воспоминаниям. И вот они заполняют ее целиком: и живот, и легкие, и ноздри. Она - отцова эпитафия, и об этом ей не забыть.

Однако обо всем по порядку. Выборы, в результате которых Искандер получил власть, прошли, нужно отметить, отнюдь не столь гладко, как покажется из моего рассказа. Да иначе и быть не могло в стране, разделенной тысячью миль на два крыла, в этой огромной птице, у которой вместо тулова - клин чужой и враждебной земли (злее врага и не сыскать!). И нет перемычки меж крыльями, разве только Аллах соединяет их. Арджуманд вспоминает первый день выборов, толпы людей у избирательных участков. Народ бурлит - еще бы, столько лет прожили при военной диктатуре, небось, забыли, что такое демократия. В суете и давке многие также и не добрались до избирательных урн, а то и вовсе не получили бюллетеней. Другие же, понастырнее и половчее, умудрились проголосовать за своего избранника двенадцать-тринадцать раз. А как пытались спасти положение деятели из Народного фронта, отчаявшись придать выборам должную пристойность и законность! В некоторых городских районах результаты голосования не соответствовали ориентирам, намеченным партией повсеместно (точнее, в Западном крыле). Ночью в такие избирательные участки наведывались партийные активисты и "помогали" комиссиям считать голоса. И вмиг все становилось на свои места. На улицах перед "провинившимися" участниками собирались толпы истинных демократов, у многих в руках факелы (очевидно чтобы окончательно "просветить" незадачливые счетные комиссии). Толпы не расходились до рассвета, люди скандированием поторапливали счетчиков. И вот к утру огласили волеизъявление народа, и Искандер одержал убедительную и безоговорочную победу, завоевав для своей партии абсолютное большинство мест, отведенных Западному крылу в Национальной ассамблее. ХОТЯ И БЛАГОДАРЯ ПРОИЗВОЛУ, СПРАВЕДЛИВОСТЬ ВСЕ ЖЕ ВОСТОРЖЕСТВОВАЛА, вспоминает Арджуманд.

С крылом Восточным забот и хлопот выпало куда больше. Болото- оно и есть болото. Живут там одни дикари, разводят ни на что не пригодных диких кроликов, выращивают рис да джут, режут друг дружку почем зря, потворствуя наушничеству и наветам. Вот оно, вероломство Востока: Народному фронту не удалось получить там ни одного места, зато какая-то жалкая Лига народа - местная партия буржуазной оппозиции, ведомая известным, но бесталанным шейхом Бисмиллой(1 Имя не только вымышленное, но искусственное, оно означает: "Во имя Аллаха".),- одержала столь неоспоримую победу, что получила мест в ассамблее еще больше, чем Искандер, победивший на западе страны. ДАЙТЕ ЛЮДЯМ ДЕМОКРАТИЮ И ПОСМОТРИТЕ, ЧТО ОНИ С НЕЙ СДЕЛАЮТ. Итак, Народный фронт приуныл, ведь на одном крыле далеко не улетишь, будущее страшило: чего доброго, придется уступить формирование правительства этим болотным дикарям, смуглым коротышкам, и говорят-то они на тарабарском языке - гласные проглатывают, согласные жуют, точно кашу. Если и не иностранцы, то уж чужаки-то явные. Пришлось президенту Пуделю, ахая и охая, послать огромную армию, чтобы не очень-то это Восточное крыло возносилось.

О войне, которая последовала за этим, Арджуманд вспоминала скупо. Разве что отметила: страна идолопоклонников, вклинившаяся между двух крыльев, поддерживала восточную болотную нечисть изо всех сил, являя былую политику "разделяй и властвуй". Ужасная война!

На западе обстрелу безбожников подверглись нефтеочистительные заводы, аэропорты, дома богобоязненных горожан. К поражению Западного крыла, несомненно, приложили руку зарубежные силы: идолопоклонники-соседи и треклятые заморские янки. В результате была пересмотрена конституция, и Восточное крыло получило автономию (ВОТ СМЕХ-ТО!). Шуму было на весь белый свет. Председатель Хараппа нанес визит в Организацию Объединенных Наций и во всем своем блеске и неистовстве выступил на Генеральной Ассамблее, наорав на это собрание бесплодных скопцов.

- Пока я жив, вам не уничтожить нашу страну! Весь народ внимает мне! Ноги моей не будет здесь, в этом гареме шлюх в мужском платье.

Он возвратился домой и взял бразды правления остатками земли Господней. А шейх Бисмилла, инициатор раскола, стал заправлять на востоке, в краю джунглей. Позже на его дворец было совершено нападение, его со всей семьей изрешетили пулями. Этого следовало ожидать. Дикари и есть дикари.

Но вот незадача: в течение всей войны по радио ежечасно передавали сводки о славных победах войск Западного крыла в восточных топях. В последний день, в одиннадцать часов пополудни, радио огласило самую живописную сводку о победе отечественного оружия. А в полдень народ известили о, казалось бы, невозможном: о безоговорочной, постыднейшей капитуляции, о страшном поражении. Замерло движение на городских улицах, по всей стране и думать забыли об обеде. В деревнях остался некормленным скот, неполитой земля, хотя стоял зной. Председатель Искандер Хараппа, став премьер-министром, правильно посчитал, что народ отнесется к немыслимому поражению с праведным негодованием, подогретым стыдом. Какая беда столь внезапно свалилась на армию, подкосив ее под корень? Какие силы обратили победу в поражение буквально в одночасье?

- Ответственность за этот роковой час лежит по праву на руководителе страны,- провозгласил Искандер Хараппа.

Не прошло и пятнадцати минут, как полицейские с собаками окружили дом теперь уже бывшего президента Пуделя. Самого его препроводили в тюрьму - дожидаться приговора за военные преступления. Однако, поразмыслив, Искандер решил, что народ, раздосадованный поражением, жаждет поскорее заключить мир, не докапываясь долее до корней стыда. И премьер-министр предложил Пуделю прощение при условии, что тот останется под домашним арестом.

- Вы у нас точно грязное белье,- скажите спасибо, что вас на камушке не раскатали и не потрепали хорошенько,- сказал Искандер несостоятельному вояке.

Нашлись циники, посмеявшиеся над прощением президента. Собственно, и упоминать-то об этом не стоило - ведь у каждого народа есть свои нигилисты. Такие-то людишки и заявили, что Искандеру Хараппе гражданская война, разодравшая страну, была, как никому, на руку. Они распускали слухи о его прямой причастности к печальным событиям.

- А Пудель всегда у Хараппы в любимцах ходил,- злопыхали они из своих жалких щелей,- совсем ручной был, только что из рук Хараппы не ел.

Такие вот вечно всем недовольные типы - уродливая действительность нашей жизни.

Председатель Хараппа жаловал их только презрением. На двухмиллионном митинге он вдруг распахнул рубашку.

- Мне нечего скрывать! - крикнул он.- Говорят, война мне была на руку. А меж тем я безвозвратно потерял половину родины. Так где ж моя нажива? Где выгода? Где удача? Народ мой, твое сердце кровоточит от боли! Вот, смотрите, в моем сердце те же раны.- И Искандер рванул на груди рубаху, разорвал ее надвое, выставив на обозрение плачущего, кричащего люда свою безволосую грудь. (Нечто подобное сделал когда-то на экране молодой Ричард Бертон в фильме "Александр Великий". Солдаты полюбили Македонского за то, что он показал им свои боевые шрамы.)

Некоторые личности столь велики, что развенчать их под силу только им самим. Разбитой армии нужен новый командир. Отправив в отставку опозорившегося старого вояку, Искандер поставил Резу Хайдара во главе армии.

- Он будет работать на меня. Себя он уже скомпрометировал,- решил Искандер, этой единственной ошибки хватило, чтобы покончить с самым толковым правителем за всю историю страны, которой так не везло на лидеров - будто над ней довлело проклятье.

ОН ВЫЗЫВАЛ ВСЕОБЩУЮ ЛЮБОВЬ, ЧАРОВАЛ, И ЭТОГО ЕМУ НЕ ПРОСТИЛИ.

В Мохенджо Арджуманд переполняли воспоминания, и услужливая память переплавляла их в золотые магические образы.

Во время избирательной кампании к Искандеру, не таясь от дочери и жены, приходили женщины и признавались в любви. Древние старухи в деревнях вскарабкивались на деревья и кричали проходившему мимо кумиру: "Эх, сбросить бы мне годков тридцать!" Мужчины, не стыдясь, целовали ему ноги. Почему Искандера так любили?

- Я - их надежда,- объяснял он дочери.

Наша любовь непременно откликается (так или иначе) в сердцах. И люди видели, как полнится любовью душа Искандера, как, переливаясь через край, она омывает и очищает их души. Откуда у председателя столько любви? Уж Арджуманд-то знала, как знала и мать. Искандер, воздвигнув дамбу на пути к Дюймовочке Аурангзеб, пустил свои чувства по новому руслу, изменил их течение.

Поначалу Арджуманд даже нанимала фотографов, чтобы те незаметно снимали Дюймовочку: то в саду - она опирается на палку, то на базаре - с ощипанной курицей, то под душем - нагая, она походила на длинный сушеный финик. Арджуманд оставляла фотографии на виду у отца.

- Всемогущий Боже, да ты посмотри, ей пятьдесят, а на вид - все сто! Ну уж никак не меньше семидесяти! И что в ней привлекательного?

Одутловатое лицо, синие - точно шрамы - вены на ногах, редкие, седые, неухоженные волосы.

- Перестань подсовывать мне эти снимки! - кричал Искандер на дочь (она запомнила это хорошо, ведь отец никогда не повышал на нее голос).- Всему виной - я, думаешь, не понимаю?!

КОСНИСЬ ТЕБЯ ВЕЛИКИЙ ЧЕЛОВЕК, И ТЫ БЫСТРО СОСТАРИШЬСЯ, НО ЖИТЬ ЕЩЕ ДОЛГО, А НА ДУШЕ ПУСТО. У Искандера Хараппы была удивительная способность: он убыстрял бег времени для всех знакомых женщин. Дюймовочке исполнилось пятьдесят, она была уже совсем не та, что во времена индюшачьего погрома; пожалуй, даже воспоминаний о своей красоте у нее не сохранилось. Изменили страдания и Рани, но не так разительно - ведь она видела Искандера куда реже. Правда, все долгие годы она жила надеждой, и вот стало ясно, что она вновь нужна мужу, но нужна только затем, чтобы стоять рядом на предвыборных митингах, и былого не вернуть. Тогда она смиренно возвратилась в Мохенджо; видно, ее любовь нужна лишь павлинам да домашней птице, ее удел - спать в одинокой постели да любоваться юными белыми деревенскими женами - бадминтонистсками. Она уже не живая душа, а часть усадьбы, ее кроткий и привычный всем дух, древний и поросший паутиной, как и сам дом.

Да и для Арджуманд время проносилось чересчур быстро: она рано повзрослела, поумнела, набралась прозорливости.

- Нам не вынести твоей любви. Она нас раньше тебя в могилу сведет,- говаривала она отцу.

Но, как выяснилось, и жене и дочери суждено пережить Искандера.

С Дюймовочкой он более не виделся, не звонил, не писал писем, не упоминал ее имени, на глаза попадались лишь фотографии, которые подсовывала дочь, и больше ничего. А вся любовь стала изливаться на людей, пока в один прекрасный день генерал Хайдар не лишил их этого источника.

Пила из источника и Арджуманд, пила вдосталь. Вместе с отцом она переехала в новую столицу на севере, где располагалась резиденция премьер-министра. Некоторое время с ней переписывалась мать, предлагала женихов, даже присылала их фотографии. Но Арджуманд рвала в клочья и письма, и снимки и отправляла обратно. Так расправлялась дева Кованые Трусы с вероятными женихами не один год, мать потеряла всякую надежду и предоставила дочери идти избранным путем. Когда Искандер стал премьер-министром, дочери исполнилось двадцать три года; однако выглядела она старше, и несмотря на все еще яркую красоту, к ее радости, с годами замужество грозило ей все меньше, пока искатели ее сердца не перевелись совсем. Не выясняла она отношений и с Гаруном. ОН ДАВНО МНЕ ДУШУ В КЛОЧЬЯ РАЗОРВАЛ.

Арджуманд Хараппа, выучившись на юриста, не щадила сил для молодой революции: выгоняла из дворцов богачей-заминдаров, открывала застенки, нежданно-негаданно наведывалась на виллы кинозвезд и лично вспарывала обоюдоострым длинным ножом матрацы, откуда сыпались многочисленные купюры, сокрытые меж пружин и нажитые отнюдь не праведно. В суде она выносила обвинения врагам государства с выверенной жестокостью, из-за чего ее прозвище приобрело далеко не шутливый оттенок. Однажды, приехав в свою адвокатскую контору, она обнаружила, что ночью какой-то шутник проник в комнату и оставил забавный подарок - старинные, ржавые рыцарские латы, точнее, их нижнюю часть, то есть две железные ноги, стоявшие "пятки вместе, носки врозь". На ковре в середине комнаты. А внутрь был аккуратно вложен железный пояс с висячим замком. Арджуманд Хараппа - Кованые Трусы!

Она сидела на полу в Искандеровом кабинете и, уронив голову на отцовские колени, жаловалась сквозь слезы:

- Меня ненавидят.

Искандер встряхнул дочь так, что обильные слезы высохли у нее на лице, сменившись изумлением.

- Вот спроси себя: кто может тебя ненавидеть? Мои враги - это твои враги. А наши враги - это враги народа. Так нужно ли стыдиться ненависти подонков?

Тогда она поняла, как любовь может породить и взрастить ненависть. А отец спокойно продолжал:

- Я строю нашу страну, как мужчина строит семью. Для этого нужны сила и ласка. И если мы и впрямь хотим принести пользу, нельзя тратить время на слезы.

Дочь вытерла глаза и улыбнулась.

- Тебе б только семьи строить! Какой же ты старомодный в душе! - Она легонько хлопнула его по ноге.- Тебе б целого гарема не хватило! И это современный мужчина, с ума сойти!

- Господин Хараппа,- пытает английский телекомментатор,- многие мои коллеги поддерживают широко бытующее мнение, которое смыкается с утверждением ваших политических противников, разделяемым некоторыми общественными группировками, что, как бы это сказать, вы в некотором роде, точнее, ваши методы правления могут быть истолкованы в определенной степени...

- Да, вот каких несмышленышей присылают брать у меня интервью,- прерывает его Искандер. Комментатор покрывается испариной. Телекамера тактично отворачивается. Зато Арджуманд запечатлевает в памяти все.

- ...как антинародные, диктаторские, нетерпимые и репрессивные,- заканчивает наконец журналист.

Искандер Хараппа улыбается, поудобнее устраивается в кресле эпохи Людовика XV, делает глоток из хрустального бокала и отвечает:

- Вы б еще сказали, что я нетерпим к дуракам. Но, как видите, терплю.

В Мохенджо Арджуманд снова и снова просматривает отцовские видеокассеты. Она сидит в той же комнате, где проходила эта беседа. Девушка потрясена: электронное устройство с дистанционным управлением воскресило отца. Да, он терпел дураков. Имя его запечатлено в истории золотыми пылающими буквами - что ему до всяких наглецов. Вот они тоже на экране, с радостью поверяют западному журналисту всю клевету, всю мерзкую грязь, которую не погнушались собрать. Он меня пытал, а в меня стреляли, а меня в тюрьму бросил, едва спасся - верещат они.

Ах, разлюбезное телевидение, оно умеет представить наших вождей глупцами и дикарями, несмотря на их западное образование и модную одежду. Да, телевидение всегда делает ставку на ропщущих и недовольных.

Он не любил спорить. Либо делай как велено и не мешкай, либо - катись на все четыре стороны. Так и должно быть. А с кем ему приходилось работать! Взять хотя бы министров: вероломные, алчные, беспринципные - все до одного. А раз им нет веры, то Искандер учредил Отдел Государственной Безопасности, поставив во главе Тальвар уль-Хака. "Информация свету подобна", - говаривал премьер-министр.

Ясновидение очень пригодилось Тальвар уль-Хаку: он составил исчерпывающее досье на взяточников, заговорщиков, налоговых "зайцев", любителей застольных "опасных" речей, гомосексуалистов; значились там и студенческие группировки, и прочие гнездилища измены. Ясновидец творил чудеса: он хватал злодея еще до того, как тот вершил свое черное дело, и тем самым спасал тому жизнь. Конечно, ОГБ подвергался нападкам - нашлись недовольные, которые с радостью бы потушили великий, очищающий общество свет. Таких, конечно же, сажали в тюрьму - самое место для мятежников. Некогда с ними миндальничать: все заняты возрождением страны.

- У нашего народа есть один непревзойденный талант - к самоуничтожению. Мы сами себя пожираем, не щадим детей, низвергаем авторитеты. Но мы все ж таки выживем! Должны выжить! - говорил он как-то Арджуманд.

А теперь бесплотный Хараппа говорит с такой же электронной тенью журналиста-ангреза на экране.

- Меня никому не свалить! Ни "денежным мешкам", ни американцам, ни даже вам. Потому что я - воплощение народной любви.

Итак, извечный конфликт: "народные массы в пику отдельным классам"(1 Выражение заимствовано у Уильяма Гладстона (1809 -1898), видного английского политического деятеля, премьер-министра (1868 - 1885, 1886, 1892 -1894). В ливерпульской речи 28 июня 1886 года он сказал: "В любом уголке земли я всегда буду поддерживать народные массы в пику отдельным классам".). Так кто же любил Искандера? "Народ"-это не просто красивое, возвышенное понятие. Народ - это разум, способный выделить тех, кто ему лучше служит. Так кто же любил Искандера? Дюймовочка, Аурангзеб, Рани, Арджуманд, Тальвар, Гарун. Но какие же раздоры бушевали в этом квинтете меж женой и любовницей, меж матерью и дочерью, меж обманутой Арджуманд и обманувшим ее надежды Гаруном, меж обманутым Гаруном и посягнувшим на его права Таль-варом. И Арджуманд пришла к выводу, что в падении Искандера повинны те, кто его любил. Их ряды были разрозненны, и враги нанесли разящий удар.

ВРАГИ. "Денежные мешки", контрабандисты, духовенство. Городская знать не забыла его скандальной молодости и не могла смириться с тем, что из такого гадкого утенка выросла птица столь высокого полета. К врагам относились и владельцы фабрик. Доселе они больше внимания и заботы уделяли дорогим зарубежным станкам, нежели рабочим, а тут на тебе - их понуждают к неслыханному: признать профсоюзы. К врагам Искандера можно причислить и ростовщиков, и мошенников, и банкиров. А еще - американского посла.

О послах нужно сказать особо: за шесть лет правления Искандера Хараппы сменилось девять американских послов, пять английских и три главы советского дипломатического представительства. Арджуманд заключала с отцом пари: сколько продержится очередной посол. И Искандер, как малыш, получивший новую игрушку, принимался травить новеньких. Неделями не давал им аудиенций, обрывал их на полуслове, отказывал им в разрешении на охоту. На приемах устраивал так, что русского дипломата потчевали супом из птичьих гнезд и уткой по-пекински, а американца - борщом с блинами. С женами дипломатов не любезничал. С английским послом держался так, точно вчера из деревни приехал, говорил на малопонятном, редком диалекте. А с американцем избирал совсем иную тактику, изъясняясь на изысканном, витиеватом французском. То и дело в посольствах отключали электричество. Искандер не гнушался вскрывать дипломатический багаж и лично делал возмутительнейшие приписки к посольским отчетам. Так, русского дипломата отозвали на родину с тем, чтобы он объяснил свои более чем смелые предположения о родословной некоторых членов политбюро. Он так и не вернулся. Однажды в юмористическом разделе одной американской газеты было предано огласке письмо американского посла при дворе Искандера. Дипломат недвусмысленно намекал, что уже долго испытывает страстное половое влечение к государственному секретарю Генри Киссинджеру. На этом его карьера и закончилась.

- Да, пришлось мне повозиться, пока дело на лад пошло,- признался Искандер дочери.- Но уж как заладилось, я этим пройдохам спуску не давал.

Он велел спарить посольские телефоны так, чтобы дипломаты вынужденно подслушивали друг друга. Так, советский консул, стоило ему поднять трубку, слышал беспрестанные здравицы в честь вождя, а американский дипломат познал всю премудрость председателя Мао. Британскому посланнику Искандер Хараппа потихоньку направлял красивых мальчиков, отчего жена дипломата поначалу пришла в ужас, а потом даже обрадовалась: теперь ей можно было пораньше уединяться в своей комнате, так сказать, от греха подальше. Искандер высылал из страны советников по вопросам культур человеческих и культур полевых; он вызывал послов в три часа ночи и до зари орал на них, обвиняя в сговоре с религиозными фанатиками и нелояльными текстильными магнатами. Он проверял их почту, лишая англичан журналов по конному спорту, русских - насыщенного эротикой "Плейбоя", а американцев вообще оставил без почты. Последний американский посол продержался лишь два месяца и умер от инфаркта за два дня до путча, низвергнувшего Искандера и покончившего с его игрищами.

"Случись мне править долго,- думал Искандер,- может, вообще удастся нынешнюю дипломатическую систему во всем мире развалить. Пока у меня иссякнут силы, у них иссякнут послы".

Да, великий человек пришел к власти в пятнадцатом веке. Да, он казался всемогущим, да, он вертел как хотел послами крупнейших стран. И ничего-то вы со мной не поделаете, руки коротки, дразнил он. Бессмертный, неуязвимый Хараппа! Он возвращал народу гордость. Десятый американский посол прибыл уже после ареста Искандера, и на лице его читались блаженство и облегчение. Вручая свои верительные грамоты Резе Хайдару, посол тихо проговорил:

- Простите, сэр, но надеюсь, вы не унаследовали шутливость вашего предшественника.

- Стабильность в стране - дело нешуточное,- ответил Реза.

Однажды Арджуманд навестила отца в его камере, больше похожей на преисподнюю. Искандер, весь в синяках, опустошенный, мучимый дизентерией, все ж таки заставил себя улыбнуться:

- Похоже, этот десятый посол - сука, каких поискать. Жаль, что второй десяток мне разменять не удалось.

В пятнадцатом веке... Впрочем, как бы ни убеждали яркие плакаты, новый век еще не наступил с приходом Искандера к власти. Он наступит чуть позже. Но так заворожил всех и вся Искандер, что когда веку пятнадцатому и впрямь подошла пора и 1399-й год сменился 1400-м, его встретили едва ли не разочарованно.

Великий Хараппа опередил великое время. НОВОМУ ВЕКУ - НОВЫЙ ЧЕЛОВЕК... Да, Искандер возвестил новую эпоху, он обогнал Время. Но оно отыгралось, отомстило сполна.

Повесили его в полночь, потом обрезали веревку, сняли тело, завернули, отдали Тальвар уль-Хаку. Тот погрузил его в самолет и вылетел в Мохенджо, где под домашним арестом дожидались две женщины. Когда тело выгрузили, пилот и штурман отказались выйти из самолета. Так и стоял он на взлетной полосе в Мохенджо, поджидая Тальвар уль-Хака, нетерпеливо пофыркивая дымком, словно негодовал из-за каждой лишней минуты в этом ужасном месте. Рани и Арджуманд на штабной машине проехали в Синадру - там за усадьбой было семейное кладбище - и увидели среди белых мраморных надгробий, похожих на зонтики, черную зияющую яму. У тела, завернутого в белое, застыл по стойке "смирно" Тальвар уль-Хак. Рани, уже совсем седая - ни дать ни взять двойник Дюймовочки, не обронила к слезинки.

- Так, значит, это он,- только и сказал она.

Тальвар ответил поклоном, кивнуть он не мог - не гнулась шея.

- Покажите, Откройте лицо мужа.

- Пожалейте себя! - воскликнул Тальвар.- Ведь его же повесили.

- Спокойно!- оборвала его Рани.- Откиньте покрывало.

- Весьма сожалению,- снова поклонился Тальвар,- но у меня приказ.

- Какой еще приказ?- Рани даже не повысила голос.- Кто мне может запретить?

Но Тальвар лишь повторил:

- Искренне сожалею, но...- И все же потупился, каинова душа. Тальвар и Реза, полицейский и солдат. И тот и другой служили Искандеру.

- Значит, что-то неладное с телом,- заключила Рани. Тальвар замер, напрягся и отрывисто сказал:

- Ваш муж мертв. Что сейчас может с ним быть "неладное"?

- Ну, позвольте хоть сквозь покрывало его поцеловать,- прошептала Рани и склонилась над спеленутым телом. Тальвар не остановил ее, а когда сообразил, в чем дело, было уже поздно: острыми ногтями Рани разодрала покрывало и из большой прорехи на нее уставились немигающие глаза мужа на пепельно-сером лице.

- Что ж глаза ему не закрыли?- впервые подала голос Арджуманд. Мать же молча, сосредоточенно всматривалась в пухлые губы, серебристо-седые волосы. Пришлось силой оттаскивать ее от тела.

- Я все видела. Теперь можно. Идите, хороните свидетельство вашего позора.

Искандера предали земле, когда солнце спряталось за горизонтом.

Уже в машине Рани Хараппа сухо заявила:

- Когда человека вешают, у него выпучиваются глаза. Лицо синеет. И язык вываливается.

- Мама, ради Бога, прекрати!

- Опоражнивается кишечник, впрочем, они могли все подчистить, запах какой-то больничный.

- Слышать не могу!

- Да и лицо, согласна, можно в порядок привести: отрезать язык, чтобы рот закрылся, грим наложить.

Арджуманд Хараппа заткнула уши.

- Одного только ничем не поправить. На шее у висельника всегда след от веревки остается, а у Искандера на шее - чисто.

- Мерзость какая! Меня сейчас стошнит!

- Неужто не понимаешь!- крикнула дочери Рани.- Если от веревки отметины нет, значит, он умер раньше! Ну, ясно теперь? Они мертвого повесили!

Арджуманд уронила руки на колени.

- Какой ужас!

Смерть не оставила своей визитной карточки - отметины на шее. Едва не теряя разум, Арджуманд воскликнула:

- Мама, а откуда ты все знаешь? Откуда тебе знать, как вешают?

- Ты, должно быть, забыла,- почти ласково напомнила она дочери,- я видела Миира-Меньшого.

В тот день Рани Хараппа в самый последний раз попыталась дозвониться до своей старой подруги, Билькис Хайдар.

- Извините, но Хайдар-бегум не может сейчас подойти к телефону.

"Что ж, значит, он и бедняжку Билькис под замок посадил",- подумала Рани.

Под домашним арестом Рани и Арджуманд провели ровно шесть лет (два года до казни Искандера и четыре - после). За это время они окончательно убедились, что им не сблизиться - уж слишком неравнозначны были их воспоминания об отце. Одинаково они лишь встретили смерть Иски - ни та, ни другая не уронила ни слезинки. И причиной тому - маленькое палаточное взгорье, словно после землетрясения выросшее на том самом дворе, где некогда привязал себя к колышку Реза Хайдар. Жили в этих палатках солдаты, жили, так сказать, на захваченной территории. Разве могли женщины плакать на глазах у захватчиков? Главным надзирателем был капитан Иджаз, молодой здоровяк с жесткими, как щетина у зубной щетки, волосами и пушком на верхней губе, который упрямо не желал превращаться в усы. Он-то поначалу и пытался пристыдить жестокосердных.

- Бог знает, что вы за женщины! Все толстосумы - выродки! Глава семьи мертв, вам бы рыдать да рыдать у него на могиле.

Но Рани Хараппа на провокацию не поддалась.

- Вы правы,- ответила она.- Бог, конечно, знает. И какие вы солдаты, тоже знает. Под мундиром черную душу не скроешь.

Так, год за годом, под недоверчивыми взглядами солдат и холодными, точно северный ветер,- дочери-затворницы,

Рани Хараппа по-прежнему изукрашивала вышивкой шаль за шалью.

- Моя-то жизнь почти не изменилась под домашним арестом,- призналась она капитану Иджазу вначале.- Разве что новые лица вижу, есть с кем словом изредка перекинуться.

- Не воображайте, что я вам друг! - заорал Иджаз, на пушистой верхней губе выступил пот.- Раз убили этого подонка, так и усадьбу конфискуем! И все ваше золото, серебро, все эти чужеземные картины с голыми бабами да мужиками, что наполовину кони. Стыдоба! Все отнимем!

- Начинайте с картин в моей спальне,- посоветовала Рани.- Там самые дорогие. И если нужно, позовите, помогу вам серебро от мельхиора отличить.

Когда капитана Иджаза прислали в Мохенджо, ему не исполнилось еще и девятнадцати. По молодости и горячности он бросался в крайности: то верх брала бравада (порожденная смущением: как-никак ему доверили сторожить таких известных дам), то юношеская застенчивость. Когда Рани предложила помочь в разорении собственной усадьбы, искра, высеченная огнивом стыда, воспламенила фитиль его гордости: враз приказал он солдатам собрать все ценные вещи в кучу перед верандой, где сидела Рани и невозмутимо вышивала. Бабур Шакиль тоже, помнится, за свою недолгую молодость сжег огромную кучу старья. Капитан слыхом не слыхивал о юноше, ангелом вознесшемся на небо, но устроил такой же костер в Мохенджо - дабы в нем сгорело все тягостное прошлое. И весь день Рани руководила разошедшимися вояками: следила, чтоб в огонь попала самая лучшая мебель, самые замечательные картины.

Через два дня Иджаз пришел к Рани - та, как всегда, сидела в кресле-качалке - и грубовато-неумело извинился на свое безрассудство.

- Отчего же,- возразила Рани.- Вы это хорошо придумали. Я старую рухлядь терпеть не могла, но и выбросить не смела - Иски с ума бы сошел.

После учиненного пожаром разора Иджаз проникся к Рани уважением и к концу шестого года почитал ее как мать, ведь он же рос у нее на глазах. Иджаз был лишен как семейной жизни, так и солдатского казарменного братства; потому он изливал душу перед Рани, поверял ей свои еще смутные мечты о женщинах, о маленькой ферме на севере.

"Во мне хотят видеть мать - наверное, так угодно судьбе",- думала Рани. Вспомнилось ей, что даже Искандер в конце жизни стал относиться к ней по-сыновнему уважительно: последний раз в Мохенджо он склонился и поцеловал ей ноги.

Мать и дочь отомстили-таки своему тюремщику. Рани добилась того, что, полюбив ее, он возненавидел себя; а Арджуманд принялась вытворять такое, чего от нее не видывали за всю жизнь. Она стала носить умопомрачительные наряды, стала ходить, покачивая бедрами и виляя задом, строила глазки всем без разбора солдатам, но особенно пыталась обольстить юного капитана. Последствия оказались самыми плачевными: в крошечных палаточных Гималаях разыгрывались кровавые драки, пускались в ход ножи, выбитых зубов было не счесть. А как мучился сам Иджаз! Прямо лопался от неутоленной страсти, так лопается радужный мыльный пузырь. Однажды, когда Рани спала, он подкараулил Арджуманд в укромном уголке.

- Думаешь, не понимаю, к чему вы с матерью клоните?!-грозно проговорил он.- Хоть с миллионами, а все шлюхи! Думаешь, вам все позволено? Да у нас в деревне за такое поведение девчонку бы камнями забили. Ни стыда, ни совести!

- Ну, так прикажи забить меня камнями, - не растерялась Арджуманд.- Попробуй!

Через месяц Иджаз снова заговорил с ней.

- Дождешься, ребята тебя изнасилуют. Я по лицам вижу. Зачем мне их сдерживать? Возьму и разрешу. Ты ж сама позор на свою голову навлекаешь!- в бессильной ярости кричал он.

- Возьми да разреши. Непременно скажи, чтобы приходили. Но первым будешь ты!

- Шлюха!- в бессильной ярости выругался он.- Неужто не понимаешь: и ты, и мать твоя у нас в руках. Что захотим, то с вами и сделаем. Заступаться за вас некому, всем на вас наплевать.

- Понимаю,- спокойно ответила Арджуманд.

К концу шестилетнего заточения капитан Иджаз стараниями Арджуманд попал за решетку, его пытали, отчего он и сошел в могилу двадцати четырех лет от роду. Волосы у него, как и у покойного Искандера Хараппы, были белы, ровно снег. Когда его привели в камеру для пыток, он произнес всего одну фразу:

- Ну, что еще меня ждет? А потом лишь кричал.

Рани Хараппа сидит в качалке на веранде. За шесть лет она изукрасила вышивкой восемнадцать шалей, пожалуй, непревзойденных по мастерству. Но вместо того, чтобы похвастать ими перед дочерью или солдатами, она, закончив работу, убирала свои творения в большой кованый сундук, пропахший нафталином, и запирала на замок. Из всех ключей ей оставили лишь от сундука. Остальные капитан Иджаз носил на большом кольце у пояса, чем очень напоминал Рани ее подругу - Билькис Хайдар. Было время, когда та не терпела открытых дверей, опасаясь полуденного суховея. Бедняжка Билькис!

Рани недоставало их прежних телефонных разговоров. Из-за вражды мужей оборвалась и ниточка, связывавшая жен. То Билькис поддерживала Рани добрым словом, потом пришел черед Рани утешать подругу. И неслись по телефонным нервам слова привета.

НИЧЕГО НЕ ПОПРАВИТЬ. Рани равнодушно покрывает тончайшим узором шали. Поначалу капитан пробовал было отобрать иголки с нитками, но Рани нашлась чем пристыдить его:

- Не думай, парень, что из-за тебя я лишу себя жизни этой иглой! Или, может, ты воображаешь, что я из ниток петлю скручу да повешусь?

Спокойствие жены Искандера (в ту пору он был еще жив) подействовало. Иджаз даже согласился принести ей мотки пряжи из военной лавки (цвет и количество Рани указала). И снова принялась она за работу. На шали, как на поле, стали всходить и набирать силу ростки ее колдовского искусства. Они распускались яркими цветами, дарили волшебными плодами.

Вот в сундуке уже восемнадцать шалей. Так Рани по-своему увековечила воспоминания. А в памяти дочери Искандер продолжал жить - мучеником, полубожеством. Воспоминания об одном и том же у людей никогда не сходятся... Рани долгие годы никому не показывала своей работы, а потом отослала сундук в подарок дочери. Никто не заглядывал через плечо, пока она работала. Ни солдат, ни дочь не занимало: что-то там вышивает госпожа Хараппа? Как-то коротает свой долгий досуг?

Эпитафия, вышитая цветной шерстью. Восемнадцать шалей с воспоминаниями.

Художник вправе дать имя своему творению, и Рани, прежде чем послать сундук дочери, набравшей немалую силу, сунула внутрь клочок бумаги с названием: "Бесстыдство Искандера Великого" и неожиданной подписью: Рани Хумаюн. Так, среди нафталинных комочков прошлого вдруг отыскалась ее девичья фамилия.

Так что же было вышито на восемнадцати шалях?

В сундуках лежали свидетельницы времен, о которых никто и слышать не желал. Вот шаль "Бадминтон": на лимонно-зеленом фоне в изящном обрамлении из ракеток, воланов и кружевных панталончиков возлежит нагишом сам Великий. Вокруг резвятся розовотелые девушки-наложницы, едва прикрытые спортивными одеждами; как искусно изображена каждая складочка; так и видишь - вот ветерок играет легкой тканью; как удачно и тонко наложены светотени. Девушек, очевидно, панцирем сковывает одежда, и они сбрасывают белые рубашки, лифчики, тапочки. А Искандер возлежит на левом боку, подперев голову рукой и милостиво принимает их ласки. ДА, Я ЗНАЮ: ТЫ ВООБРАЗИЛА ЕГО СВЯТЫМ, ДОЧЬ МОЯ, ТЫ ЖАДНО ЛОВИЛА КАЖДОЕ ЕГО СЛОВО, ВЕРИЛА КАЖДОМУ ЕГО ДЕЛУ: И КОГДА ОН БРОСИЛ ПИТЬ, И КОГДА, СЛОВНО ПАПА РИМСКИЙ (ТОЛЬКО НА ВОСТОЧНЫЙ ЛАД), ДАЛ ОБЕТ БЕЗБРАЧИЯ. НО СЛАСТОЛЮБЦУ, ВОЗОМНИВШЕМУ СЕБЯ СЛУГОЙ ЧЕСТИ И ПОРЯДКА, БЕЗ УТЕХ ПЛОТСКИХ НЕ ПРОЖИТЬ. ДА, ЭТОТ АРИСТОКРАТ С ЗАМАШКАМИ ФЕОДАЛА КАК НИКТО УМЕЛ СКРЫВАТЬ СВОИ ГРЕХИ: НО Я ЗНАЮ ЕГО, И ОТ МЕНЯ НЕ СКРОЕШЬ. Я ВИДЕЛА, КАК У ДЕРЕВЕНСКИХ ДЕВУШЕК РОСЛИ ЖИВОТЫ. Я ЗНАЮ, ЧТО ОН ЧАСТО, ХОТЬ И ПОМАЛУ, ПРИСЫЛАЛ ЭТИМ ДЕВУШКАМ ДЕНЬГИ - ДЕТИ ХАРАППЫ НЕ ДОЛЖНЫ ГОЛОДАТЬ. КОГДА ЕГО СВЕРГЛИ, МАТЕРИ ЕГО ДЕТЕЙ ПРИШЛИ КО МНЕ.

А вот шаль "Пощечина". Не счесть, сколько раз Искандер поднимал руку и на министров, и на послов, и на несогласных святых старцев, и на заводчиков, и на слуг, и на друзей. Похоже, каждая пощечина запечатлелась на шали. Конечно, Арджуманд, ТЕБЯ ОН И ПАЛЬЦЕМ НЕ ТРОНУЛ, ПОЭТОМУ ТЫ И НЕ ПОВЕРИШЬ, НО ВЗГЛЯНИ НА КРАСНЫЕ ПЯТНА НА ЩЕКАХ ТЕХ, КТО ЖИЛ В ЕГО ПОРУ, - ЭТО СЛЕДЫ ЕГО РУК, ИХ НЕ ОТМЫТЬ.

Следующая шаль - "Пинок". На пинки Искандер тоже не скупился, его сапог не жалел задниц, вызывая у их обладателей чувства, весьма далекие от любви.

Шаль "Ш-ш-ш...": Искандер во всей своей славе и величии восседает у себя в кабинете; тщательнейше изображены мельчайшие подробности, так что прямо воочию видишь это жуткое святилище, где под остроконечными арками на стенах начертаны высказывания Великого, на столе горными пиками высятся чернильные приборы; на них игла искусницы вывела даже орнамент. В том кабинете царят Мрак и Власть. И во мраке видятся чьи-то глаза, мелькают красные языки, с которых серебряными нитями срываются шепотки и разлетаются по всей шали. Искандер в окружении своих доносчиков. Словно паук, к которому сходятся паутинные лучики: наветы, оговоры. Рани и паутину вышила серебром. Многие в ту пору угодили в сети паука-кровопийцы. Террор понуждал отцов лгать сыновьям, а женщинам достаточно было лишь шепнуть ветру имя досадившего им любовника, и того уже ждала страшная кара.

ТЫ, АРДЖУМАНД, ТОЛЬКО ПОДУМАЙ, СКОЛЬКО БЫЛО ИЗВЕСТНО ОТЦУ, И ТЕБЕ СТАНЕТ ЖУТКО.

"Пытки" - так называется очередная шаль. На ней Рани изобразила зловонные казематы, где мучили людей: им завязывали глаза, прикручивали руки к стулу и обливали то кипятком (Рани изобразила даже пар над ведром), то ледяной водой, пока несчастные жертвы уже были не в состоянии отличить одно от другого и даже от холодной воды у них вздувались пузыри, как от ожога. Красные рубцы вышивки полосовали шаль, точно шрамы.

Следом идет "Белая" шаль. Там вышито белым по белому фону - лишь острому и взыскательному глазу откроет шаль свой секрет. Полицейские во всем белом (такова их новая форма) с головы до ног: белые шлемы с серебристыми наконечниками, белее портупей, белые сапоги. Вот дискотеки под полицейским покровительством: рекой льется спиртное из белых бутылок с белым ярлыком(1 "Белый ярлык" - марка дорогого виски.); белый порошок жадно вдыхается с тыльной стороны ладоней, затянутых в белые перчатки. ВЕДЬ ИСКАНДЕР СМОТРЕЛ НА ЭТО СКВОЗЬ ПАЛЬЦЫ, ПОНИМАЕШЬ, ОН ХОТЕЛ УКРЕПИТЬ ПОЛИЦИЮ И ОСЛАБИТЬ АРМИЮ. БЕЛИЗНА ОСЛЕПИЛА ЕГО.

Шаль "Брань". Рот Искандера разверст, словно врата ада, из него вылетают мерзкие твари: пунцовые тараканы, бордовые ящерицы, бирюзовые пиявки, синие пауки, крысы-альбиносы. ОН ВСЮ ЖИЗНЬ СКВЕРНОСЛОВИЛ, АРДЖУМАНД, НО ТВОИ УШИ СЛЫШАЛИ ЛИШЬ ТО, ЧТО ХОТЕЛИ.

Несколько шалей живописуют "Стыд Искандеров на международной арене": вот он ползает в ногах лимоннолицего китайца; вот Искандер тайно сговаривается с Пехлеви; вот обнимается с диктатором Иди Амином; вот, оседлав атомную бомбу, подгоняет ее к концу света; вот Искандер вместе с Пуделем, как озорные мальчишки, режут горло изумрудной курице и выщипывают из правого (Восточного) крыла перышко за перышком.

Еще несколько шалей повествуют о выборах. Одна - о первом дне, положившем начало правлению Искандера, другая - о дне последнем, закатном для Хараппы. На каждой шали множество фигур, каждая с поразительной точностью изображает кого-либо из соратников Искандера по Народному фронту: они срывают пломбы с избирательных урн, наполняют их бюллетенями, чинят расправу; бесцеремонно вваливаются в избирательские кабинки и следят, за кого отдают голоса крестьяне; кто-то размахивает дубинкой, кто-то целит ружье, кто-то стреляет, толпятся-толпятся люди, причем на второй их раза в три больше, чем на первой. И тем не менее каждое лицо узнаваемо, каждая сцена - обвинение; немыслимая череда обвинений. ДОЧЬ МОЯ, ОН БЫ И ТАК ПОБЕДИЛ, НЕ СОМНЕВАЙСЯ, И ПОБЕДИЛ БЫ ДОСТОЙНО, НО ЕМУ БЫЛО НУЖНО БОЛЬШЕГО, ЕМУ ХОТЕЛОСЬ УНИЧТОЖИТЬ ВСЕХ ПРОТИВНИКОВ, РАСТОПТАТЬ, КАК ТАРАКАНОВ, ЧТОБ И СЛЕДА ОТ НИХ НЕ ОСТАЛОСЬ. А В КОНЦЕ КОНЦОВ С НИМ САМИМ ТАК И ПОСТУПИЛИ. ПОВЕРЬ, ОН ТАКОГО НЕ ОЖИДАЛ, ОН ЗАБЫЛ, ЧТО САМ - ПРОСТОЙ СМЕРТНЫЙ.

А вот шаль-аллегория "Искандер и Смерть Демократии". Искандер душит Демократию, у нее выпучились глаза, посинело лицо, вывалился язык, скрюченные руки хватаются за воздух, а Искандер, зажмурившись, все не отпускает. За его спиной столпились генералы, чудесная рукодельница отобразила в зеркальных очках каждого сцену удушения. Очков нет лишь у одного генерала, зато у него - черные окружья под глазами и сентиментальная слеза на щеке. Из-за генеральских мундиров и эполет выглядывают другие персонажи: стриженные "под ежик" американцы, русские в мешковатых костюмах, даже сам великий Мао. Все они застыли и следят за Исканлером, не вмешиваясь. НЕЗАЧЕМ ИСКАТЬ ТЕМНЫЕ СИЛЫ ЗА СПИНОЙ ОТЦА, АРДЖУМАНД, НЕЗАЧЕМ СВАЛИВАТЬ НА ЗАГОВОРЩИКОВ. ИСКАНДЕР ВСЕ СДЕЛАЛ САМ, СВОИМИ РУКАМИ, ЗАГОВОРЩИКИ И ПАЛЬЦЕМ НЕ ПОШЕВЕЛИЛИ. "Я -НАДЕЖДА"- ХВАСТАЛ ИСКАНДЕР, И ВПРЯМЬ, НА НЕГО НАДЕЯЛИСЬ, ПОКА ОН НЕ СОРВАЛ С СЕБЯ БЛАГОРОДНУЮ ЛИЧИНУ. Он своими руками задушил Демократию, что и изобразила художница. Жертву она представила маленькой хрупкой девушкой с каким-то душевным изъяном. Рани избрала ее прообразом убогую и потому невинную девочку - Суфию Зинобию Хайдар {теперь уже Шакиль). Она-то и задыхалась, багровея лицом, в безжалостных руках Искандера.

Нужно упомянуть и об "Автобиографической" шали. Художница изобразила себя старой каргой, как бы слившейся воедино с усадьбой и состоявшей где из дерева, где из кирпича, где из железа. Лицо у нее было цветом что земля Мохенджо, и морщины что трещины в стенах, и волосы -ровно паутина. А весь портрет словно подернут дымкой забвения - так выглядела четырнадцатая шаль. Пятнадцатую Рани посвятила пятнадцатому веку, воскресив в вышивке знаменитый плакат: Искандеров перст указывает в будущее, только никакой зари на горизонте не видно, там царит черная, беспросветная ночь. Была и шаль, запечатлевшая Дюймовочку в момент самоубийства. Две последние шали - самые страшные. На семнадцатой изображался ад, соответствовавший детским представлениям Омар-Хайама: находился ад на западе страны, недалеко от города К., где неподобающе разрослось сепаратистское движение (по примеру раскольников на востоке), а равно и количество скотоложцев. Искандер расправился со всеми (на шали эта расправа увековечена алым-алым полем) во имя того, чтобы о расколе никто больше и не помышлял, чтобы не повторилась история с Восточным крылом, и шаль запечатлела распростертые тела: оскопленные мужчины, отрезанные ноги, кишки на обезглавленных торсах. Память о легионах замученных теснит воспоминания о годах губернаторства Резы Хайдара или рисует его в умеренных, не таких кровавых тонах. ДА И СРАВНЕНИЯ БЫТЬ НЕ МОЖЕТ. ТВОЙ ИЗБРАННИК НАРОДА, ТВОЙ ЗАВОЕВАТЕЛЬ СЕРДЕЦ УБИЛ СТОЛЬКО ЛЮДЕЙ, ЧТО Я ИМ СЧЕТ ПОТЕРЯЛА НА СВОИХ ШАЛЯХ, МОЖЕТ, ДВАДЦАТЬ, ПЯТЬДЕСЯТ ИЛИ СТО ТЫСЯЧ, КТО ЗНАЕТ, НЕ ХВАТИТ КРАСНЫХ НИТОК, ЧТОБ ИЗОБРАЗИТЬ ВСЮ ПРОЛИТУЮ КРОВЬ. Люди с распоротыми животами подвешивались вверх ногами, и собаки тащили из них кишки; люди с мертвыми улыбками-оскалами, пулевые отверстия продлили их от уха до уха. Сколько людей собрано на червячьем подземном пиршестве, которое показано на шали "Плоть и смерть"! А на последней, восемнадцатой, - Миир Хараппа-Меньшой. Он, конечно, не преминет восстать со дна сундука, куда его определила Рани, заключит Искандера в свои бесплотные объятия и утащит в преисподнюю... Да, восемнадцатая шаль, несомненно, удалась Рани больше всех: раскинулись безрадостные просторы ее ссыльного края - от Мохенджо до Даро; вон крестьяне с ведрами на коромыслах, лошади на воле, женщины в полях, на всех фигурках играют розово-голубые блики зари. Просыпается усадьба Даро, а над ступеньками веранды колышется на ветру что-то длинное и тяжелое. После страшного кровопролития, изображенного на предыдущей шали, на этой - единственный труп. С карниза свешивается веревка, на которой болтается с петлей на шее Миир Хараппа-Меньшой. Он был убит в первые месяцы правления Искандера. Невидящие глаза уставились на крыльцо, там некогда гнила брошенная, всеми нелюбимая собака. Рани с такой точностью воспроизвела в вышивке тело висельника, что дух захватывает, не упустила ни одной мелочи, даже предсмертное опорожнение, даже изобразила неровную дыру слева под мышкой, откуда вынули сердце, даже вырванный язык. Подле висельника стоял крестьянин, и над головой вились его недоуменные слова: "Похоже, что беднягу, точно усадьбу, обобрали".

Искандер, конечно же, предстал перед судом именно за соучастие в убийстве Миира Хараппы. Главного же злодея и вешателя предали суду, так сказать, заочно. Им оказался сын убитого, Гарун, и в ту пору, как полагали, он был уже за пределами страны. Впрочем, может, и просто исчез, сквозь землю провалился.

Убийц восемнадцатая шаль так и не запечатлела.

Итак, налюбовавшись искусством Рани, оставим мать и дочь - затворниц дряхлеющей усадьбы, где из проржавевших кранов текла кроваво-красная вода. Повернем время чуток вспять, воскресим Искандера, но оставим его до поры за кулисами, ведь пока свершались взлет и падение Председателя и его семьи, жизнь у прочих моих героев шла своим чередом.

Глава десятая.

Женщина под чадрой

Жила-была девушка по имени Суфия Зинобия, по прозванью Стыдоба. Худенькая, руки-ноги двигались у нее вразнобой. А еще она любила орешки. Человек несведущий не заметил бы особых странностей в девушке, хотя походка у нее была весьма неуклюжая. К двадцати одному году облик у нее дополнился всеми обычными чертами, только маленькое личико казалось очень уж взрослым, скрывая несоответствие: к тому времени она едва-едва достигла разума семилетнего ребенка. Она даже вышла замуж за Омар-Хайама Шакиля и ни разу не попрекнула родителей тем, что ей выбрали мужа на тридцать один год старше, то есть даже старше ее отца. Оставив в стороне внешность, заметим, что Суфия оказалась существом сверхъестественным, чем-то вроде ангела мести или оборотня-вампира - мы взахлеб читаем о них в книжках и облегченно вздыхаем (чуть не напустив со страху в штаны), понимая, что эти чудища живут лишь в нашем воображении. Мы отлично знаем (но не признаем), что, случись нам обнаружить нечто подобное в жизни, основные законы нашего бытия будут ниспровергнуты, равно и все наше представление об окружающем мире.

В Суфие Зинобии притаился Зверь. Как это чудище делало первые шаги, мы уже видели. Питаясь определенными чувствами, оно раз за разом завладевало девушкой. Дважды Суфия расплачивалась болезнью, причем болезнью мучительной и опасной. И менингит, и чудовищная аллергия, видимо, были отчаянными попытками всего ее организма, всей ее сути побороть Зверя, пусть даже ценой собственной жизни. Но Зверь оказался необорим. Увы, никто так и не понял, что нападение Суфии на Тальвара означало лишь, что собственная девичья душа, точнее, то, что от нее осталось, уже не в состоянии противиться кровожадному чудищу. Когда, наконец, шепот Омар-Хайама достиг ее помутненного сознания, она пришла в себя, сделалась доброй и спокойной, очевидно напрочь забыв о том, что положила конец спортивной карьере капитана. Зверь опять притих на время, но клеть свою он разворотил вконец. Окружающие же, так ничего и не поняв, вздохнули с облегчением.

- Бедняжка расстроилась, вот нервы и не выдержали,- объяснила Омар-Хайаму айя Шахбану,- но теперь, слава Всевышнему, с ней все в порядке.

Реза Хайдар вызвал Шакиля на переговоры и благородно предложил жениху считать себя свободным от брачных обязательств. Присутствовавший древний богоугодник Дауд, разумеется, не мог смолчать. Его былые возражения против брака давно уже затерялись во мглистых лабиринтах старческой памяти. И сейчас он грозно - точно пуля над ухом - прожужжал:

- В невесту вселился Дьявол, а жених - сам дьявольское семя! Пусть сочетаются узами Ада, только где-нибудь в другом месте.

Омар-Хайам ответил с достоинством, обращаясь к Резе:

- Сэр, я - ученый; всем этим бредням о дьяволе в аду и место. Разве я могу бросить любимую в болезни? Напротив, мой долг - вылечить ее. Чем, собственно, я и занимаюсь.

Поверьте, мой герой и сейчас огорчает меня не меньше, чем прежде. Сам я не ведаю роковых страстей, и потому мне трудно понять омарову одержимость. Однако вынужден признать: его чувство к неполноценной девочке, похоже, принимает серьезные очертания... но никоим образом не умаляет моих нареканий.

У людей есть замечательное свойство: они способны убедить себя в истинности и благородстве своих дел и помыслов, которые в действительности корыстны, неискренни и подлы. Как бы там ни было, Омар-Хайам настоял на женитьбе.

Билькис Хайдар, будучи в расстроенных чувствах после скандала на свадьбе младшей дочери, оказалась просто не в состоянии проникнуться духом грядущего праздника. Когда Суфия Зинобия вернулась из больницы домой, мать отказалась даже разговаривать с ней. Лишь накануне свадьбы она пришла к невесте (Шахбану как раз умащивала ее и заплетала косы) и заговорила. Каждое слово давалось ей с таким трудом, точно она вытаскивала непомерный груз из бездонного колодца материнского долга.

- Вообрази, будто ты - море, а твой муж - рыба, - наставляла она дочь, - ему непременно нужно будет нырнуть в тебя, в самое глубокое место.- Взгляд ее пробежал по лицу Суфии. Та лишь скорчила рожицу, не поняв материнской загадки, и тоненьким голоском семилетней девочки, в котором пока не угадать рык затаившегося Зверя, но уже сквозит упрямство, бросила:

- Терпеть не могу рыбу.

Какое самое сильное побуждение у человека перед лицом тьмы, опасности, неизвестности? Убежать. Отвернуться от пугающего и бежать прочь, притвориться, будто не замечаешь, как ураганом несется на тебя беда. Блаженство в неведении, вот мы и пытаемся себя обмануть, прибегнуть к уловке, чтобы спасти сознание от непосильного бремени. И не нужно заимствовать избитый образ: страус, прячущий голову в песок. Никакой птице не сравниться с человеком в искусстве самообмана.

Свадьба Суфии Зинобии прошла незаметно, без гостей, без балдахинов, омаровы матушки не приехали, старец Дауд тоже не пожелал присутствовать. Кроме семейства Хайдар и жениха были лишь адвокаты. Реза Хайдар настоял, чтобы брачный договор включал и пункт, запрещавший мужу увозить из дома жену без родительского согласия.

- Отцу не прожить без самого большого алмаза своей души, - пояснил Реза. Из чего следовало, что он еще сильнее воспылал любовью к дочке, любовь застила ему глаза, и он не увидел сути Суфии Зинобии. В дальнейшем он не один год убеждал себя: заточив Билькис в четырех стенах с вечно закрытыми окнами, он убережет семью от пагубной наследственности жены, от всех ее страстей и мук. То, что несчастная душа Суфии Зинобии тоже исходила болью, в какой-то степени объяснимо - как-никак ее мать душевнобольная.

Не видел сути своей жены и Омар-Хайам. Ему застила глаза любовь к науке, вот он и женился на дочери Резы Хайдара.

Суфия Зинобия улыбалась и ела с тарелки, украшенной серебристой фольгой. Айа Шахбану, точно мать, не отходила ни на шаг, суетясь подле стола.

Повторяю: в современном обществе чудовищам места нет. А если они и появляются на земле, то на самом ее краешке, туда их загоняет наше сознание, погрязшее в условностях и недоверии. Крайне редко, но все ж исключения из правил бывают. То родится Зверь, то "фальшивое чудо", и где! В самых зажиточных и добропорядочных семействах,

в цитаделях респектабельности, а не в лесных дебрях среди василисков и злых духов. Вот в чем главная опасность Суфии Зинобии. А порядочное общество из кожи лезло вон, только бы не замечать, что она существует, только бы не вступать с ней ни в какие дела или, упаси бог, борьбу. Тогда эту девочку, это живое воплощение разлада, придется изгнать из общества. А изгнать-значит, признать и показать всем и вся очевидное-невероятное: и на культурной почве могут взрасти всходы варварства; и за скромной, отглаженной манишкой может скрываться душа дикаря. И сама Суфия, как утверждала мать,-воплощение их стыда. Для того чтобы постичь душу Суфии, всем этим порядочным и респектабельным людям нужно, словно хрустальную вазу, разбить самомнение вдребезги. Но они, понятное дело, на такое никогда не согласятся. Во всяком случае, долгие годы не соглашались. Чем сильнее становился Зверь, тем старательнее его пытались не замечать... Суфия Зинобия пережила почти всех родных. Были среди них и те, кто ради нее положил жизнь.

Кончились кошмарные сны, кончилась бестолковая муштра курсантов-новобранцев; Реза Хайдар получил повышение по службе от Искандера Хараппы и вместе с Омар-Хайамом Шакилем и со всей родней согласился перебраться в северную столицу. Собственная репутация и упрочившееся положение тестя помогли Омару занять должность старшего консультанта в престижной столичной больнице. Итак, собрав пожитки, захватив нянек, они сели в самолет и скоро очутились на просторном горном плато Потвар меж двух рек. Здесь, на высоте пятисот метров над уровнем моря, и разыграются в дальнейшем великие события.

Пористый, похожий на запеканку камень покрывала скудная почва, но даже и ее доставало (при более чем обильных дождях), чтобы растить хлеб. Столь плодотворная земля взрастила и новый город, волдырем вздувшийся сбоку старого. Исламабад, можно сказать, родился из ребра Равалпинди(1 Равалпинди был временно столицей Пакистана на период строительства Исламабада.).

Глядя с небес на землю, где плато Потвар светилось россыпями городских огней, святой старец Дауд, исполнившись детского восторга, забарабанил по иллюминатору и что есть мочи заорал, перепугав стюардессу:

- Это Арафат! (2 Гора близ Мекки.) Это священный Арафат!

Ни у его друга Резы, ни у его врагини Билькис недостало духа разубедить старика. Если тому по сердцу думать, что самолет вот-вот приземлится на святой земле близ Мекки, пусть думает. Простительно: Дауду застили взор его немалые лета.

Предшественник оставил генералу Резе Хайдару адъютанта, майора Шуджу - унылого двухметрового детину,- и вконец потерявшую боевой дух (после войны с Восточным крылом) армию, не способную победить даже в футбольном матче. Новый главнокомандующий тонко прочувствовал связь спорта с войной и вызвался лично посещать всякое спортивное состязание с участием его молодцев, дабы вдохновить их на славные подвиги. Но получилось так, что за первые месяцы своего командования Реза Хайдар явился свидетелем ужаснейших и постыднейших спортивных поражений в истории пехоты, начиная со ставшего притчей во языцех крикетного матча, который одиннадцатая армия с треском проиграла. Ее противниками были военно-воздушные силы, в недавней войне их репутация и моральный дух пострадали куда меньше, чем у пехоты, - отсюда и столь убедительная победа. Была у армейцев возможность уйти от позорного поражения, но один из игроков при своей подаче вдруг остановился на бегу, поскреб затылок, ошалело огляделся, и... драгоценные секунды были потеряны. Присутствовал Хайдар и на матче по травяному хоккею: сухопутные войска играли с моряками. Пока пехота хмуро разглядывала клюшки, очевидно сравнивая их с ружьями, сложенными к ногам противника в последний роковой день, флотские ребята забили им сорок голов за два тайма. А в Национальном плавательном центре его поджидала двойная трагедия: один из прыгунов в воду выполнил прыжок столь неудачно, что предпочел вообще больше не выныривать из пучин своего стыда и, естественно, утонул; второй прыгал с десятиметровой вышки и упал на воду животом - точно из пушки выстрелили. Живот лопнул, как воздушный шарик, и, чтобы очистить бассейн, пришлось спускать воду. После этого случая скорбноликий майор Шуджа заявился к генералу в кабинет и, извинившись, посоветовал господину главнокомандующему впредь не посещать состязания: господин генерал - живой укор доблестным, стыдливым воинам, оттого и не ладится у них ничего.

- Ты мне лучше скажи, сукин ты сын, отчего это армия в одночасье превратилась в кучу стыдливых баб?!

- Из-за войны, сэр! - честно прогудел из глубин бездонного колодца своего отчаяния Шуджа, видно махнув рукой на дальнейшее продвижение по службе.- Простите, господин генерал, но вы в этой заварушке не были.

Реза, наконец, понял, что у него в армии возобладал дух товарищества, порожденный общим стыдом. Так вот почему в офицерском клубе никто ни разу не предложил выпить вместе даже лимонада! "А я-то думал, что мне просто завидуют!" - отчитал себя Реза и обратился к Шудже: тот, вытянувшись по стойке "смирно", уныло дожидался разноса за свои дерзкие слова.

- Хорошо, майор, что бы вы предложили?

Вопрос ударил внезапно, и от испуга Шуджа не успел слукавить.

- Позволите говорить откровенно, сэр?

- Да. Как мужчина мужчине. И, кроме нас, об этом никто не узнает.

- Тогда, сэр, простите еще раз, но я бы предложил военный переворот. Чтоб армия снова пришла к власти.

Хайдар изумился:

- Что, у вас в городе все подстрекают к измене? Несчастный адъютант поник окончательно.

- Господин генерал спросил, вот я и ответил. Среди молодых офицеров недовольство, военные традиции в городе сильны, а у армии всегда была власть. Каждому ясно, сэр, что эти политиканы из себя представляют. Какой от них толк? Раньше офицерство пользовалось уважением, а теперь его никто в грош не ставит. Думаете, легко с этим смириться?! Простите, сэр.

- Ладно, черт с ним, с переворотом. Забудем. Сейчас положение в армии такое, что с ней пяток бывших любовниц Хараппы шутя справится.

- Так точно, сэр, - поддакнул Шуджа и нежданно-негаданно разревелся. Генерал Хайдар вспомнил, что исполину-майору нет и девятнадцати. Предательски чувствительные слезные железы усиленно заработали, и Хайдар, сострадая адъютанту, пробормотал:

- Ну-ну Никто вас под суд ее отдаст. Учитесь понимать начальство. Прежде чем совершить переворот, давайте-ка выиграем хоть несколько встреч по поло.

- Прекрасно, сэр,- Шуджа уже взял себя в руки.- Я передам спортсменам пожелание господина генерала.

- Что за жизнь! - воскликнул вслух Хайдар, оставшись один.- Чем выше лезешь, тем больше в грязи увязаешь!

Повезло стране, думалось ему, что он, бывалый Резец-мудрец, привык полагаться лишь на самого себя.

Честно говоря, наивысшей заслугой Резы за всю его карьеру было то, что он поднял дух армии. Труднее задачи ему не выпадало, по-моему, даже когда он стал президентом. Так как же ему удалось? Очень просто: он проиграл схватки на борцовском ковре.

На следующее после беседы с Шуджой утро генерал попросил адъютанта выбрать борцов из числа рядовых и из офицерского корпуса - главнокомандующий пожелал померяться с ними силами.

- Я борьбу люблю,- беззастенчиво врал он.- Вот и пора посмотреть, из какого теста наши богатыри-пехлеваны сделаны.

Реза Хайдар боролся со ста одиннадцатью солдатами и всем бесславно проиграл. Победить он и не старался, задача у него была посложнее: проиграть противнику, забывшему, что такое победа; проиграть, создав впечатление, что борется изо всех сил.

- Видишь, сколько пользы это приносит,- говорил он Омар-Хайаму Шакилю, исполнявшему обязанности личного врача генерала во время поединков. Доктор не на шутку тревожился: уж больно много синяков и шишек доставалось его сорокадевятилетнему подопечному.

- Ну, еще б не видеть! - отвечал он, врачуя ссадины и кровоподтеки.- Всякий дурак заметит!

Поражения Резы Хайдара на борцовском ковре обернулись двойной победой. Во-первых, в армии его наконец-то признали за командующего, ведь он как бы побратался со своими бедолагами-солдатами, тоже познав жутчайший стыд: его били по зубам, валили на ковер, выкручивали ноги и чуть не на затылке завязывали узлом; трещали ребра, хрустели вывихнутые руки. Зато возрождалась былая слава героя Ансу. Очищаясь от праха лет недавних, проведенных в безвестности при штабной академии, она заблистала пуще прежнего. Но не только это входило в планы Резы, была у него и вторая задумка, воплощенная с не меньшим успехом по всей стране. То в одном военном городке, то в другом солдаты (как неистовые болельщики, так и участники) воочию убеждались, что они способны чуть ли не в порошок стереть последнего оставшегося в армии настоящего героя войны и мало-помалу начинали вновь верить в свои силы - значит, не такие уж они недотепы (как представлялись себе), раз самого генерала одолеть смогли. Целый год разъезжал главнокомандующий по армейским частям, потом протрубил отбой. Он лишился двух передних зубов, а меньших травм и не сосчитать.

- Больше в этом нет надобности,- сказал он Шудже, извечно унылый образ которого чуть изменился к лучшему, но главное, являл теперь лишь недостаток характера, а не скорбь о проигранной и уже почти забытой войне.

- Передай этим недоноскам,- наказал Реза Шудже,- чтоб отныне побеждали во всех состязаниях, где участвуют, иначе пусть пеняют на себя!

И за этим последовали чередой вдохновляющие успехи армейских спортсменов.

Столь подробно описывал я, как поднимал боевой дух армии ее командующий, для того чтобы подчеркнуть: в тот год у Резы Хайдара не осталось сил ни физических ни душевных для родной дочери Суфии Зинобии, и что творилось с ней по ночам, он не знал.

В новом городе хозяйничали политики и дипломаты, в старом - армия. Новую столицу застроили бетонными коробками - памятниками суетливой и быстротечной жизни. Похожий на земной шар купол мечети уже потрескался, и напрасно пыжились и хорохорились новые дома окрест-не скрыть смертельных ран: кондиционеры не работали, в электропроводке то и дело случались короткие замыкания, к ужасу сантехников, вода для смыва бежала не в унитазы, а в умывальники... О, кладезь мерзости и порока! Весь город этот - предзакатное торжество той ветви современной архитектуры, которая суть не что иное, как запечатленная в бетоне тоска по прошлому, но: увы, это - форма без содержания, будь то здания в мусульманском стиле, но не духе; или арки, столь любимые во времена Великих Моголов, но в таком обилии, что Моголам и не снилось. Своды и арки, исполненные в современном бетоне, огрубились, превратившись в обычные полукруглые и остроконечные дыры в стенах. А еще в новой столице оказалось крупнейшее в мире скопище служб и помещений при аэропорте, будто там устроили свалку из ненужных залов ожидания и таможенного досмотра. И неспроста: демократия в тех краях долго не гостила... Старый же город, в противовес новой столице, жил без шика и блеска, но солидно, как и подобает старику. Широкие обсаженные деревьями улицы, лабиринты базаров, трущобы, надменные особняки бывших правителей-ангрезов. Резиденция главнокомандующего располагалась во дворце, построенном в неоклассическом стиле с каменными портиками, колонны с каннелюрами поддерживали фронтоны в псевдогреческом стиле, украшенные лепниной. У парадного крыльца на каждой ступеньке - кучка ядер. А изумительно-зеленую лужайку сторожила пушка на колесах, называлась она не очень-то убедительно - "Крошка Шептунья". Огромный дворец без труда вместил всех: и Благовесточку с Тальвар уль-Хаком, и Омар-Хайама с Суфией Зинобией, старца Дауда и няньку Шахбану и, разумеется, Резу и Билькис. Так сошлись под одной крышей несхожие судьбы, а заморские греко-римские божества, изваянные в камне на фоне голубого бездонного неба, надменно взирали на семью.

Жизнь не ладилась.

- Мало мне, что ли, этой идиотской армии! - жаловался самому себе Реза в первые после приезда дни.- А тут еще в собственной семье куда ни кинь - одни идиоты!

И впрямь, могло показаться, что обитатели дворца (где сошлись разные эпохи и стили) задались целью обратить брошенные в сердцах слова Резы в истинную правду.

Однажды утром старец Дауд появился в облачении странника, пришедшего в Святую Землю, то есть на нем было лишь две белых тряпицы: одна - на бедрах, другая - небрежно переброшена через плечо. Реза Хайдар волей-неволей начал подумывать: а не поглотила ли окончательно древнего богомольца трясина старческого маразма? Первый провал случился, помнится, в самолете, когда они летели сюда, на север. Как можно мягче заговорил он поначалу со своим давним союзником:

- Дорогой мой, если хотите совершить паломничество, только слово скажите, я все устрою, возьму билет на самолет до Аравии, обо всем позабочусь.

На что святой маразматик лишь ответил:

- Зачем мне самолет, если я уже на священной земле?

И отправился бродить по городу, раскрыв перед собой ладони, точно книгу, бормоча строки из Корана - вроде бы по-арабски, но из-за помрачения рассудка частенько изменяя благородному языку с разными грубыми диалектами. В тисках этого помрачения он вдруг увидел за городом вершины святых гор, а велосипедную фабрику принял за кладбище, где покоилась жена Пророка. И принялся клясть на чем свет стоит горожан - богоотступников и осквернителей веры: мужчины неподобающе одеты, а женщины и вовсе стыд потеряли; святой старец обзывал их блудницами, они же смеялись ему в лицо.

Они видели в нем лишь рехнувшегося старика, который спрашивает дорогу к Каабе, священному камню, бородатого чудака, впавшего в детство, который простирался ниц перед рыбными лавками, почитая их за мекканские святыни, и восклицал: "О, Аллах!" Кончилось тем, что бездыханного старца привезли в резиденцию Хайдара на тележке, запряженной осликом. Оторопелый погонщик сказал, что старик умер со словами: "Вот он! И его засрали!" Дауд добрел-таки до городских окраин, где стоял водоочистительный бак с темным, как грязь, песком. Реза Хайдар тщетно пытался уверить себя, что именно о "грязи" в баке и были последние слова Дауда - причина вроде бы очевидна. Но у самого на душе кошки скребли. Как-никак он был человек глубоко религиозный и причуды святого старца так и не смог объяснить лишь маразмом. Гатта, молитвенная шишка на лбу Резы, очень болела, словно призывая генерала поверить видениям Дауда: вдруг старик и впрямь узрел посреди безбожного города святую Мекку и в его предсмертных словах таится жуткое и таинственное предостережение.

- Он говорил о Каабе, о священном камне,- прерывисто нашептывал Реза самому себе.- Конечно же, о Каабе, старик увидел его перед смертью, и увидел, как святыню бесчестят.

Даже много позже, уже став президентом, Реза Хайдар никак не мог отделаться от этой мысли.

В конце первого года своего гражданского правления Реза Хайдар стал дедушкой. Благовесточка родила прехорошеньких здоровеньких двойняшек-сыновей. Дед-генерал расчувствовался и вконец забыл о Синдбаде Менгале. Ровно через год Благовесточка разродилась уже тройней. Реза Хайдар слегка встревожился и шутливо заметил Тальвар уль-Хаку:

- Ты ж обещал быть примерным зятем, дорогой. Смотри, не перестарайся. Пятерых внуков мне хватит.

Но день в день через год Благовесточка принесла сразу четверых очаровательных девочек. И так они полюбились деду, что он решил больше не ворчать по поводу бесчисленных люлек, сосок-пустышек, пеленок, погремушек, заполонивших дом. Но ровно через год родилась уже пятерня внучек, и Реза Хайдар не утерпел:

- Четырнадцать детишек, и у всех один день рожденья! - как мог строго сказал генерал.- Что это вы задумали? Вы что, не знаете, что у нас перенаселение? Не мешало б вам и меры кое-какие принять!

При этих словах Тальвар уль-Хак подобрался, напрягся, тело, будто под стать неподвижной шее, одеревенело.

- Вот уж, сэр, никак не ожидал от вас таких слов. Ведь вы - человек верующий. Святой Дауд со стыда б сгорел, услышь он, как вы нас на безбожные дела толкаете.

Реза Хайдар устыдился и примолк. А на следующий год дочерино чрево исторгло еще шестерых детишек: поровну мальчиков и девочек. Очевидно, Тальвар уль-Хак, будучи в расцвете мужской красы и силы, не принял к сведению упрек Резы. А в год падения Искандера Хараппы детей насчитывалось двадцать семь, и никто уже не брался сосчитать, сколько мальчиков, сколько девочек.

Госпожа Навеид Тальвар (она же Благовесточка Хайдар) не в силах была сдержать бьющую из нее ключом жизнь и все рожала, рожала. Безжалостный и ненасытный муж, некогда лишившийся радостей спортивных, решил с лихвой восполнить потерю, заполнив дом детьми. Благодаря своим ясновидческим способностям он безошибочно угадывал, какая ночь более всего благоприятствует зачатию. Раз в год он приходил к жене, наказывал ей подготовиться - настало время сеять! Благовесточка и впрямь скоро почувствовала себя полем, некогда плодородной пашней, вконец истощенной неистовым хозяином.

Она поняла, что на этом свете женщине надеяться не на что: родись ты хоть во дворце, хоть в канаве, участь одна - попадешь в кабалу к мужчинам. Самые высокородные и неприступные девушки не минуют мужчин, этих сеятелей новой и не всегда желанной жизни.

Себя Благовесточка давным-давно потеряла, ее раздавило бремя бесчисленных потомков (она уж и имен-то всех не помнила), предоставленных собственной судьбе да целой армии нянек. Плодовитая мать махнула на себя рукой: и думать забыла, длинные ли у нее волосы и можно ли на них сесть; испарилась ее решимость во что бы то ни стало стать красавицей (что и очаровало сначала Гаруна Хараппу, а потом и капитана Тальвара), обнаружилась ее истинная суть - простой и заурядной бабы. Арджуманд Хараппа пристально следила за увяданием давней соперницы - ненависть с годами не убавилась. Она наняла фотографа (того самого, что некогда снимал Дюймовочку Аурангзеб), и тот запечатлевал Благовесточку. А Арджуманд, будто невзначай, показывала слайды Гаруну Хараппе.

- Бедный мой холостячок!-дразнила она его.-Подумать только: ты бы всю жизнь маялся с этой глупой клушкой, не найди она себе кого получше.

Жаркий полуденный ветер не долетает до севера, но порой Билькис хваталась то за шкаф, то за стол-опасалась, как бы их не унесло. Она бродила по коридорам своего нового роскошного дома, что-то бормотала себе под нос. Но однажды заговорила громче, и Реза Хайдар услышал.

- Как ракета взлетает к звездам? - невнятно обратилась она к самой себе.- От земли оторваться нелегко. Пока ракета поднимается, ступень за ступенью от нее отпадает. А уж до неба долетит - один нос останется, и земное притяжение ему нипочем.

- И что тебе только в голову лезет! - нахмурившись, заметил Реза. Хоть и притворился он, что не понял жену, хоть и намекал Омар-Хайаму, что мысли у Билькис блуждают совершенно неприкаянно, как и она сама,- все же смысл ее слов очевиден: по ее предсказанию он вознесся высоко, выше некуда, но пока поднимался, один за другим отпадали от него люди, точно использованные ступени - от ракеты, стремящейся к звездам, к звездам на погонах: Дауд, Благовесточка, сама Билькис. "А чего мне, собственно, стыдиться? - утешал он себя.- Ничего дурного я им не сделал".

Судьба не баловала Билькис: вот золотой рыцарь на коне махнул ей напоследок вымпелом, вот поглотил ее огненный вихрь; убили небезызвестного ей киношника; она не сумела родить сына и, значит, сохранить мужнину любовь; заболела старшая дочь, учинила "индюшачий погром", а младшая опозорилась со свадьбой. Но самое страшное поджидало здесь, в этом дворце - о таком сызмальства мечтала принцесса Билькис. Увы, он тоже не принес счастья, жизнь не налаживалась, все шло прахом. Величие ее оказалось пустым, и это сознание непомерно давило. Вконец же сломило Билькис созерцание любимой доченьки Благовесточки - та чахла на глазах под спудом непомерного потомства, и нечем ее утешить.

Как-то утром Билькис на глазах у домочадцев и слуг закуталась в черное покрывало, опустила плотную чадру, хотя и не думала выходить из дома. Реза Хайдар спросил, что бы это значило, на что она, пожав плечами, ответила, что "слишком жарко, хочется шторы опустить". К тому времени изъяснялась она преимущественно иносказательно, шепча то о шторах и занавесах, то об океанах, то о ракетах. Вскорости все привыкли и к этим образам, и к этой чадре загадочности - ведь у каждого свои заботы. Так и бродила призраком по коридорам дворца Билькис, словно пыталась отыскать что-то давно потерянное, может, свою суть, от которой осталась почти бесплотная тень. Реза Хайдар велел не выпускать жену на улицу... и жизнь пошла своим чередом, с домашними делами управлялись слуги, а хозяйка резиденции главнокомандующего все больше и больше обращалась в мираж, в бесплотный шепоток, в зачадренную молву.

Изредка звонила Рани Хараппа. Билькис когда подходила к телефону, а когда и нет. Говорила так тихо и неразборчиво, что Рани не понимала слов, лишь по тону чувствовала, что подруга на что-то крепко досадует. Может, на нее, на Рани. Как знать, вдруг у без пяти минут уволенной в запас генеральской жены набралось достаточно гордости и она возроптала против Искандера Хараппы, мужниного благодетеля. Однажды она четко и громко заявила подруге:

- Твой муж, Рани, успокоится лишь тогда, когда мой Реза будет валяться у него в ногах и целовать ему сапоги.

На всю жизнь запомнился генералу Хайдару визит к Искандеру Хараппе: он хотел поговорить с премьер-министром о военном бюджете, но за свое рвение удостоился лишь пощечины.

- Отпускаемые нам средства ниже приемлемого уровня,- пожаловался Реза.

К его изумлению, Искандер так сильно хлопнул ладонью по столу, что подпрыгнул чернильный прибор, ручки повыскакивали из гнезд, а по углам заметались тревожные тени, поглотившие крик премьер-министра.

- Для кого приемлемого? Хватит, с диктатом армии покончено! Крепко это запомни! Отпустим вам на год горсть медяков - значит, хватит с вас. Заруби это на носу и пшел вон!

- Быстро же ты забываешь друзей, Искандер, - не повышая голоса, заметил Реза.

- У премьер-министров нет друзей! - отрезал Хараппа.- Есть только временные союзники, и связывает нас взаимная выгода.

- Значит, ты потерял все человеческое,- сказал ему Реза и задумчиво добавил: - Человек, верующий в Бога, должен верить и в людей.

Искандер Хараппа так и взвился:

- Смотри генерал, я тебя с помойки вытащил, могу и обратно на помойку выбросить.

Тут он выскочил из-за стола, подбежал к Резе и, брызгая слюной на генеральские щеки, завопил пуще прежнего.

- Да простит тебя Всевышний, - пробормотал Реза,-только не забывай: мы тебе не прислуга.

В эту-то минуту Искандер и ударил его по заплеванной щеке. Реза не ответил тем же, лишь тихо проговорил:

- Следы от таких пощечин не скоро сходят.

Много лет спустя Рани Хараппа подтвердила его слова, увековечив пылаюший след от пятерни на шали.

В это время Искандер Хараппа уже давно покоился в могиле, а его непреклонная, как штык, дочь вместе с матерью сидела под домашним арестом. Реза Хайдар как кошмарный сон вспоминал и пощечину, и все те годы, когда Искандер издевался над ним. Арджуманд оказалась еще хуже: она раз взглянула на генерала с такой неприкрытой ненавистью, что тот понял- девушка на все способна Однажды Искандер послал ее вместо главнокомандующего принимать ежегодный военный парад. Тем самым он хотел унизить военный люд, ведь им пришлось бы отдавать честь женщине! Более того: женщине, далекой от каких-либо государственных должностей! Реза тогда оплошал, он попытался поделиться с Коваными Трусами своими заботами.

- Похоже, сама история развела наши семьи,- посетовал он,- и мы сейчас в ссоре, но не забывайте, Арджуманд, мы ведь не чужие. У нас общие корни.

- Знаю,-бросила она, смерив его презрительным взглядом,-кажется, моя мать доводится вам двоюродной сестрой.

А как там Суфия Зинобия?

Она вышла замуж, но не стала женой. В первую брачную ночь в Карачи Омар-Хайам (согласно условиям договора) не имел права никуда увозить свою супругу. Его проводили в спальню с узкой кроватью, но без Суфии Зинобии. Проводила его айя Шахбану, она остановилась на пороге и застыла, точно окаменела.

- Господин доктор,- наконец заговорила она,- скажите, что вы собираетесь делать?

Столь вопиющее нарушение этикета отношений слуги и хозяина вызвано было неуемной заботой няни о Суфие Зинобии. Омар понял и не рассердился.

- Не волнуйся, - успокоил он девушку. - Я знаю, что жена недоразвита. И не собираюсь принуждать ее, настаивать на своих правах мужа.

Шахбану кивнула:

- Ну, тогда ладно. А долго ли вы сможете так терпеть? Ведь мужчины тоже живые люди.

- Буду терпеть, покуда жена сама меня не захочет.- Омар-Хайам начинал сердиться.- Не дикарь же я, в самом деле.

(Впрочем, однажды, как мы помним, он уподобился волчьему выкормышу.)

Уже уходя, Шахбану твердо сказала:

- Запомните, если у вас терпение лопнет и вы что-нибудь сделаете, я вас убью.

Ко времени переезда на север стало очевидно, что Омар-Хайам, как и Искандер Хараппа, круто изменил своим привычкам (хотя и по иным причинам). Никаких больше попоек и гулянок. Реза Хайдар и не потерпел бы зятя-повесу. Преображенный, "северный" Омар-Хайам жил неприхотливо, целиком посвятив себя работе. По четырнадцать часов в сутки находился он в больнице, исключая лишь те дни, когда сопровождал генерала Хайдара на борцовские поединки. В резиденции главнокомандующего он появлялся, лишь чтобы перекусить и соснуть. Несмотря на то что его новорожденные добродетели - трезвость и воздержание - были, что называется, налицо, Шахбану зорко следила за каждым его шагом. Ее подозрения вызывали еще и омаровы телеса - все более и более обильные. И когда он однажды шутливо похвастал:

- Ну как, Шахбану, я хорошо себя веду? Она без улыбки ответила:

- Омар-сахиб, я вижу, вы все больше и больше раздуваетесь, а едите мало, значит, это не из-за еды. Вот я и думаю, что не сегодня завтра у вас либо терпение лопнет, либо живот. До чего ж трудно мужчинам! - с искренним сочувствием во взгляде заключила она.

В ту же ночь она постучала в дверь его спальни. Омар-Хайам, тяжело дыша, сполз с постели и пошлепал к двери, поглаживая себя по груди. Открыл дверь и увидел худышку-айю с распущенными волосамы, со свечой в руках, в одной полотняной сорочке.

- Ты что, с ума сошла? - изумился Омар-Хайам. Оттолкнув его, она прошла в комнату и села на постель.

- Я не хочу никого убивать,- бесстрастно сказала она,- лучше уж я сама на все соглашусь.

- Крепко ж ты хозяйку любишь! - воскликнул Омар.

- Больше, чем вас,- совсем необидно сказала она и проворно скинула рубашку.

Некоторое время спустя Омар заговорил снова:

- Я уже старый. Мне и двух-то раз много, не то что трех. Может, ты все же решила меня убить и выбрала самый простой путь?

- Какой же он простой, Омар-сахиб? Да и не такой уж вы старик. Она приходила с той поры почти каждую ночь, кроме тех, когда

боялась забеременеть. Омар-Хайам, лежа в объятиях, увы, не Шахбану, а своей добровольной бессонницы, вспоминал тело айи-жилистое и верткое,- удивлялся превратности судьбы, связавшей его брачными узами с одной женщиной, а подарившей в жены другую. Скоро он заметил, что худеет. Килограмм за килограммом терял он, и ко времени искандерова свержения он обрел нормальные пропорции (худым, конечно, ему не стать во веки веков), все костюмы болтались на нем как на вешалке. Даже в этом у него сходство с Искандером Хараппой, ведь тот тоже изрядно потерял в весе, но по другой причине. Вот в причинах-то они и разнились. Итак, под чарами огнепоклонницы-няньки Омар наконец "усох" до обычных человеческих размеров.

- Конечно, до героя фильма мне далеко,- делился он с зеркалом,- но и на героя мультфильма я уже не похож.

Омар-Хайам и Шахбану. Наш окраинный герой и девушка, тенью следовавшая за ним. В итоге его собственная тень изрядно сократилась.

А как там Суфия Зинобия?

...крепко закрывает глаза, давит на них пальцами, надеясь заснуть, но сон не идет. Чувствует на своем лице колючий взгляд Шахбану. Айя лежит на циновке, тоже не спит, следит за хозяйкой. Но вот Суфия Зинобия сдается, опускает руки, расслабляет тело - не спится так хоть спокойно полежать. Странно, стоит ей притвориться, что спит, и все вокруг довольны. Сейчас она изображает сон по привычке, у нее богатый опыт: вот уже дышит редко и ровно, вот в точно угаданный момент поворачивается, вот под опущенными веками забегали глаза - значит, ей будто бы снятся сны. Она слышит, как тихо поднимается с циновки Шахбану, выскальзывает из комнаты, крадется по коридору, стучит. Бессонница обостряет слух. Скрипят кроватные пружины, страстно вздыхает и покряхтывает он, скупо постанывает она. В омаровой спальне происходит то, чем люди занимаются по ночам. Мать рассказывала об океане и рыбе. Перед глазами Суфии волнами накатывает огнепоклонница-нянька, вот она заполняет всю комнату. Шахбану - океан, соленый, необъятный. Рядом - Омар, вот у него вырастают плавники, жабры, он покрывается чешуей и плывет в океан. Интересно, а как все потом, когда опять каждый в себя превращается - куда они всю воду девают и всю морскую живность, где сами сушатся?

Однажды утром она забралась в мужнину спальню - он уехал в больницу, а Шахбану отправилась с прачкой считать грязное белье. Суфия ощупала простыни на постели, но обнаружила лишь сырые пятна. А ведь океан должен оставить и иные следы. Она облазила по полу всю комнату в поисках морских звезд, водорослей, но ничего не нашла. Вот загадка!

Ей нравится, когда хоть изредка ее оставляют одну и можно наиграться своими мыслями и видениями, точно любимыми игрушками. На людях она не решается играть - вдруг отберут игрушки или сломают. Взрослые повсюду такие грубые, они вроде бы нечаянно, а ломают. У нее игрушки все тонкие, хрупкие. Одна из самых любимых мыслей-игрушек - память о том, как отец брал ее на руки. Обнимал, улыбался, плакал радостными слезами. И что-то говорил, говорил - слов она не понимала, но слушать приятно. Снова и снова смакует она это воспоминание - так малыш перед сном готов шесть раз подряд слушать одну и ту же сказку. С настоящими игрушками так не поиграешь. Иные случаи не повторяются, их нужно сразу же, спервоначалу ухватить и упрятать в потайной уголок памяти. А иные- даже и не случаи, а, скорее, желания. Например, лишь в воображении Суфии живет такая картинка: она вместе с мамой прыгает через скакалку. Билькис крутит все быстрее, и вот уже мать и дочь слились воедино в веревочном круге. Ох, как устает Суфия Зинобия, думая о скакалке. Точнее, утомляют не прыжки, а напрягшееся воображение: нелегко измыслить то, чего не было и в помине. Почему же в придумки играть труднее, чем в воспоминания? Почему их так трудно повторять?

Чуть не каждый день к ней приходит учительница, и Суфие это нравится. Учительница всегда приносит новое, Суфия запоминает и откладывает кое-что в памяти. Вот новая игрушка, она круглая и вертится, называется - "мир", постучишь по нему - похоже, пустой. А еще он бывает распялен на книжных страницах. Суфия знает, что на самом деле мир куда больше, чем его рисуют, но рисунки все равно плохие - ни на одном она не нашла себя. А ведь с увеличительным стеклом искала! Нет, у нее в голове мир куда лучше - там она увидит всякого, кого только захочет: Омара, Шахбану, Билькис, Резу. Махнет им рукой, и маленькие, точно муравьишки, родные замашут в ответ. Суфия Зинобия умеет и писать. Отложились у нее в потайном уголке разума любимые буквы: "шин" - точно ухабистая дорога; "лям" - как хоккейная клюшка; "мим" - похожая на задаваку-индюшку. И раз за разом вызывает она замысловатые мысленные узоры.

Пора закрывать свой тайничок с добром, чтоб не прокрались туда другие мысли и воспоминания - о ненавистном.

Она видит себя в окружении мертвых птиц. Кто подсунул эту картинку?!

Вот еще: Суфия вцепилась в кого-то зубами.

Иной раз страшное видение вертится и вертится перед глазами, как заигранная пластинка, повторяет одно и то же. И так трудно прогнать его, сменить на отцову улыбку или скакалку. Суфия Зинобия знает, что болела; может, страшные игрушки остались еще с той поры?

А есть и такие, которые неизвестно откуда взялись. Они напоминают о себе бессонными ночами: девушке видятся жуткие фигуры - хоть кричи от страха - какие-то места, люди, подвешенные под стрехой вниз головой. Наверное, она сама виновата в том, что такие мысли и видения забираются к ней в голову. Будь она хорошей, все дурное прошло бы стороной. Отчего ж она такая плохая? Откуда берется в ней злоба и мрак? Беспокойно ворочается она в постели, а из недр ее воображения являются страшные, незнакомые фигуры.

Часто она думает о муже. Она знает, что такое муж. Ее отец - муж, и Тальвар уль-Хак - тоже. Теперь вот и у нее появился. Что ж это такое: замужество? Для чего они, эти мужья? Себя она и сама в силах обслужить, кое в чем Шахбану поможет. И зачем-то вдобавок муж? Вот новая загадка.

Еще до свадьбы она спрашивала об этом Шахбану, и ответ крепко ей запомнился. Она извлекает из памяти и эту картинку-игрушку, вновь и вновь вслушивается в нянькин голос:

- От мужей у нас деньги и дети. Денег, биби, у вас предостаточно, а о детях и помышлять не стоит.

Сколько бы раз ни слышала Суфия эти слова, смысла ей не понять. Если денег предостаточно, тогда зачем ей муж? И почему "о детях и помышлять не стоит"?

- Просто поверьте на слово,- отвечает айя.

- Но почему?

- Да будет вам! Потому что потому, и кончается на "у".

Вот вечно она так, ничего толком не объяснит. А ведь ЗАМУЖЕСТВО - дело важное. И вот у нее есть муж. Всякий знает, для чего он, всякий - кроме нее. И в этом она, глупая, виновата.

Самое приятное событие в последнее время - рождение племянников. Суфия играет с ними часто-часто. Приятно смотреть, как они ползают, падают, пищат: приятно чувствовать себя взрослее. Она прыгает перед ними через скакалку, а детишки таращат изумленные глазенки. Когда сон не идет, Суфия Зинобия обычно извлекает малышей из недр памяти. Благовесточка с детьми не играет. Почему? Даже спрашивать бесполезно. Если б играла...

- Если бы да кабы, во рту росли бобы.

И заходятся от смеха малыши перед мысленным взором Суфии.

Но вот снова наползают мрачные тени: у нее есть муж, а от мужа- дети, но ей о детях и помышлять не стоит, значит, она не такая, как все. И делается не по себе. Будто жаром обдает, всю-всю, от пяток до ушей. Так же она и краснеет. Только сейчас хоть и покалывает все тело, хоть и горят щеки, но краснеет лишь ее душа. Необычно, непонятно. И от этого душа пристыжается еще пуще. Порой Суфие приходит мысль: "Я изменяюсь, превращаюсь во что-то другое".

Но когда эти слова проникают в ум, девушка их не понимает. Во что это другое она может превратиться? Плохие, злые слова, от них острая боль внутри лишь возгорается. Прочь! Прочь! Прочь!

Сейчас в другой комнате происходит то, что обычно делают по ночам жены со своими мужьями. Вместо нее, Суфии, там Шахбану. Терпеть не могу рыбу! Муж не приходит к ней по ночам. Суфие это очень неприятно, как неприятно и другое - сама игра в океан и рыбу, вскрики и стоны, влажные вонючие простыни. Какая гадость! Но она - ЖЕНА. И у нее есть муж. Ох, не под силу ей в этом разобраться! То, что делает муж,- ужасно; то, что он ничего не делает с ней,- тоже ужасно. Суфия давит на веки пальцами, и перед глазами начинают мелькать малыши-племянники. Океана больше нет, но ей все равно кажется, что она тонет. Ее начинает мутить. Снова океан. Она чувствует прибой, а где-то глубоко-глубоко шевелится ЗВЕРЬ.

Не первый год в стране пропадают дети. Из бедных городских кварталов и трущоб. И домыслов всегда предостаточно. То - будто бы их силком увозят к Персидскому заливу, а оттуда переправляют в Саудовскую Аравию как дешевую рабочую силу или для изощренных (страшно даже сказать - каких) утех тамошних князьков и эмиров. То - будто бы это дело рук родителей-детоубийц, которым нужно избавиться от лишних ртов. Тайну эту так и не раскрыли. Не выявили никаких подпольных работорговцев, никого не арестовали. Пришлось примириться с печальной действительностью: дети просто пропадали, исчезали средь бела дня, как сквозь землю проваливались. Раз - и нет!

Потом стали находить обезглавленные тела. В тот год проходили всеобщие выборы. Уже шесть лет власть находилась в руках Искандера Хараппы и Народного фронта. И удерживать ее становилось все труднее. На этот раз противники Хараппы объединились, оппозиция решила дать бой. Критиковали экономическую программу правительства, называли его "безбожным", приписывали ему самовозвеличивание, намекали на коррупцию. Бытовало мнение, что Народный фронт потерпит поражение во всех приграничных избирательных округах - как на северо-западе, так и в местности, где располагался городок К. Потеряют они много депутатских мест и в городах. Так что умы людей были заняты перипетиями политической борьбы, и никого не взволновала смерть нескольких нищих.

Было их четверо: угловатые мальчишки-подростки. Головы буквально сорваны с плеч какой-то огромной силой. На старых, выношенных штанах - следы спермы. Нашли тела на свалке в трущобах. Похоже, умерли все четверо почти одновременно. Головы так и не отыскались.

Предвыборная лихорадка достигла предела. Поэтому газеты почти не писали об убийствах. Не сообщали о них и по радио. Поползли было слухи, но быстро угомонились. Мало ли что может случиться в трущобах!

А случилось вот что.

"Женщина в чадре" - рассказ-кошмар. Тальвар уль-Хак возвращался на самолете в столицу из города К. И в дороге ему привиделось нечто любопытное. В те дни глава Федеральной службы безопасности очень много работал и мало спал, проводя почти все время в разъездах по стране. Близились выборы, а Тальвар уль-Хак входил в узкий круг доверенных Искандера Хараппы; предаст премьер-министра он немного позже. Итак, дел у него было по горло: Искандер, чтобы во всем хоть чуть-чуть упредить соперников, доверил службе безопасности выявлять их планы, насаждать в их штаб доносчиков, ставить палки в колеса оппозиции, под любым предлогом сажать ее лидеров за решетку. Вот какими государственными делами была занята голова Тальвар уль-Хака, меж тем как некогда свернутая шея его вдруг отозвалась резкой болью. Тальвар лишь стиснул зубы и продолжал внимательнейше изучать фотографии, запечатлевшие некоторых политиков-сепаратистов в постели с красивыми юношами - испытанными сотрудниками госбезопасности, трудящимися на благо родины. Тут-то и настигло Тальвар уль-Хака видение - пришлось оторваться от дел. Показалось ему, что он не в самолете, а в резиденции Резы Хайдара, невидимкой притаился во тьме коридора. Ночь. По коридору движется Билькис Хайдар, закутанная, как всегда, в черное, до пят, покрывало. Она проходит мимо, не замечая его, и - о ужас! - покрывало у нее насквозь мокрое, с него капает что-то густое, темное - но только не вода. Это кровь. В неосвещенном коридоре за Билькис тянется черный ручеек.

Исчезло видение. Тальвар уль-Хак вернулся домой, проверил, все ли в порядке в семье Хайдар. Билькис не покидала дом, все в добром здравии, поэтому видение скоро забылось за рабочей суетой. Позже он признался генералу Резе Хайдару:

- Моя промашка. Мне б сразу смекнуть, что к чему, а голова другим была занята.

На следующий день после возвращения из К. Тальвар уль-Хак узнал о четырех обезглавленных телах, узнал по чистой случайности: в столовой двое его сотрудников злословили: нельзя ли свалить вину за убийства на гомосексуалистов - лидеров оппозиции. Услышав такое, Тальвар уль-Хак похолодел и выругал себя: "Идиот! Неспроста же шея болела!"

Немедля он отправился в генеральный штаб, вызвал Резу и предложил прогуляться по саду, чтобы беседу не подслушали. Хайдара предложение зятя озадачило, но он согласился.

Как только они оказались в знойном полуденном мареве, Тальвар тут же рассказал о своем видении; смущала его только фигура женщины - Билькис явно крупнее. Припомнил он и что шла она неуверенно и нетвердо.

- Простите, но сдается мне, что Суфия Зинобия снова стала разгуливать во сне,- предположил он.

Способности ясновидца никогда не оспаривались, и Реза Хайдар зачарованно слушал, не прерывая Тальвара. А тот пошел еще дальше в своих домыслах: дескать, случись Суфию Зинобию показать гинекологу, он наверняка засвидетельствует, что она уже не девственница. Весьма любопытно, ведь всем известно, что муж с ней не спал.

- Извините за откровенность, сэр, но, по-моему, она отдалась тем четверым молокососам, а потом открутила им головы.

Реза Хайдар живо представил, как его убогая дочь уступает групповому домогательству, потом в отместку рвет на части своих недавних любовников... и ему сделалось дурно.

- Поймите меня правильно, сэр,- уважительно приговаривал Тальвар уль-Хак,- я не намерен давать делу ход, если не получу от вас соответствующих указаний. Все можно решить в кругу семьи.

- Кто бы подумал! - Голос Резы доносился словно издалека, едва-едва слышно.- Сначала индюшки, потом этот случай на свадьбе, но потом-то, уж сколько лет - и все тихо-спокойно. Я уж решил: наши заботы позади. Думал, рано или поздно все образуется. Дурак я, дурак! Только себя обманывал! - Он надолго замолчал, потом заговорил вновь: - Ну, теперь мне конец. Крышка. Капут. Хана.

- Такое недопустимо, сэр,- вмешался Тальвар.- Вы нужны армии.

- Добрый ты малый,- прошелестел Реза и надолго замолк. Зять смущенно кашлянул и спросил:

- Как прикажете представить дело, сэр? Генерал Хайдар встрепенулся:

- Какое дело? О чем ты? Нет никакого дела! Ведь улик нет! Лишь домыслы да мистика! Я их и слушать не стану! Да и можно ли на одних догадках строить обвинение? Нет, дорогой мой, меня на мякине не проведешь! И время лучше не трать!

- Слушаюсь, сэр! - И Тальвар встал перед генералом навытяжку. А у того в глазах блеснули слезы, и он обнял затянутого в портупею молодого офицера.

- Ты хорошо меня понял, мой мальчик? Обо всем молчок!

Шевелится в океанских глубинах морское чудовище. Растет Зверюга, питаясь людскими чувствами: неполноценности, вины, стыда. Все ближе и ближе он к поверхности. И светят глаза Зверя, точно маяки, и зазывают они бессонные души, и погружают их в лунатическое забытье. И явь превращается в сон, девушка - в дьяволицу. А время работает на Зверя. Птицами летят мимо годы. Растет девушка, наливается душа ее чувствами, значит, все больше пищи Зверю... К двадцати восьми годам Суфия Зинобия достигла умственного развития девятилетней девочки и уже смекнула, в чем дело, когда "за аморальное поведение" уволили забеременевшую Шахбану. Суфие вспомнились и ночные шорохи, и стоны, и вскрики Шахбану. Как ни остерегалась айя, все ж понесла. Видно, неправильно посчитала дни. Ушла она без слов, не пытаясь оправдаться или свалить вину на другого. Омар-Хайам, однако, не забывал о ней: заплатил за аборт, поддерживал ее и потом, так что она не голодала. Впрочем, разве можно деньгами искупить содеянное зло?

Недвижно лежит в постели Суфия Зинобия. Старается вызвать все самые приятные видения: малышей, отцову улыбку. Но совсем другое застит ее мысленный взор - то, что делают мужья с женами. Ее муж не дал ребенка ей, а дал Шахбану. А ей, Суфие, и стыдно и больно. Ведь Шахбану любила ее. А муж? Можно ли винить его, женатого, но без жены? А она день за днем, ночь за ночью - одна в пустой комнате. Но в ней зреет какая-то сила, какая-то волна, что вот-вот накатит, захлестнет, унесет... А может, страшит не сама волна, а то, что она принесет - жуткий, рыкающий Зверь, неистово рвущийся нести беду и раздор... Больше Суфия ничего не знает, ничего не помнит - Зверь вырвался из морской пучины на волю.

И мучительная, без сна явь превращается в страшный сон. Чудовище - суть воплощенный стыд - поднимается с постели, выходит из комнаты, ведь караульщицы-айи больше нет. Откуда-то появляется черное покрывало (чего только не сыскать в этом печальном доме), открывается дверь на улицу. Как некогда застыли зачарованные ее взглядом индюшки, так теперь - охрана.

Часовые превращаются в статуи. Потом, очнувшись, они ни о чем и не вспомнят. Идет по ночным улицам Стыд. Под страшным взором цепенеют четверо пареньков в трущобах - их словно опаляет огненный ветер из-под чадры. Они покорно идут за женщиной на свалку, к своей гибели, как крысы за дудочником. Словно роботы - во всепоглощающее пламя за темной чадрой. Она ложится. И то, от чего избавила ее Шахбану, наконец-то происходит и с Суфией. Четверо мужей подле нее. Один за другим. Но вот руки ее смыкаются на шее первого. Остальные безропотно ждут. Высоко в поднебесье летят оторванные головы, не видно, как они падают на землю, Она встает, идет домой. И засыпает. Затихает Зверь.

Генерал Реза Хайдар лично обыскал комнату дочери. Он нашел покрывало. На нем коркой засохла кровь. Генерал завернул находку в газету и сжег. Собрал пепел, сел в машину и развеял его на полном ходу из окошка.

В тот день были выборы и костров жглось немало.

Глава одиннадцатая.

Монолог висельника

За полминуты до того, как дом Председателя Искандера Хараппы (в новой столице с обилием ненужных авиаслужб) окружили армейские джипы, у него разболелись зубы. Его дочь Арджуманд бросила фразу, показавшуюся суеверному Искандеру вызовом судьбе, а у него в таких случаях неизменно начинали болеть почерневшие от бетеля зубы. Особенно туго приходилось за полночь, когда страхи куда сильнее, чем днем. А сказала Арджуманд всего-то, что "оппозиция, похоже, выдохлась", но отец не на шутку встревожился. До этого он благодушно размышлял о белой пантере, якобы объявившейся в сорока милях от города Багирагали, на лесистых склонах гор. Вернувшись мыслью из зловещих дебрей, он выговорил дочери:

- Ты беспечностью точно грязью поросла. Выкупать бы тебя в водохранилище за дамбой.

И сразу же у него заболели зубы, так сильно никогда еще не мучили. Неожиданно для самого себя он вдруг подумал вслух:

- Сейчас я выкурю предпоследнюю сигару в жизни!

Едва он произнес эти пророческие слова, как заявился незваный гость - армейский офицер, более унылого лица на всем белом свете не сыскать. То был полковник Шуджа, последние шесть лет состоявший адъютантом генерала Резы Хайдара. Полковник козырнул и известил премьер-министра о военном перевороте в стране.

- Простите, сэр, но вам придется проследовать за мной в Багирагали, в тамошний дом отдыха.

Искандер Хараппа сообразил, что неспроста ему думалось о белой пантере, да только вот не понял он вовремя, к чему это. Он усмехнулся своей недальновидности.

- Видишь, Арджуманд,- обратился он к дочери,- меня отдадут на растерзание белой пантере.- И, повернувшись к Шудже, поинтересовался, от кого исходит приказ.

- От главы Чрезвычайного переходного комитета - от генерала Резы Хайдара, с вашего позволения, сэр,- отвечал полковник.

- Взгляни-ка мне на спину,- обратился Искандер к дочери,- видишь, нож торчит? То нож труса и предателя.

А через полчаса телефонный звонок прервал кошмарный сон начальника генерального штаба генерала Сальмана Туглака; ему снилось позорное поражение в недавней войне, причем действие происходило замедленно и тягуче.

Генерал Туглак был единственным из высоких чинов при президенте Пуделе, кого не коснулась перестройка высших этажей военного ведомства, затеянная Искандером Хараппой. Разбуженный генерал, находясь под впечатлением сна, в отчаянии проревел в телефонную трубку:

- Что случилось? Мы уже сдались?

- Да нет, мы победили,- донесся до него несколько смущенный голос Резы Хайдара.

Не меньше смешался и генерал Туглак:

- Да где, где победили-то?

- Как! Разве вас не известили? - ужаснулся Реза. И, заикаясь, принялся докладывать - как-никак начальник генштаба выше по должности, и если он не прикажет флоту и авиации поддержать сухопутные войска, то дело может обернуться худо. Но благодаря прерывистой, малопонятной речи Резы Хайдара и медленно отходящей дремоте генерала Туглака понадобилось минут пять, чтобы до начальника генштаба дошло, какие события свершились ночью.

- Так-так. Ну и что дальше? - сказал, наконец, генерал. Хайдар уже перестал заикаться, но все еще говорил осторожно.

- Простите, генерал,- избрал он выжидательную тактику,- хотелось бы знать ваше мнение.

- Какого черта! - взорвался Туглак.- Что вы собираетесь делать?

Наступила пауза. Реза Хайдар прикинул и решил, что все в порядке. И смиренно проговорил:

- Дорогой Туглак, ну вам же и карты в руки, у вас опыт, вам случалось и чрезвычайное положение вводить...

- Договаривай! - скомандовал Туглак.

- ...по правде говоря, сэр, мы надеялись, что вы нам поможете.

- Сопляки, беретесь за дело, а ни шиша не смыслите,- не скрывая радости, пробормотал бывалый вояка.- Ишь, правительство свергаете, а небось, ружья от палки не отличите.

Оппозиция так и не признала результатов выборов. В толпах на городских площадях кричали о подлоге, продажности, случались и поджоги, и погромы, и забастовки. Разгоняя демонстрации, армия применила оружие. Молодые офицеры тоже высказывали мятежные взгляды, но до поры их заглушали ружейные залпы. И вот Арджуманд Хараппа раздразнила-таки судьбу.

Говорили, что Реза Хайдар не сразу согласился выступить против правительства. Но соратники предложили ему выбор: или он сместит Хараппу, или сам будет смещен вместе с премьер-министром. Впоследствии президент Хайдар это отрицал:

- Я из тех, кто не станет сидеть сложа руки, раз кругом неладно.

Наутро после переворота он выступил по национальному телевидению. Он стоял на коленях на коврике и молился, читая из Корана. Потом обратился к народу, и впервые прозвучали столь знаменитые впоследствии слова: операция "Судья".

- Поймите,- убеждал Реза,- армия хочет быть лишь справедливым, бесстрастным судьей. И не более того.

А где во время речи находилась правая рука генерала? На чем покоилась его ладонь, когда он клялся, что в течение трех месяцев проведет всеобщие выборы? Что за книга в коже и шелке служила залогом того, что все политические партии, включая Народный фронт и его "неустрашимого вождя, великого политика" Искандера Хараппу, получат право участвовать в повторных выборах?

- Я простой солдат,- провозглашал Реза Хайдар,- но безобразие и беззаконие нужно прекратить.

Телевизионная камера, вглядевшись в его лицо с гаттой на лбу, скользнула ниже, и народ увидел, что правая рука генерала лежит на Священном Писании.

Так Реза Хайдар, выдвиженец Хараппы, стал его палачом. Он нарушил священную клятву, хотя слыл человеком боголюбивым. А все, что он делал в дальнейшем, возможно, объяснялось лишь одним - желанием очистить от грязи свое имя перед Всевышним.

Так все и началось. Арджуманд Хараппу отправили к Рани, в Мохенджо. А вот Гаруна Хараппу арестовать не удалось. Либо он бежал из страны, либо затаился. Как бы там ни было, в первые дни переворота считалось, что бояться ему нечего.

- Глупый мальчишка! Неужто он думает, что я ему яйца оторву за то, что он сплоховал - мою дочь упустил! - шутливо говорил Реза генералу Туглаку.

Председателя Искандера Хараппу содержали в приличных условиях в правительственном доме отдыха в Багирагали. Разумеется, пантера его там не растерзала. Ему разрешили пользоваться телефоном- правда, лишь отвечать на звонки. Западные журналисты разузнали номер телефона, и Искандер подолгу давал велеречивые интервью заморским репортерам. Он обстоятельнейше расписывал вину своего главного врага: ставил под сомнение боголюбие Резы, его моральные устои, мужскую потенцию, его отцовство (относительно младшей дочери). Реза терпел все нападки.

- Иски всегда заводился с пол-оборота. Конечно, сейчас ему обидно. Да и я б на его месте досадовал. И потом: стоит ли верить всему, что пишут газетчики-христиане?

- Допустим, сэр, вы проведете выборы и Хараппа победит; простите, конечно, но что б он тогда с вами сделал? - набравшись смелости, спросил полковник Шуджа, и лицо у него сделалось самым что ни на есть прегорестным - такого Реза, пожалуй, и не видывал. Вопросу он удивился.

- Что значит "сделал бы"?! Мне?! Его старому другу, родственнику! Что я его - пытал? Или в тюрьму бросил? Почему ж он стал бы со мной что-нибудь делать?

- Да у них, сэр, в семье все бандиты. Вам всякий скажет. В роду Хараппы все мстительные. Сколько людей погубили. Простите, сэр.

И с того дня чело Резы Хайдара с богомольной шишкой отяготилось раздумчивыми морщинами. Два дня спустя он объявил своему адъютанту:

- Сейчас же едем к этому типу и разберемся во всем на месте. Потом полковник Шуджа поклянется: дескать, до встречи Резы

с Искандером генерал Хайдар и не подумывал о президентском кресле. А когда его спрашивали, неизменно отвечал:

- Глупый человек Хараппа. Сам себе приговор подписал.

Шуджа повез Резу Хайдара в Багирагали. Штабной лимузин катил по горным дорогам. А в воздухе пахло сосной, веяло красотой - дрогнут самые заскорузлые сердца, вознадеются самые разуверившиеся. В одном из домиков Багирагали и состоялась роковая беседа Искандера Хараппы с Резой Хайдаром. Адъютант ждал генерала в прихожей.

Сбылось пророчество Хараппы о "предпоследней сигаре". В доме отдыха было предостаточно и кондиционеров, и хрустальных бокалов, и ширазских ковров, и прочей роскошной утвари, но ни одной пепельницы Хараппа не нашел. А когда он попросил охранников привезти из дома ящичек любимых гаванских сигар, ему вежливо отказали. Он тосковал по куреву, буквально сходил без него с ума. Его уже не радовала ни удобная постель, ни вкусная пища. Было яснее ясного, что кто-то приказал охране не разрешать ему курить, то есть его попросту урезали в правах, а это уж совсем никуда не годится, это уж слишком! Без привычного сигарного дыма во рту - гнилой привкус.

Искандер принялся беспрерывно жевать бетель, нарочно сплевывая жвачку на дорогие ковры - настолько ярость возобладала над природной утонченностью и изысканностью. Зубы болели все больше, во рту - мерзкий привкус; немудрено, что и исторгавшиеся слова тоже оказывались мерзкими. Реза Хайдар никак не ожидал такого приема. Сам он появился на пороге искандеровой комнаты с миротворческой улыбкой, но не успел закрыть за собой дверь, как на него посыпалась ругань. Полковник Шуджа клялся, что из замочной скважины валил голубой дым (а нет дыма без огня!), словно в комнате курилось сразу четыреста двадцать "гаван".

Полтора часа без перерыва поносил Искандер Хараппа Резу: обозвал растлителем бабушкиной любимой суки-дворняжки; обвинил в том, что генерал по дешевке продавал своих дочек всяким выродкам-сутенерам; заявил, что такому поноснику-прелюбодею, как Реза, и на Коран насрать. И раньше Искандер славился необъятным запасом богохульств и оскорблений, сейчас же, из-за страданий по сигаре, брань его приобрела неслыханную даже в загульной молодости, разящую насмерть злопамятность.

Когда он замолк, стены от пола до потолка оказались заплеванными бетелем, на шторы было страшно смотреть, будто на них изошло кровью целое стадо зверей или птиц: то ли индюшки, то ли козы бились здесь в предсмертных судорогах, а из располосованных шей била кровь. И Реза Хайдар вышел, заплеванный кроваво-красным соком, с одежды и даже с усов капало, равно и с трясущихся рук, будто генерал только что вымыл их в искандеровой крови. Лицо у него было белее бумаги.

На обратном пути он не проронил ни слова. Машина остановилась около резиденции главнокомандующего, и только тогда Реза походя заметил:

- До меня, полковник, доходят страшные слухи о правлении господина Хараппы. Отпускать его никак нельзя. Он представляет угрозу для страны.

Через два дня Тальвар уль-Хак под присягой показал, что Искандер Хараппа причастен к подготовке убийства своего двоюродного брата, Миира-Меньшого. Читая обвинение, полковник Шуджа с удивлением думал: "Ишь, чем за сквернословие расплачиваться выходит".

В те дни дом военного диктатора напоминал скорее сиротский приют, нежели средоточие государственной власти. И все из-за Благовесточки: как из рога изобилия исторгались из ее чрева все новые и новые дети. Двадцать семь пострелят от одного до шести лет исправно рыгали, пускали слюнки, ползали, рисовали цветными карандашами на стенах, играли кубиками, плакали, разливали сок, засыпали, падали с лестниц, разбивали вазы, ревмя ревели, смеялись, пели, плясали, прыгали, писали в пеленки и штанишки, требовали ласки, понемногу усваивали грязные словечки, лягали своих нянек, ни в какую не хотели чистить зубы, дергали за бороду боголюбивого наставника, обучавшего письму и законам Корана, рвали шторы, пачкали диваны, исчезали из-под надзора старших, возвращались в ссадинах и царапинах, противились уколам и прививкам, выпрашивали себе в игрушки всякую живность, которая им быстро надоедала, таскали маленькие радиоприемники, врывались на правительственные заседания, нередкие в этом воистину сумасшедшем доме. А Благовесточка тем временем снова затяжелела, живот у нее раздуло так, точно она проглотила кита. Все чувствовали жуткую предрешенность: на этот раз родится, не иначе, восьмеро, и на будущий год - девятеро, а потом - целый десяток. Так что к тридцати годам у Благовесточки окажется по меньшей мере семьдесят семь детей. Но это, увы, еще не самое страшное. Возможно, не будь Реза и Тальвар так заняты, они б смекнули: Навеид способна не только рожать.

Впрочем, предупредить печальный конец было уже, скорее всего, невозможно: под натиском целого сонмища ее орущих и галдящих потомков нервы у обитателей дома расстроились вконец.

Теперь о Тальвар уль-Хаке. Двусмысленность и неопределенность положения удавкой сдавила недвижную шею бывшего главы службы безопасности. С одной стороны, он - зять Хайдара, с другой - правая рука Искандера Хараппы. После свержения Председателя Реза Хайдар подвергся немалому давлению. Служба безопасности отнюдь не пользовалась народной любовью, и Резе пришлось ее распустить. Но кое-кто жаждал крови Тальвара. В этот критический момент бывший игрок в поло и решил доказать, что верен своей клятве - быть примерным зятем - до последней буковки. Он передал Резе Хайдару втайне заведенное дело об убийстве Миира Хараппы. Из подробнейшего описания следовало, что убийство совершил Гарун Хараппа из давней ненависти к отцу. И за всей этой весьма некрасивой историей злым гением маячил не кто иной, как председатель Народного фронта, якобы терпеливо ожидавший часа отмщения, ведь некогда он произнес: "Жизнь долга!"

- Имеются доказательства, что он присваивал народные деньги, отпущенные на развитие туризма в Ансу, - докладывал Реза Хайдар генералу Туглаку,- но причастность к убийству, конечно, главный козырь. Тут ему крыть нечем. Конец Председателю.

Так предательство, совершенное Тальвар уль-Хаком из верноподданнических чувств, изменило картину. Народный фронт был не допущен к выборам, а сами выборы - отложены. Сперва на определенный срок, потом - на неопределенный, потом о них и вовсе забыли, а когда вспомнили, решили отказаться от выборов вообще. Это в ту пору сокращение ГЧПК - Глава Чрезвычайного Переходного Комитета - стало трактоваться по-иному. Народ всегда зрит в корень: "Громче чихай на постановления и клятвы". Ведь в памяти людей еще не стерлись телекадры: правая рука Хайдара покоится на Писании.

Председателя Хараппу перевели из дома отдыха в лахорскую тюрьму и посадили в одиночную камеру. Его мучила малярия, донимали кишечные расстройства. Не раз изводил его и свирепый грипп. Начали выпадать зубы. Он потерял в весе (и не только в общественном). Нетрудно заметить, что и Омар-Хайам, старинный собутыльник Хараппы и непременный спутник во всех похождениях, тоже начал сбрасывать вес в это же время - под благотворным влиянием огне-поклонницы-няньки.

Судил Хараппу Верховный суд, заседал он в Лахоре и состоял из пяти пенджабцев. А Хараппа, если помните, был родом из усадьбы Мохенджо, что в краю Синд. Главным в обвинении были показания бывшего начальника службы безопасности Тальвар уль-Хака. Подсудимый в свою очередь обвинил Тальвара в клевете: тот, дескать, пытается спасти собственную шкуру. Не удержавшись, Искандер даже один раз чертыхнулся, за что судьи строго выговорили ему.

- Простите, я немного не в себе,- извинился подсудимый.

- Нас это не касается,-ответил председатель суда. Тут-то Искандер и сорвался.

- Хватит с меня! - закричал он.- Сколько можно оскорблять и унижать!

Председатель суда приказал полицейским вывести его, "пока не придет в себя". А другой судья бросил:

- И с нас хватит его истерик. Он что, забыл, что уже не премьер министр?! Терпеть его фокусы мы больше не будем!

Все эти слова запечатлены в протоколе.

Процесс длился полгода, Искандера Хараппу и отсутствующего Гаруна Хараппу приговорили к смертной казни через повешение. Искандера сразу же перевели в камеру смертников при лахорскои тюрьме. Для обжалования приговора ему дали неделю вместо положенного месяца.

Искандер заявил:

- Бессмысленно искать справедливости там, где ее нет. К черту обжалования!

В ту же ночь госпожу Тальвар уль-Хак, некогда носившую имя Навеид Хайдар, или просто - Благовесточка, нашли в спальне: она ушла из жизни "через повешение". На полу под ногами валялся обрывок веревки, очевидно, первая попытка не удалась: беременная Благовесточка оказалась слишком тяжелой. Но все же довела дело до конца. В волосах у нее красовалась веточка жасмина, а воздух был напоен ароматом самых дорогих на свете духов "Радость" от Жана Пату, известнейшего французского парфюмера, так что смрада не чувствовалось. Посмертная записка, приколотая английской булавкой к неприлично вздувшемуся на животе платью, гласила, что Благовесточке страшно производить на свет детей в арифметической прогрессии. Свое мнение о муже она так и не огласила. Да, Тальвар уль-Хак не предстанет перед судом, хотя обвинений предостаточно.

На похоронах дочери Реза Хайдар зачарованно смотрел на загадочную и отчужденную фигуру, закутанную в черное покрывало - на свою жену Билькис. Ему вспоминалось их знакомство в столь далеком Красном форте, запруженном беженцами. Тогда она была вся на виду - нагая; теперь же ее не разглядеть - все скрыла одежда. Так и ее жизнь, подумалось ему, это путь от света к мраку, от девичьей открытости к старческой затаенности.

- Эх, Билькис,- прошептал он,- что ж мы с тобой наделали?

- Поплакать захотелось? - чуть не в крик ответила она.- Ну, поплачь, поплачь над загубленной жизнью. Ты ее загубил! Стыд тебе и позор!

Да, она давно уже не прежняя ясноликая девушка, в которую он влюбился. Словно видение из другого мира. Теперь ее разум померк. И в разгар похорон Реза приказал полковнику Шудже отвезти ее домой.

Порой ему чудится, что стены дрожат, словно судороги дергают бетонные влажные плиты. Тогда он закрывает глаза, веки тяжело опускаются, отгораживая, будто железными щитами, от всего вокруг. Можно наконец вспомнить, кто он такой. И, облачившись в светонепроницаемую броню, он произносит: я Искандер Хараппа, премьер-министр, Председатель партии Народный фронт, муж Рани, отец Арджуманд, верный любовник... Он не помнит, как звали ту женщину, заставляет себя открыть глаза, пальцами поднимает веки - стены по-прежнему вибрируют. Ему на голову валятся огромные тараканы, он смахивает их на пол, давит ногой, они хрустят, словно ореховая скорлупа. Барабаном ухает в голове.

Сколько места занимает смерть, если камера смертника три метра в длину, два в ширину, два с половиной в высоту? И в этих метрах заключена его жизнь, его смерть. За дверью его ждет тюремный двор, последняя сигара и... безмолвие. Я НЕПРЕМЕННО ПОПРОШУ ГАВАНСКУЮ. "РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТУ". У НИХ ТОЖЕ ВСЕ КОНЧИЛОСЬ СМЕРТЬЮ... Его заключение называют одиночным, но он не один: по ступням ползают мухи и беззастенчиво совокупляются; комары, устроившись на запястьях (откуда можно высосать побольше крови), запасают ее впрок, скоро она уже никому не пригодится; в коридоре сторожат четверо часовых. Одним словом, грех жаловаться на одиночество. Иногда даже пускают к нему адвокатов.

Дверь из железных брусьев не задерживает вонь из сортира. Зимой Искандер хоть и дрожит от холода, зато не страдает от зловония. Летом же кажется, что испражнениями наполнена вся камера, они пузырятся, расползаются, обволакивают его, залезают в нос, выталкивают из орбит глаза, хотя слез в них давным-давно нет. Искандер объявляет голодовку в знак протеста, и когда сил больше нет даже двигаться, его мучители завешивают сортир одеялами и включают вентилятор. Но стоит ему попросить воды, ему приносят чуть ли не кипяток и долго приходится ждать, пока она остынет.

Болит грудь. Он харкает кровью. Случается, течет кровь и из носа.

От свержения до виселицы - два года, проведенных в застенке бок о бок со смертью. Сначала в лахорской тюрьме, потом в столичной, откуда, случись ему попасть в камеру с окном, можно увидеть дворец, в котором он некогда властвовал. Когда из первой "одиночки" его перевели в следующую, он, как ни странно, не почувствовал никакой перемены. Как будто ему нарочно накидывали на голову мешок, тычками понуждали куда-то идти, везли (возможно, и самолетом) - все лишь для того, чтобы нарушить его представление о пространстве и времени,- и возвращали на прежнее место, к начальному или скорее, наоборот: к конечному пункту. Две камеры как две капли воды походили друг на друга, и Искандер не верил, что его перевезли в столицу, пока его не убедили допущенные к нему адвокаты.

На ногах у него денно и нощно кандалы. Стоит во сне резко повернуться - и сталь бередит лодыжки. Лишь на один час в сутки (чтобы погулять и опорожниться) снимают с него оковы.

- Духом я силен,- уверяет он адвокатов.- Я не из того дерева сделан, что легко горит.

Камера смертников: как она мала, но как много вмещает. Память его жадно вбирает все осязаемое, все конкретное. Мухи, комары да тараканы - друзья ему, он знает их наперечет, их можно потрогать, раздавить, посадить на себя. Дверь его узилища из шести брусьев. Да еще жалкий матрац - пять месяцев вытребывал его Искандер - пожалуй, это последняя его победа. Еще есть оковы, кувшин с водой - до него не дотронуться - обожжешься. Но должно быть и что-то еще, непременно должно, ведь в камере-одиночке сокрыт ключ к тайне смерти. Но где ж искать его? Хоть бы кто нацарапал подсказку на стене.

А что, если это сон? (Иногда приходит и такая бредовая мысль.) Но тогда этот сон видит кто-то другой, и сам он - действующее лицо в этом сне, иначе он не смог бы потрогать мух и тараканов, и вода не обжигала бы... значит, он сам кому-то снится. Но кому? Всевышнему? Нет. Искандер силится вспомнить лицо Резы Хайдара.

Незадолго до конца наступает просветление. Он, Хараппа, вывел нынешнего главу государства из мрака запустения на свет. Глава - вездесущая, всепожирающая. А эта маленькая, зарешеченная клеть - клеточка в страшной Главе. Реза Хайдар - это и есть Смерть! ИЗ МРАКА -ВО СВЕТ; ОТ НИЧТОЖНОСТИ - К МОГУЩЕСТВУ; Я СОЗДАЛ ЕГО, Я - ЕГО ОТЕЦ, ОН - МОЕ СЕМЯ. И ВОТ Я СТАЛ МЕНЬШЕ ЕГО. ГАРУНА ХАРАППУ ОБВИНЯЮТ В УБИЙСТВЕ ОТЦА, А НЕ ОТЦЕУБИЙЦА ЛИ САМ ХАЙДАР? ВЕДЬ ОН ЛИШАЕТ МЕНЯ ЖИЗНИ.

И еще один шаг к истине, после чего мелочи уже не докучают. Отец должен стоять выше сына. Но я сейчас принижен, а он - возвышен. Все наоборот: отец становится ребенком. Реза обращает меня в своего сына. А сын у него родился мертвым, и пуповина - петлей на шее. Значит, и моя судьба - петля. Ему вдруг открывается суть камеры-одиночки, и дрожащих стен, и вони, и барабанного ритма страшного сердца. Он - во чреве у Смерти, во чреве, которое выталкивает не в жизнь, а в небытие, вот его тащит по влагалищу времени и выплевывает во мрак с петлей (уж не пуповиной) на шее и отходят не материнские воды, а его собственные испражнения. Он покинет чрево Смерти в свой день и час. Проделает последний путь, и его крепко прихватит петля.

Адвокаты все-таки уговорили Искандера Хараппу подать прошение о пересмотре приговора Верховного Суда. Прошение рассматривалось в новой столице семерыми судьями. Когда решение было принято, прошли уже полтора года искандерова заточения. А еще через полгода тело бывшего премьер-министра доставили в Мохенджо. Привез его Тальвар уль-Хак, к тому времени он уже вернулся к полицейской службе.

Выборы так и не состоялись. Реза Хайдар самовольно занял президентский пост, об этом знает каждый.

А как там Суфия Зинобия?

Снова повернем время вспять. Итак, сегодня выборы, повсюду жгут костры. Реза Хайдар развеивает пепел из окна машины. Искандер Хараппа еще и не подозревает о грядущей расправе. А Омар-Хайам пребывает в глубочайшем унынии.

Прогнали айю Шахбану, няньку-огнепоклонницу, и Омар-Хайаму стало страшно: привидения юности вторгаются в жизнь сегодняшнюю. От него понесла еще одна девушка-огнепоклонница, еще одна мать растила бы ребенка без отца. Неужто всю жизнь будет повторяться одно и то же? Эта мысль раскаленными тисками сдавила голову, даже дышать трудно. Беспокоило его и другое: как-то поведет себя теперь Реза Хайдар? Шахбану уличена в преступной связи, и - шила в мешке не утаишь - ясно, к кому она наведывалась каждую ночь. Итак, на глазах у всех благоверных он совершил тягчайший грех: изменил жене в доме ее отца! Жестокое предательство!

Но Резу Хайдара волновало совсем другое, если и предательство, то не омарово. После того как он сжег окровавленное покрывало, его не покидала мысль: а не переигрывает ли Тальвар уль-Хак в роли примерного зятя? Ведь ему чуть не перегрызли горло; его спортивная карьера жестоко оборвалась. Не исключено, что он просто дожидается удобной минуты, чтобы отомстить.

- Какой же я дурак! - отчитывал себя Реза.- Мне б догадаться, отдать покрывало на анализ крови. Вдруг козья. Теперь все в прах обратилось!

Ах, как понятны отцовские чувства, как не хочется ему признавать одержимость дочери. Обратились в прах не только улики, но и вера фактам, чувство долга и ответственности. Реза Хайдар уже подумывал, а не предать ли забвению эту страшную историю... но в ту же ночь ему во сне явился святой старец Дауд и наорал на генерала: когда ж он, в конце концов, поверит, что в дочь его вселился дьявол и испытание это послано Вседержителем, чтобы проверить, насколько крепка вера Резы. Так что пусть выбирает: либо жизнь дочери, либо вечная Господня любовь. Очевидно, и после смерти Дауд продолжал дряхлеть, ибо предстал перед Резой как никогда похожим на мумию. Он довольно нелюбезно (но из добрых побуждений) предупредил, что улучшения не предвидится, выходки Суфии Зинобии будут все ужаснее, что в конце концов из-за них оборвется и карьера Резы. Проснувшись, Реза ударился в слезы, ибо во сне он предстал таким как есть, то есть готовым ради Создателя пожертвовать даже родной дочерью. "Вспомни Авраама",- утешил он себя и вытер глаза.

Итак, в то утро и Реза Хайдар, и Омар-Хайам Шакиль были немало огорчены: жизнь их, закусив удила, неслась куда-то вопреки их воле, и правила ею цепкая десница Судьбы.

Реза понял: выхода нет - нужно обо всем рассказать мужу Суфии Зинобии. А на его шалости с нянькой придется закрыть глаза. Сейчас дело куда серьезнее, и негоже скрывать от зятя.

Когда генеральский адъютант заявился к Омар-Хайаму Шакилю и уныло, с некоторым даже смущением известил того, что главнокомандующему требуется сопровождающий врач на предстоящей рыбалке, душа у Омар-Хайама ушла в пятки. Какое важное дело вынудило Хайдара на целый день уединиться с ним, Омар-Хайамом, в то время как по всему городу дождем сыплются праздничные фейерверки, знаменующие окончание выборов. "Вот и влип,- мрачно подумал он.- Удружила мне айя Шахбану!" Его повезли в горы Багирагали, в пути он боялся и слово вымолвить.

Реза Хайдар сказал, что они будут рыбачить на горной речке, известной своими красотами, лесистыми берегами и преданием: в реке жил водяной, который терпеть не мог рыбу и всячески ее изводил. Поэтому жирная форель, чей путь пролегал через эту речку, с большим удовольствием лезла на крючок даже к самому незадачливому и нерасторопному рыбаку. Впрочем, в тот день ни Реза, ни Омар-Хайам не поймали ни рыбины.

Отвернулась от них форель, да и только. Почему ж не было клева? Неужто эти два почтенных мужа досадили форели больше, чем водяной? Не в силах проследить ход форельей мысли, рискну выдвинуть собственное (не более логичное) предположение. Рыба - вольно или невольно - доверяется крючку, хватает его и верит в неотвратимость такого исхода. Рыбная ловля - это борьба умов. Человек посредством удочки и лески поверяет рыбе свои замыслы, а та их разгадывает. На этот раз маленькие бедолаги предпочли козни своего водяного ужасным людским задумкам... Хотите - принимайте мое объяснение, хотите - не принимайте, только факты говорят сами за себя. Целый день простояли тесть и зять, не снимая высоких рыбацких сапог, в горной речушке, а садки так и остались пустыми. Вот какой строгий приговор вынесла форель рыбакам!

А говорили они о делах прямо-таки кошмарных. Вокруг шумят сосны, порхают бабочки, и тем страшнее и невероятнее кажутся слова. Реза Хайдар одержим мыслью, что все замышляют ему отомстить, и холодеет от ужаса: ведь сейчас он вверяет свою судьбу в руки человека, чьего брата он, по сути дела, расстрелял. Ох уж эти зятья, того и гляди погубят. Немудрено, что сомнения и тревоги Хайдара распугали всю рыбу.

Как бы ни верил висельник Хараппа, что человек всю жизнь может готовиться к отмщению, как бы ни потворствовал я этой проклятой теории, заразив ею Хайдара, все одно: я ни за что не соглашусь изобразить моего героя (то бишь Омар-Хайама) расчетливым мстителем, который терпеливо дожидается своего часа. Я даже предположил, что он вполне искренне увлекся Суфией Зинобией. И вообще (а может, и из-за этой последней частности) я не собираюсь сдавать авторских позиций. Прошло столько лет, а Омар-Хайам ни словом, ни делом не дал ни малейшего повода подозревать его в грядущей страшной мести. По-моему, он совершенно определенно предпочел семейство Хайдар своему собственному; ни на Омаре-муже, ни на Омаре-зяте давным-давно не почивает тень Омара-брата, слезами омывающего память брата Бабура, которого он и в глаза не видел, который для него темнейшая из темных лошадок, и ставка на нее еще не сделана.

Писателю нелегко: он всегда видит больше, чем его подслеповатые герои. Да помогут мне три омаровы матушки!

Что касается Резы, то вряд ли он очень трагично принимал свалившуюся на него беду, иначе не рассказал бы Омар-Хайаму все без утайки: и про обезглавленных мальчишек, и про следы спермы, и про окровавленное покрывало. Ну, а коль скоро для Резы горе -не беда, не след горевать и нам.

Стоят два рыбака в быстрой горной речушке, а над их головами собираются грозовые тучи: людскому глазу они пока неприметны, а вот рыбий народец их почуял. В животе у Омар-Хайама заныло от страха: теперь он страшится не столько Резы Хайдара (ясно, что тот не попрекнет его связью с Шахбану), сколько Суфии Зинобии. Страшно и то, к чему подталкивает его тесть.

Реза упомянул Авраама, из любви к Богу пожертвовавшего сыном. Сейчас все проще: один безболезненный укол-и жертва забудется вечным сном. По щекам Хайдара катились слезы, падали в реку, а соль отпугивала и без того недоверчивую форель.

- Вы - врач,- заключил Хайдар.- Вам и карты в руки.

Вот еще пример того, как душа воздействует на тело. В гипнотическом забытьи человек может обрести колоссальную силу. Он не чувствует боли, руки наливаются стальной мощью, ноги несут точно ветер. Все это - явления из ряда вон выходящие. Суфия Зинобия, казалось, без всякой посторонней помощи впадала в такое состояние. Так, может, и вылечить ее удастся гипнозом? Надо найти, откуда бьет ключом ее ярость, засыпать этот ключ, похоронить. Надо выяснить, что питает ее злобу, и умирить ее. Помните? Некогда Омар-Хайам был медицинским светилом, именно профессиональный интерес связал его много лет назад с Суфией Зинобией. И вот еще раз можно доказать свое мастерство. И Реза, и Омар-Хайам в ту пору как бы проверялись: один - Всевышним, другой - наукой. Мужчины подобного склада никогда не устоят перед соблазном лишний раз доказать свою силу.

- Я тщательно ее обследую,- пообещал Омар-Хайам.- Попробуем ее вылечить.

Бессмысленно искать единственную причину каждому нашему деянию. Можно ли поверить, что Омар-Хайам, доселе не ведавший стыда, вдруг преисполнился решимости и отваги из-за угрызений совести? Что его слова "попробуем ее вылечить" продиктованы стыдом из-за Шахбану? И что именно стыд подвигнул его рисковать собственной жизнью? Впрочем, неоспоримо и другое (что я и не берусь оспаривать) : Омар-Хайам явил мужество. Это не такой частый гость в нашей жизни, как, скажем, зло. Что ж, воздадим Омар-Хайаму должное.А вот генерал Хайдар отнесся к решению зятя по-иному:

- Дурак, ты дурак! Если в ней снова проснется дьявол, твоей же глупой голове не поздоровится!

От рассуждений к делу: несколько дней Омар-Хайам наблюдал за Суфией дома. Вот она играет с неисчислимыми детишками, учит их прыгать со скакалкой, лущит им орешки. Болезнь ее явно прогрессирует. Если раньше организм сопротивлялся пробуждавшимся силам зла, то теперь - никаких последствий, иммунная система больше не страдала, глубокое обморочное забытье не повторялось. Суфия Зинобия мало-помалу свыклась со своей двойственностью, с ужасом думал Омар. В любой момент приступ может повториться, а в доме полным-полно детей. Да, он научился замечать близящуюся опасность: вот загораются огоньки у нее в глазах, нет-нет да и мелькнут желтые искорки. Он очень внимательно присматривался к Суфие Зинобии и видел то, что другие не замечали: в жене его все больше и больше проступал Зверь; в ней боролись два существа, одинаковые по форме и безнадежно противоположные по содержанию. По искоркам в ее глазах он понял, что научно ее поведение не объяснить. Он отрицал одержимость человека дьяволом, ибо таким образом люди снимают с себя ответственность за свои же поступки; он не особенно верил в Бога. Но забыть глаза Суфии Зинобии он тоже не мог: они горели огнем, который не увидишь в глазах людей, то разгоралось пожарище, затеянное Зверем. А подле Суфии Зинобии резвились ее маленькие племянницы и племянники. "Сейчас или никогда!" - решил он и обратился к ней, как встарь обращались мужья к женам:

- Будь ласка, женушка, иди за мной в мои покои.

Она поднялась и покорно двинулась за ним. Зверь в ту минуту еще не проснулся. Но когда они вошли в спальню, Омар совершил ошибку - приказал ей лечь в постель, не объяснив, что и не думает ни брать ее силой, ни взывать к ее супружескому долгу. Она, конечно, неверно истолковала его слова, и враз у нее в глазах вспыхнуло пламя, она соскочила с постели и пошла на него, нацелив руки смертоносными крючьями.

Омар-Хайам открыл рот и хотел было закричать, но вид жены был столь ужасен, что он поперхнулся собственным криком. Он неотрывно смотрел в ее зрачки - в них разверзался ад - и, как рыба без воды, беспомощно шевелил губами. А Суфия Зинобия рухнула на пол, ее крутило и ломало, язык вывалился, на губах вспучилась розовая пена. Очевидно, Суфия Зинобия отчаянно боролась со Зверем, бедная девушка отдавала последние силы, чтобы защитить мужа от самой себя. Потому и уцелел Омар-Хайам, хотя и заглянул в глаза Зверя, порожденного Стыдом. Хотя и оцепенел он от бесовского пламени, но Суфия Зинобия долго сопротивлялась Зверю, и Омар-Хайаму все же удалось стряхнуть с себя его чары. А Суфия каталась по полу, отчаянно билась и с такой силой ударилась об изножие постели, что разбила его в щепы. Омар, улучив момент, схватил свою сумку, достал шприц и ампулу с успокоительным, и в самое последнее мгновение, когда Зверь уже брал верх - сникнув, Суфия Зинобия обратилась в тихое, дремлющее дитя -и готовился изничтожить ее навсегда, Омар-Хайам глубоко воткнул шприц ей в крестец, не удосужась обезболить укол, и до конца нажал на поршень. Суфия Зинобия вздохнула и забылась.

В доме, построенном архитекторами-ангрезами, конечно же, был чердак. Ночью, когда прислуга уже спала, Реза Хайдар и Омар-Хайам перенесли бесчувственное тело Суфии Зинобии наверх. Возможно (во тьме не разглядеть), они завернули ее в ковер.

Омар-Хайам наотрез отказался сделать укол, оказавшийся бы последним в жизни Суфии. Я НЕ СТАНУ ЕЕ УБИВАТЬ. ОНА СПАСЛА МНЕ ЖИЗНЬ. А КОГДА-ТО И Я СПАС ЕЕ. Но в излечение он больше не верил - достаточно вспомнить огненный взор самого великого на свете гипнотизера. И не убить, и не излечить. Хайдар с Шакилем договорились, что до поры Суфие Зинобии лучше пребывать во сне. Ее ожидала жизнь в бесчувствии. Хайдар принес длинные цепи, и девушку привязали к стропилам. Ночь за ночью они приходили на чердак, заложили кирпичами чердачное окно, приделали огромные засовы на двери. Два раза в сутки Омар-Хайам незаметно проникал в темную комнату (чем не темница для смертников), доставал шприц и вводил в щуплое тельце на тонком ковре питательные вещества и снотворное, так что девушка из одной сказки перекочевала в другую: из "Красавицы и Зверя" в "Спящую красавицу".

- А что делать? - беспомощно пожимал плечами Хайдар.- Ты же понимаешь, у меня тоже рука не поднимется.

Родным растолковали, что у каждого рыльце в пушку, все ответственны за Суфию Зинобию. А потому тайну не разглашали. "Фальшивое чудо" просто исчезло. Раз - и нет! Вот так!

Когда объявили, что Верховный Суд оставил в силе смертный приговор Искандеру Хараппе, но мнения судей разошлись (четверо поддержали приговор, трое выступили против), адвокаты уверили Хараппу, что помилование обеспечено.

- Не волнуйтесь. Раз нет единодушия, нельзя человека на виселицу отправлять.

Один из судей, проголосовавший за помилование Хараппы, даже сказал:

- Ну вот, все хорошо, что хорошо кончается.

Искандеру также сказали, ссылаясь на прецедент, что глава государства в таких случаях должен проявить акт милосердия.

- Увидим,- бросил защитникам Искандер.

Прошло полгода. Узник все томился в одиночной камере, когда его навестил извечно печальный полковник Шуджа.

- Я принес вам сигару "Ромео и Джульетта", кажется, ваши любимые.

Выкурив сигару, Хараппа решил, что настал его смертный час, и начал молиться на изысканном арабском.

- Простите, сэр, вы, видно, не так поняли,- прервал его Шуджа.

Он объяснил, что пришел совсем по иному поводу: от Хараппы требовалось полностью признать свою вину и удостоверить это своей подписью. Тогда вопрос о помиловании будет решен положительно. Услышав такое, Искандер Хараппа собрал остатки сил и обрушился с бранью на грустнолицего офицера, чья афганская кровь взыграла от оскорбительных слов. Искандеру Хараппе они сулили одно - смерть. Непристойности его кололи как никогда, и Шуджа болезненно воспринимал каждый укол; он понял, какому унижению подвергся два года назад в Багирагали Реза Хайдар, и с трудом сдерживал накипавшую ярость. Но долго терпеть унижение не хватило сил, и когда Искандер Хараппа обозвал его педрилой и посоветовал отсосать у собственного внука, Шуджа, хотя по возрасту и не годился еще в деды, медленно поднялся и выстрелил бывшему премьер-министру прямо в сердце.

Зверь многолик. И некоторые его личины печальны.

Ночью мертвеца повесили на тюремном дворе. Заключенные выли и стенали, колотили жестяными кружками, пели, поминая Искандера. Палача после той ночи никто не видел. Не спрашивайте меня, что с ним сталось. Я не всеведущ. Палач просто исчез. Раз - и нет! А тело сняли с эшафота, самолетом отправили в Мохенджо, там-то Рани и разорвала у него на лице полотняный покров. Грудь его она так и не увидела. Его похоронили как мученика, и у его могилы, прикоснувшись к надгробию, исцелялись хромые и прокаженные. Особо отмечали, что мученик весьма способствовал врачеванию зубной боли.

А о последовавшем за его смертью самоубийстве Дюймовочки сказать больше нечего. Повторяться не хочу, дух покойной никого из живых не тревожил.

В ту ночь, когда на тюремном дворе вешали Хараппу, президенту Резе Хайдару вспомнились слова Билькис о ракете, от которой отваливается ступень за ступенью. Дауд обрел свою Мекку, Билькис и Суфия сокрылись каждая под своей чадрой, Благовесточка и Искандер обрели вечный покой, болтаясь в висельной петле. Находящимся подле него зятьям Хайдар не доверял и мало-помалу чувствовал, как вокруг него смыкается вселенская пустота. Искандер Хараппа уже болтался в петле с мешком на голове, а Резе Хайдару все слышался его голос:

- Ничего, старина, от меня так просто не отделаешься. Я, ох какой упрямый, когда захочу.

Звонким золотым колокольчиком звенел голос висельника в ушах Резы. Тот, испугавшись, даже вскрикнул:

- Сукин сын! Неужто жив?!

Брань президента ошеломила палача (он еще не успел бесследно исчезнуть), но и в его ухо пропел насмешливый голос:

- Чего, глупый, шарахаешься? Будто невдомек, что тут творится?

Ох уж этот нескончаемый монолог висельника! Он преследовал Резу со дня искандеровой смерти до последнего утра собственной жизни. Насмешливый, напевный, холодный голос то советовал (например, не гнать адъютанта, потому что тот непременно расскажет всем страшную правду), то дразнил. ("Ах, господин президент, вам еще учиться да учиться управлять этим балаганом"). Слова, точно в китайской пытке, капля за каплей били по голове и днем, и даже ночью. То они напоминали с издевкой о былом (о малых певчих птичках, о колышке, к которому кто-то себя привязывал), то понуждали думать о будущем ("А сколько, Реза, думаешь протянуть, а? Год? Два?"). Резу Хайдара мучил не только Искандеров голос. Мы уже видели, что его однажды навестил и призрак боголюбца Дауда. Скоро он снова объявился, уселся на правое президентское плечо и начал нашептывать. Итак, справа - Бог, слева - Дьявол, такова незримая истина о правлении президента Резака-Резвака.

Два противоборствующих Голоса завладели президентским умом. Оттого-то за время своего правления Реза Хайдар брал то влево, то вправо, то снова влево, то снова вправо.

В пьесе русского писателя Николая Эрдмана "Самоубийца" есть слова: "То, что может подумать живой, может высказать только мертвый".

Мертвые появляются вновь, но, чтобы не нарушать равновесия, исчезают живые: палач исчез (раз - и нет), ушла из жизни Дюймовочка Аурангзеб. И самое неприятное известие я приберег на конец. В ту ночь, когда повесили Искандера Хараппу, Омар-Хайам обнаружил, что исчезла его жена, дочь Резы Хайдара - Суфия Зинобия.

Чердак пуст. Цепи порваны, стропила сломаны. А в окне, заложенном кирпичами, зияет огромная пробоина, очертаниями напоминающая человеческий силуэт.

- Господи, помоги,- воззвал Омар-Хайам, лишенный в детстве благословения, обривания и обрезания. Видно, чутье подсказало ему, что пора Вседержителю вмешаться в ход событий.

Глава двенадцатая.

Твердым курсом

Великий французский революционер Дантон, которому в годину террора суждено было лишиться головы, с грустью замечает: "...все же Робеспьер и народ добродетельны". Говорит он это со сцены лондонского театра, точнее, не сам, а актер, и не свои слова, а драматурга Георга Бюхнера в английском переводе, и говорится это не в те времена, а сегодня. Не берусь судить, родились ли эти слова на французском, немецком или английском, но сама мысль на удивление малоубедительна, потому что подразумевает, что весь народ подобен Робеспьеру. Дантон, возможно, и герой революции, но и ему знакомы пороки: он любит вино, красивую одежду, женщин. Эти-то пороки (в чем незамедлительно убеждаются зрители) и позволили Робеспьеру (хорошему актеру в зеленом камзоле) ниспровергнуть его. И когда Дантона отправляют на свидание со старинной подругой, мадам Гильотиной, собирательницей голов, нам уже внушили, что это вовсе не из-за политических интриг. Голову ему отсекают (на диво правдоподобно) за его страсти и страстишки. Сластолюбие губительно. А народ, как и Робеспьер, добродетелен, ему тоже подозрительно эпикурейство. Пьеса учит нас, что истинный конфликт в Истории - извечное противоборство эпикурейцев и пуритан. Забудьте о всяких там левых и правых, социалистах и капиталистах, белых и черных. Сражаются Добродетель с Пороком, Воздержание с Развратом,

Бог с Дьяволом - так устроен мир. Мадам, мсье - делайте же ставки!

Я смотрел эту пьесу в большом театре, заполненном на треть. Мало в старом Лондоне любителей политических спектаклей. Да и те, кто пришел, отзывались потом о пьесе неодобрительно. Беда ее, несомненно, в том, что в ней слишком много о гуляке Дантоне и мало - о суровом мстителе Робеспьере. О чем и сожалели зрители.

- Мне больше понравился греховодник,- вздохнула одна дама. Спутники с ней согласились.

Со мной пьесу смотрели три гостя из Пакистана. Они остались очень довольны.

- Хорошо тебе,- позавидовали они,- тут у вас вон какие спектакли ставят!

И рассказали, как недавно в университете города П. пытались поставить "Юлия Цезаря". Власти встревожились, узнав, что пьеса призывает к убийству главы государства. И еще того хуже: героев собирались одеть в современную одежду. В момент убийства генерал Цезарь представал в мундире при всех регалиях. На университет оказали отчаянное давление, дабы воспрепятствовать постановке. Благородные люди науки хотели защитить древнего автора (хотя и с очень "военным" именем) от нападок военных цензоров. Те предложили компромисс: пусть университет ставит пьесу как есть, но исключит одну-единственную, совершенно неудобоваримую сцену убийства. Уж так ли она необходима?

Наконец, режиссер пришел к гениальному, поистине Соломонову решению: он пригласил на роль Цезаря известного английского дипломата, облачил его в полную военную форму (колониальную, разумеется). Армейские чины враз успокоились. Пьесу поставили. Отыграли премьеру и, когда зажегся свет, увидели в первом ряду одних генералов! Они неистово хлопали в ладоши, приветствуя столь патриотическую постановку: как-никак освободительное движение Рима покончило с засильем империализма.

Уверяю вас, все это я не придумал. Мне на ум приходят слова супруги некоего британского дипломата - о ней я уже упоминал. Сейчас ее вопрос мог прозвучать бы так: "А почему бы римлянам не убрать Цезаря? Ну, вы сами понимаете, как это делается..."

Однако я отвлекся от Бюхнера. Нам с друзьями понравилась "Смерть Дантона". В эпоху Хомейни такая пьеса как нельзя кстати. Но дантоновы (или бюхнеровы?) слова о народе нас обеспокоили. Ибо если народ подобен Робеспьеру, то как оказался в героях Дантон? Почему его так приветствовали на суде?

- Дело в том,- высказался мой друг,- что оппозиция всегда существует, но в данном случае оба противоборствующих лагеря - в каждом человеке.

Мы все подобны не только Робеспьеру, но и Дантону, то есть мы Робестоны и Данпьеры. И несоответствия уживаются. Сколько порой несовместимых и разноречивых мнений бок о бок соседствуют в моей голове! Думаю, и у остальных людей - так же.

Искандер Хараппа - отнюдь не Дантон. Реза Хайдар - не Робеспьер от пяток до макушки. Искандер Хараппа, спору нет, репутацию гуляки и повесы оправдал, но ведь этот сластолюбец считал, что он всегда и неоспоримо прав. А восемнадцать шалей свидетельствуют, что и террор был ему не чужд. А участь арестанта-смертника, выпавшую ему, он сам уготовил многим и многим людям. Это штрих немаловажный. А с другой стороны, если нам не безразлична судьба пострадавших от террора, значит, мы должны (даже если не хотим) сострадать и Хараппе. Ну, а Реза Хайдар? Разве можно поверить, будто он делал все без желания, что не ставил свою волю во главу угла, хотя и утверждал, что старается во имя Создателя?

Искандер и Реза тоже - Данпьер и Робестон. И это многое объясняет, но никоим образом не извиняет.

Когда Омар-Хайам увидел в кирпичной кладке на чердаке брешь, очертаниями напоминавшую силуэт жены, он решил, что Суфия Зинобия мертва. Нет, он не ожидал найти ее бездыханное тело на лужайке под окном. Он понял, что чудовище - этот жар и пламень, что снедали Суфию,- наконец-то дотла спалили ее душу (так выгорают дома и от них остаются лишь стены). Судьба отказала девушке в росте, и та умалилась донельзя, просто исчезла. А то, что сейчас ходит-бродит по ничего не подозревающему городу, не имеет ничего общего с Суфией Зинобией, то вырвалось на волю зло, уже ничем не сдерживаемый Зверь пошел вершить страшное дело.

- К черту все! - выругался про себя Омар-Хайам.- Похоже, весь белый свет рехнулся.

Жила-была мужнина жена. Два раза в день муж делал ей уколы снотворного. Два года пролежала она на ковре, как спящая красавица, чей беспробудный сон прервет лишь поцелуй высокородного принца. Однако судьба отказала красавице в поцелуях. И колдовская сила снотворных лекарств победила. Но в душе девушки жил Зверь, и его-то было не усыпить. Некогда его породил Стыд, а сейчас злобное чудище, скрываясь под личиной девушки, жило своей, обособленной жизнью. Оно воевало со снотворным, неторопливо, мало-помалу, клеточка за клеточкой подчиняло себе девичье тело, заполняя его злом, и удержу этому злу нет, ибо Зверь, отведавший крови, не прельстится травой. Лекарственные силы сломлены, Зверь поднимается и рвет цепи...

Выпустила Пандора беды из своего ящика и сама ж от них пострадала.

Даже из-за опущенных век бьет желтое пламя, от кончиков пальцев до корней волос - все в огне. Конечно, Суфия Зинобия мертва, я в этом не сомневаюсь. От нее ничего не осталось, все поглотило адское пламя. На погребальном костре тело корчится, дергается, мертвец то вдруг сядет, то задергает ногами, то улыбнется. Огонь - точно кукольник марионеткой - управляет трупом, дергая за нервы-ниточки. И в костре рождается страшная иллюзорная жизнь...

Жил-был Зверь. Набрал он силу, улучил минуту и, пробив кирпичную стену, выпрыгнул на волю.

В последующие четыре года (то есть в период правления Резы Хайдара) к Омар-Хайаму пришла старость. Никто этого поначалу не заметил, ведь поседел доктор уже давным-давно. Но стукнуло ему шестьдесят, и ноги, носившие столько лет непомерную тяжесть, взбунтовались. После того как ушла айя Шахбану, никто уже не потчевал Омар-Хайама мятным чаем и ласками. И он снова растолстел. От пояса брюк начали отскакивать пуговицы. Тут-то и забастовали его ноги. Каждый шаг давался с муками, не помогала и верная трость (с сокрытым кинжалом) - он не расставался с ней с той поры, когда еще пил и гулял в компании Искандера Хараппы. Часами напролет просиживал он в камышовом кресле на чердаке - в бывшем узилище Суфии Зинобии,- уставившись на брешь в кирпичной стене, единственное напоминание о покинувшей его супруге.

Он больше не работал в престижной больнице и почти всю пенсию отсылал в старый дом в приграничном городке К. Там все еще жили три старухи-вековухи и никак не давались в лапы смерти, не в пример Бариамме: та тихо и скромно почила вечным сном, обложенная со всех сторон подушками. Лишь к вечеру в доме поняли, что случилось... Еще Омар-Хайам посылал деньги одной бывшей няньке-огне-поклоннице, а сам жил-поживал под кровом Резы Хайдара, грыз орешки и смотрел из чердачного окна, будто провожал кого взглядом, хотя на улице - ни души. Из книг он знал, что подверженность гипнозу свидетельствует о развитом воображении человека, в гипнотическом состоянии у него раскрываются дремлющие творческие способности, и он как бы перерождается сам и преобразует окружающую жизнь по своим меркам. Порой Омар-Хайаму казалось, что перемены в Суфии Зинобии - суть ее желания, ибо даже сам себе человек не может внушить то, чего не хочет. Значит, она сама, своим воображением выпестовала Зверя. В таком случае, рассуждал Омар-Хайам, набив рот орешками, вся история Суфии Зинобии - нагляднейший пример, сколь опасно необузданное воображение. Буйство, время от времени накатывавшее на Суфию Зинобию, порождено не чем иным, как буйным же ее воображением.

- Стыд на мою голову,- сообщил Омар птахе, притулившейся на подоконнике - сижу, болтаю, думаю, бог знает что, а сам пальцем о палец не ударю.

"Стыд на мою голову",- думал и Реза Хайдар. С тех пор как пропала дочь, мысли о ней терзали его. Ее детски слабое тело, неуверенная походка одно время стали даже раздражать его. ДОЧЬ ЕДВА РАНЬШЕ ОТЦА НЕ УМЕРЛА. НО И ЭТОГО МАЛО ОКАЗАЛОСЬ. А в голове наперебой звенели голоса: то Искандера, то Дауда, то Искандера, то Дауда. Собственных мыслей не слышно. А теперь беглянка начнет мстить. И в один прекрасный день утащит его в преисподнюю. Если он сам дочь раньше не сыщет. Но кого послать на розыски, кому поверить тайну? "Моя идиотка-дочь после менингита совсем рехнулась, вообразила себя гильотиной и давай людям головы с плеч обрывать. Вот ее фотография* Нужно доставить ее живой или мертвой за приличное вознаграждение". Нет, это невозможно. Не под силу.

Ах, как бессильны сильные мира сего! Президент утешает себя: образумься, да она ж погибнет, может, уже погибла, ничего о ней не слышно. Нет никаких известий - это уже приятное известие. А если она где и объявится, ее можно будет утихомирить. Но иногда мелькало в его сознании лицо маленькой девочки с правильными, но суровыми чертами, оно укоряло... а в ушах звенело и дребезжало: Искандер и Дауд шептали, спорили. И Реза метался то влево, то вправо. Так докучали ему и мертвые и живые. Взгляд у него сделался дикий и загнанный.

Как и Омар-Хайам, президент Реза Хайдар пристрастился к орешкам и поедал их в огромном количестве. Когда-то их очень любила Суфия Зинобия, она часами сосредоточенно и с удовольствием лущила их - тоже своего рода психоз: сил тратишь много, а орешек мал - и вкуса не почувствуешь.

- Генерал Хайдар,- обращается к Резе английский телекомментатор,- опираясь на мнение осведомленных источников, наблюдателей, многие из наших зрителей интересуются, как вы опровергнете суждение и каково ваше мнение относительно утверждения, что введение исконно мусульманских наказаний, как порка и отсекание рук, может быть истолковано, в какой-то степени, с определенной долей истины, согласно некоторым высказываниям, как, простите за выражение, варварство?

Реза Хайдар улыбается камере, это улыбка человека вежливого, хорошо воспитанного и искушенного в правилах этикета.

- Это не варварство,- отвечает он.- Почему? Вот вам три довода.- Он начинает считать, загибая пальцы.- Первое: согласитесь, закон сам по себе не зло и не добро. Важно, кто закон применяет. В данном случае - я, Реза Хайдар, поэтому ни о каком варварстве и речи быть не может. Второе: вы, сэр, согласитесь, что мы не дикари, не вчера с деревьев слезли, верно? Мы же не выстраиваем людей, не приказываем: "Руки вперед!" - не рубим их топором мясника. Ни в коем случае! Вся процедура будет происходить при соблюдении правил гигиены, под наблюдением врачей, с использованием обезболивающих средств и тому подобное. И третье: все эти законы, мой дорогой друг, мы не из пальца высосали. Они - в священных, божественных словах, запечатлены в Писании. А раз это слова Божьи, могут ли они нести варварство? Ни в коем случае! Несомненно, что-то иное.

Он решил не переселяться в президентский дворец в новой столице; ему больше нравилось в резиденции главнокомандующего, и это несмотря на то, что по коридорам стаями носились орущие, воюющие с няньками дети. Поначалу, правда, пришлось переночевать раз-другой в президентских покоях - в те дни проходила всеисламская конференция, и со всего света в столицу съехались главы мусульманских государств, причем каждый привез с собой мать. И началось светопреставление. Собравшись вместе на женской половине дворца, старухи тут же затеяли свару, отчаянно борясь за первенство. Они без конца слали сыновьям срочные депеши, прерывали заседания, жалуясь на то, что их честь и доброе имя порочат и смертельно оскорбляют. Из-за чего главы правительств чуть не с кулаками набрасывались на коллег-обидчиков, иной раз едва не доходило до объявления войны. У Резы Хайдара матери не было, некому его и оконфузить. Впрочем, и без этого ему хватало волнений. В первый же вечер конференции, находясь в своем дворце - этом огромном зале ожидания,- он не слышал ничего, кроме всезаглушающего голоса Искандера Хараппы. На этот раз назойливый висельник решил, видно, дать своему преемнику несколько добрых советов. Голос призрака, раздражающе-напевный, начал с весьма общих и вольных цитат (лишь много позже Реза Хайдар выяснил, что цитировал бесплотный дух из книг безбожника и чужеземца Никколо Макиавелли). Всю ночь Реза не сомкнул глаз, а в ушах неотступно жужжало и жужжало.

- Покорив страну,- наставлял Хараппа,- завоеватель должен свершить все жестокости не медля и разом. Горькие пилюли лучше глотать не жуя, тогда и не так горько будет.

Реза Хайдар не удержался и заорал:

- Да замолчи ты! Заткнись!

На президентский крик тут же сбежалась охрана, предполагая, что спальня подверглась вторжению жалобщиц-матерей. Резе пришлось, превозмогая стыд, соврать:

- Ничего, ничего. Все в порядке. Просто сон нехороший, только и всего.

- Прости, Реза,- прошептал ему в ухо Искандер,- я ведь хотел помочь.

Закончилась конференция, склочные старухи больше не докучали, и Реза тут же перебрался в старый дом, там он чувствовал себя спокойно, да и голос святого старца Дауда в правом ухе преобладал над бархатным шепотом Искандера в левом. Реза научился прислушиваться только к правой стороне, жизнь стала терпимее, и дух Искандера Хараппы уже не мучил столь сильно, хотя и не отступался.

Реза Хайдар стал президентом уже в новом, пятнадцатом веке, и сразу все кругом стало меняться. Своим бесконечным надоедливым монологом Хараппа добился одного: Реза отшатнулся от него и угодил в объятия старого святого союзника, богоугодника Дауда. Помнится, давным-давно, совершенно случайно, его шею обвила башмачная гирлянда. Помнится у Резы была гатта - шишка на лбу, свидетельствующая о его богомольности, он был из тех. кто за словом Божьим в карман не полезет, и чем настырнее нашептывал Искандер, тем отчетливее Реза сознавал, что уповать ему можно только на Вседержителя. Старца Дауда он слушал внимательно, даже когда тот проскрипел:

- Здесь, в Мекке, грех на каждом шагу. Святыни надо блюсти, это твоя первая и главная забота.

Очевидно, даже смерть не вывела упрямого старика из заблуждения. Он по-прежнему считал, что некогда вместе с Резой прилетел в святая святых мусульман, в Мекку, там, где Священный камень - Кааба.

Как же поступил Реза? Он ввел сухой закон, закрыл прославленный старый пивоваренный завод в Багире, и от "пантеры" - легкого бодрящего пива - остались лишь приятные воспоминания. Реза решительно перекроил программу телевидения, и люди поначалу бросились в ремонтные мастерские, не иначе телевизор сломался: показывает лишь богословские лекции, не могут же муллы целый день с экрана вещать. В день рождения Пророка Реза Хайдар приказал во всех мечетях страны ровно в девять часов поутру дать сигнал сирены, и каждый, кто не остановился совершить намаз, был брошен за решетку. Нищие во всех городах страны (в том числе и в столице), памятуя о том, что Коран обязует каждого верующего давать милостыню, воспользовались боголюбивыми настроениями в президентском дворце и устроили несколько массовых демонстраций, требуя законом установить минимальное подаяние в пять рупий. Однако они явно недооценили боголюбие президента. Только за первый год своего правления он посадил в тюрьму сто тысяч попрошаек и побирушек, а заодно и две с половиной тысячи сторонников Народного фронта (объявленного уже вне закона) - эти ничем не лучше нищих. Президент провозгласил, что Бог и Социализм - понятия несовместимые, поэтому доктрина исламского социализма - главное в политической платформе Народного фронта - самое страшное, немыслимое богохульство.

- Искандер Хараппа никогда не верил в Бога,- всенародно заявил Реза,- и, на словах укрепляя единство народа, он на самом деле разрушал его.

Новая доктрина "несовместимости" очень пришлась по душе американцам - они держались того же мнения, хотя их Бог существенно отличался от мусульманского.

- О тех, кто злодейством добыл себе корону,- нашептывал Искандер,- читай главу восьмую "Государя" Макиавелли. Не поленись, она очень короткая.

Но теперь-то Реза Хайдар знал, как бороться со своим злым заушным демоном - вместо того чтобы по его совету обратиться к историческим аналогам в книгах Агафокла Сиракузского и Оливеротто да Фермо, Реза перечеркнул все козни Хараппы, доверившись советам Дауда. Но Хараппа не сдавался, он заверял, что его побуждения бескорыстны, старался внушить Резе, что умело и неумело совершенная жестокость разнятся, как небо и земля; что со временем жестокость нужно умалить и, напротив, даровать народу блага, но постепенно и понемногу - так им будут дольше и полнее радоваться. Но пока что возобладали даудовы наущения. Президент явно предпочитал их искандеровым, и скоро святой старец завоевал полное доверие Резы Хайдара. Утвердившись, он повелел Резе запретить кинофильмы, для начала хотя бы зарубежные; запретить женщинам появляться на улице без чадры; даудов дух требовал, чтоб Хайдар железной рукой проводил твердый курс. Стоит упомянуть и о том, что в те дни благочестивые студенты стали появляться в аудиториях с оружием. Если профессор не выказывал истовой веры, в него постреливали. А случись женщине появиться на улице в облегающей одежде, ее могли заплевать мужчины. За сигарету, выкуренную в месяц поста, расплачивались жизнью. Пришлось заменить всю правовую систему, так как юристы обнаружили свою полную профессиональную несостоятельность, то и дело выступая против государственных нововведений. Теперь заправляли делами мусульманские суды, во главе которых Реза поставил уважаемых старцев: их бороды напоминали сентиментальному президенту об усопшем святом угоднике. Да, в стране правил Аллах, и чтобы ни у кого не оставалось сомнений, Реза время от времени удостоверял Его силу: так, некоторые закосневшие в безбожии личности бесследно исчезали, вроде детей из трущоб. Их стирал с лица земли Вседержитель, раз - и нет!

В те же годы у Резы Хайдара было очень много дел государственных и очень мало времени для дел семейных. Некогда заботиться о двадцати семи внуках, он вверил их попечительству отца и нянек. Однако его приверженность идеалу семьи общеизвестна, и он явил это всему народу. Раз в неделю он виделся с Билькис. В этот день он вез ее на телестудию - президента и его супругу смотрела вся страна. Начиналась передача с молитвы: Резу Хайдара показывали крупным планом, он клал поклоны, не жалея гатты - богомольной шишки на лбу. Позади, как и подобает верной жене, молилась Билькис.

С ног до головы ее закрывала чадра, да и камера показывала ее чуть расплывчато. Перед началом съемок Реза несколько минут молча сидел рядом с женой. Он заметил, что всякий раз она берет с собой рукоделье. Билькис - не Рани, и шали вышивкой не украшала. Занятие она нашла себе проще и загадочнее: она сшивала вместе огромные лоскуты черной материи. Долго Реза стеснялся спросить жену, что это она шьет, но в конце концов любопытство взяло верх и, убедившись, что никто не услышит, президент спросил у жены:

- Чего это ты все шьешь да шьешь? Будто опоздать боишься, даже сюда шитье приносишь?

- Саваны,- спокойно ответила она, и по спине у Резы поползли мурашки.

Через два года после смерти Искандера Хараппы против воли Аллаха выступили женщины. Их демонстрации - хитрая уловка, решил Реза, и бороться с ними нужно осторожно. И он поспешал не торопясь, хотя старец Дауд осыпал его бранью, призывал раздеть мерзавок догола и вздернуть на первом попавшемся суку. Реза проявил небывалую гуманность: он приказал полицейским, разгонявшим демонстрации, по возможности не бить женщин в грудь. Наконец, Всевышний оценил его добродетельные усилия. Хайдару донесли, что демонстрации организует некая Нур-бегум, она разъезжает по городам и деревням и разжигает антирелигиозные страсти. И все же Реза не решился попросить Аллаха отправить злодейку в тартарары - нельзя ж, в конце концов, все выклянчивать у Создателя. Зато, когда он получил сведения, что эта Нур-бегум и впрямь злодейка, долгое время переправлявшая в гаремы арабских шейхов девушек и малолетних девочек, Реза вздохнул с праведным облегчением. Теперь он вправе арестовать ее, никто и слова поперек не скажет. Даже Искандер Хараппа похвалил его:

- Ты, Реза, способный ученик. Похоже, мы тебя недооценивали.

"Твердость во имя Аллаха" - таков девиз Хайдара. После расправы над Нур-бегум он добавил к девизу еще одну строку: "Всевышний помогает деятельным". Чтобы обеспечить "твердость во имя Аллаха", Реза насадил армейских офицеров в дирекцию едва ли не каждого предприятия в стране. Его генералы были повсюду, армия, как никогда, вторглась во все сферы жизни. Реза убедился, что такой курс приносит замечательные плоды. Однажды его посетили три генерала, самых молодых и толковых в генеральном штабе: Радди, Бекар и Фисадди. Они предъявили неопровержимые доказательства измены генерала Сальмана Туглака. Вместе с шефом полиции Тальвар уль-Хаком, зятем Резы, и полковником Шуджой, его давнишним адъютантом, Туглак готовил переворот.

- Глупцы они! - с сожалением тихо проговорил Реза.- Видите, до чего пьянство доводит? За стакан виски они готовы заплатить всеми нашими достижениями!

Лицо у президента сделалось грустным-прегрустным - не хуже, чем у Шуджи. Но в душе Реза радовался. До сих пор, вспоминая тот утренний разговор с Туглаком, он стыдился себя - глупо тогда держался! Что касается адъютанта, то генерал Хайдар подумывал, как бы отделаться от него, еще со времени конфуза с Искандером Хараппой в одиночной камере городской тюрьмы. А Тальвар уль-Хаку Реза перестал верить много лет назад.

- Слуга, предающий одного хозяина, предаст и другого,- назидательно сказал он молодым генералам, хотя в мыслях было другое: ясновидение Тальвар уль-Хака до смерти напугало президента, выходит, зять знал все про Суфию Зинобию, а значит, он знал слишком много...

Реза похлопал каждого генерала по спине и заключил:

- Что ж, теперь все во власти Всевышнего.

И к утру трое заговорщиков бесследно исчезли - словно ветром сдуло. А в резиденции главнокомандующего заорало-заревело сразу двадцать семь глоток, причем все одинаково подвывали и одновременно захлебывались слезами. Обитателям дома пришлось сорок дней ходить с затычками в ушах. Потом дети поняли, что отец не вернется, и враз смолкли. И снова дед забыл об их существовании - до самого последнего дня своего президентства.

По преданности молодых генералов Реза Хайдар понял, что армии сейчас живется вольготно, и менять что-либо не в ее интересах.

- Все распрекрасно!-тешил он себя.- Положение мое твердо, незыблемо.

Вот тут-то и объявилась опять в его жизни дочь - Суфия Зинобия.

Можно, я вставлю словечко-другое о возрождении ислама? Много времени не отниму.

Пакистан не похож на Иран. Возможно, слова мои покажутся неправомерными: ведь до прихода к власти в Иране Хомейни Пакистан считался одним из двух теократических государств в мире (второе- Израиль). По-моему, все же в Пакистане муллы никогда не определяли жизнь общества. У религиозных фанатиков из партии "Джа-маат" есть сторонники в студенческой среде и вне ее, но на выборах они собирали сравнительно немного голосов. Сам основатель этого движения, Джинна, не очень-то впечатляет своей набожностью. Ислам и мусульманское государство для него, скорее, понятия политики и культуры. Богословию он отводит далеко не главную роль.

Возможно, теперешние руководители несчастной страны проклянут меня за такие слова. Жаль. Думается, ислам мог бы сплотить все народности в Пакистане после откола Бангладеш. Но из ислама сделали миф, фетиш, сколь великий, столь и недоступный. Ведь во имя общей веры и синдхи, и белуджи, и пенджабцы, и патаны, не говоря уж о мусульманах-иммигрантах, могли бы сплотиться, забыв о разногласиях.

Когда мифы рядом и их можно потрогать, они теряют привлекательность. А когда их навязывают, "кормят" ими чуть не силком, они и вовсе вызывают отвращение.

Что станет с человеком, если его насильно день и ночь кормить несъедобной пищей?

Его потянет блевать, вытошнит. Организм восстанет против такого питания. Да, дорогой читатель.

Так называемый "исламский фундаментализм", то есть догмы мусульманства, пронизавшие все сферы жизни, в Пакистане насаждались не "снизу", а "сверху". Любой диктаторский режим своекорыстно берет на вооружение религиозные постулаты. В народе уважают высокие слова, не всякий решится возразить - ведь это значит идти против Веры. Вот так религия и поддерживает диктаторов, вооружая их словами могущественными и великими.

И простые люди не сразу увидят, что слова эти опозорены, оскоплены и осмеяны.

И все ж ими кормят и кормят народ, пока людей не затошнит. И вот тогда пропадает вера в Веру, не в само богопослушание, а в религию как основу государства. Диктатора низвергают, и выясняется, что с ним низвергнут и Бог, развенчан миф, которым прикрывалось государство. И страна оказывается перед выбором: либо хаос и распад, либо новая диктатура. Впрочем, есть и третья возможность, не стану исключать и ее, не такой уж я пессимист. Заключается она в том, что миф старый заменяется на новый. Точнее, на три новых мифа, что всегда под рукой: свобода, равенство, братство.

Весьма рекомендую.

Много позже, во время панического бегства из столицы, Реза Хайдар вдруг вспомнил о белой пантере, о которой шли разговоры, когда арестовывали Хараппу, и в ужасе содрогнулся, сообразив, что к чему.

В ту пору слухи быстро угасли, ведь никто не видел воочию страшного зверя, кроме одного деревенского паренька, Гафара, но можно ли ему верить? Он так страшно все представил, что люди решили: белая пантера живет лишь в фантазии выдумщика. По его словам пантера "не сплошь белая, у нее черная голова, а на теле шерсти вообще нет, она будто лысая. И ходит как-то странно". Газеты преподнесли этот рассказ как шутку, читатели, хоть и улыбаются снисходительно, все же любят заметки о чудовищах. Но генерал Хайдар, вспомнив об этом несколько лет спустя, похолодел от ужаса: ведь белая пантера из Багирагали - это предзнаменование, грозное пророчество; это призрак самого Времени, будущего, крадущегося по дебрям прошлого. "Мальчишка и впрямь видел пантеру, да только никто не поверил", - с горечью подумал Реза.

А вновь объявилась пантера вот как: однажды утром Омар-Хайам Шакиль по обыкновению сидел у чердачного окна, а старуха уборщица Асгали, выведенная из себя этой омаровои привычкой (ей надоело подметать на чердаке, к тому ж Омар-Хайам повсюду бросал скорлупу от орешков), по-старушечьи прошамкала:

- Вот придет зверь да съест всех нерях, которым плевать на труд честных женщин! - От старухи разило дешевым одеколоном.

Слово "Зверь" пробилось сквозь пелену омаровых грез, и он перепугал Асгали, неожиданно рыкнув:

- Что ты хочешь этим сказать?

Она решила, что хозяин прогонит ее, как и Шахбану, что беззлобное замечание он принял за поношение. Но потом успокоилась и еще укорила его (такое позволительно старым слугам) за то, что не понимает шуток. А потом пояснила:

- Просто снова слухи поползли. Надо ж бездельникам языками почесать. И вы, сахиб, близко к сердцу сплетни не принимайте.

До самой ночи бушевала в душе Омар-Хайама буря; причину он боялся назвать даже самому себе, но ночью, во время короткого забытья, ему приснилась Суфия Зинобия. Она появилась на четвереньках и совершенно нагая, как и ее мать во время легендарного огненного смерча, оборвавшего ее юность. Более того: в отличие от матери на дочери не было даже и лоскутка от дупаты - символа скромности и стыда. Омар-Хайам проснулся но сон все не отходил. Перед глазами маячил призрак его жены, в лесной чащобе она охотилась на людей и зверей.

После этого месяц, а то и дольше, Омар-Хайам, сбросив более чем шестидесятилетнюю вялость и сонливость действовал очень решительно. Несмотря на больные ноги, он добирался до конечной автобусной остановки, заговаривал с суровыми горцами из приграничных районов и расспрашивал их кое о чем, не скупясь на деньги. Появлялся он и на скотобойнях, тяжело опираясь на трость, приходил в те дни, когда крестьяне привозили на убой всякую живность. Частенько примечали его и на базарах, и в харчевнях: непомерно толстый господин в сером костюме и с тростью задавал вопросы и внимательно-внимательно слушал.

Мало-помалу картина прояснялась: вновь стали поговаривать о белой пантере. Примечательно, что слухи о ней доходили с разных концов страны: и из Игольной долины - от рабочих-газовщиков, приезжавших на автобусе; и с Севера - от перепоясанных патронными лентами кочевников с ружьями в руках. Что и говорить, большая страна (даже и без Восточного крыла), край пустынь и болот с редкими мангровыми деревьями, край горных круч и бездонных ущелий. И казалось, из каждого уголка ползли в столицу слухи о пантере. Черная голова, светлое, безволосое тело, неуклюжая походка.

Вновь и вновь приходилось Омар-Хайаму слушать осмеянный всеми рассказ Гафара от самых разных, но почти всегда неграмотных путников. Каждый из них свято верил, что его рассказ единственный и неповторимый и что страшилище могло объявиться только в его краю. Омар-Хайам не разубеждал их - зачем обижать людей?

А меж тем пантера не щадила ни животных, ни людей; иной раз нападала на деревни, уничтожала целые стада, от ее воя стыла кровь в жилах. Людоедов боялись во все времена, но на этот раз прямо душа уходила в пятки.

- Разве зверюга может оторвать человеку голову, чтоб через дыру вытащить внутренности и сожрать? - изумленно вопрошал Омара двухметровый детина, приехавший с границы, и в голосе у него сквозил детски-доверчивый страх.

Омар-Хайам узнал, что в некоторых деревнях образовались отряды обороны: крестьяне нанимали горцев-кочевников, и те целую ночь несли караул. В свидетельствах очевидцев всегда было много хвастовства: они непременно наносили чудищу раны, порой - смертельные: "Вы, сахиб, не поверите, я ей прямо меж глаз пулю из охотничьего ружья всадил, но эта зверюга, видно, дьяволица, повернулась и прямо на глазах исчезла. Таких не подстрелишь!"

Да хранит нас Всевышний... А белая пантера меж тем превращалась в легенду. Утверждали, что она и летать умеет, и исчезать прямо на глазах, и вырастать выше дерева.

Росла она и в воображении Омар-Хайама Шакиля. Он долго никому не рассказывал о своих домыслах, но мысли докучливым хороводом кружили подле него бессонными ночами, а днем собирались вокруг кресла на чердаке, где просиживал Омар-Хайам, щелкая орешки. Он представлял себе ее, нет, его - Зверя. Ишь, хитрюга, подальше от городов держится, знает, что, как ни велика его сила, все ж и на него управа найдется: пули, газы, танки. Но до чего же быстроног! Так и мелькает то здесь, то там по окраинам страны, и легенды, возникшие в разных краях, годами бродят по стране, не встречаясь. Лишь в омаровой памяти они складывались воедино, в единый образ, и из ночной тьмы проступали истинные черты пантеры. "Суфия Зинобия,- сказал он в открытое окно,- теперь я тебя вижу".

Вот она ковыляет на четвереньках, на руках и ногах уже наросли толстые мозоли. Черные, некогда обкромсанные матерью волосы отросли и свалялись на голове, точно мех. Белая кожа - наследие предков-мохаджиров - обветрилась и опалилась солнцем; как боевые шрамы, запечатлелись на ней царапины от колючек, звериных когтей, расчесы. Глаза горят, от нее разит испражнениями и смертью.

- Впервые в жизни девочка на свободе,- с невольным сочувствием подумалось Омар-Хайаму.- Сейчас, наверное, она горда собой: своей силой, своими похождениями, вознесшими ее к легенде, и уж никто не посмеет указать ей, что делать, и как себя держать, и какой надлежит быть. Ничьи увещеванья не догонят ее теперь, хватит, наслушалась!

Возможно ли, рассуждал Омар-Хайам, человеку обрести достоинство в зверином обличье?

И тут же рассердился на себя, ведь Суфии Зинобии больше нет, не осталось никакого сходства с дочерью Билькис Хайдар, Зверь, завладевший ею, изменил Суфию навеки.

- И не следует больше ее по имени называть,- решил было Омар-Хайам, но в мыслях она все равно осталась хайдаровой дочерью, его женой, Суфией Зинобией Шакиль.

Омар понял, что нельзя долее скрывать от Резы Хайдара свою тайну, и пошел рассказать о проделках генеральской дочери, но столкнулся с генералами Радди, Бекаром, Фисадди - они выходили из президентского кабинета, и на лицах у всех застыло ошалелое блаженство. С тех пор как Реза приблизил их (после несостоявшегося переворота генерала Туглака), они ног под собой от счастья не чуяли, сейчас же вышли едва живые после более чем продолжительной молитвы. Они сообщили Резе о том, что русские ввели войска в соседнюю северо-западную страну А. К их изумлению, президент вскочил с кресла, расстелил четыре молитвенных коврика и призвал всех незамедлительно отблагодарить Всевышнего за такое благодеяние. С полчаса все четверо отбивали поклоны, и у троих молодых генералов образовались начатки гатты - богомольной шишки, которой так гордился Реза. Наконец, президент выпрямился и объяснил, что вторжение русских - последнее звено в цепи божьей стратегии: теперь его правительство еще более утвердится, так как получит непременную поддержку великих держав. Генерал Радди мрачновато возразил: дескать, американцы сейчас больше думают, как бы поэффективнее провести демарш против Олимпийских игр в Москве. Реза Хайдар не успел даже рассердиться, как друзья Радди, Фисадди и Бекар принялись громко поздравлять друг друга и пожимать руки.

- Ну, теперь пусть толстозадый янки раскошеливается! - воскликнул Фисадди, намекая на американского посла.

А Бекар уже вслух мечтал о закупках новейшего вооружения на пять миллиардов долларов: ракет, которые могут менять курс, не расходуя лишнего топлива; систем обнаружения, способных в радиусе десяти тысяч миль распознать и чужеземного комара. Генералы так увлеклись, что "забыли" передать президенту еще одно немаловажное известие. Первым вспомнил Радди, и не успели товарищи остановить его, как он выболтал секретнейшую информацию: господин Гарун Хараппа объявился в престижном районе Кабула, столице государства А. Друзья Радди, испугавшись, как бы их товарищ снова не навлек на них гнев президента, поспешили и на этот раз выгородить товарища и стали уверять Резу, что сведения еще нуждаются в подтверждении, что после оккупации Кабула русскими оттуда поступает всяческая дезинформация; попытались отвлечь его внимание, заговорив о беженцах. Но президент, непонятно почему, улыбался все шире и шире.

- Да я готов хоть десять миллионов беженцев оттуда принять,- воскликнул он,- взамен за одного-единственного, кто к ним удрал. Теперь у меня на руках все козыри.

Генералы растерялись: нужно ведь как-то объяснить президенту, что новый просоветский режим в А. встретил Гаруна Хараппу с распростертыми объятиями, и сейчас он сколачивает террористическую группу, вооруженную советским оружием, обученную палестинскими инструкторами. Назвал он ее "Аль-Искандер" в честь любимого дядюшки.

- Прекрасно! - ухмыльнулся Хайдар.- Теперь, по крайней мере, мы можем показать всей стране, что Народный фронт-кучка убийц и бабников.

И он заставил генералов еще раз молитвой отблагодарить Аллаха.

В приятнейшем расположении духа проводил Реза молодых коллег за порог своего кабинета, и когда ошалелые генералы, пошатываясь, удалились, он любезно поприветствовал Омар-Хайама:

- Ну, зачем пожаловал, кобелина?

Тонкий юмор благодушного президента откликнулся иными чувствами в сердце Омар-Хайама, и он чуть не с радостью ответил:

- По делу чрезвычайно тонкому и секретному.

С каким угрюмым удовлетворением следил Омар-Хайам за тестем, пока за плотно закрытой дверью излагал свои соображения и наблюдения: радостное оживление покинуло лицо президента, оно побледнело, посерело от страха.

- Так-так,- изрек Реза Хайдар.- А я было уж тешил себя надеждой, что она умерла.

"Я бы сравнил ее с бурливой рекой,- зашептал у него в левом ухе Искандер Хараппа,- она затопляет долины, сносит дома, вырывает с корнем деревья. Все живое обращается в бегство перед неистовым потоком, но никакая сила его не остановит, и остается лишь смириться. Вот так Судьба являет свою силу там, где на пути ее не воздвигнуты дамбы и плотины".

- Какие еще плотины? - вслух вскричал Хайдар, что еще больше утвердило Омар-Хайама в мысли, что тяготы жизни сказались на президентском рассудке.- Ну разве я в состоянии чем-нибудь отгородиться от собственной дочери?

Но ангел-советчик в правом ухе молчал.

Как падает диктаторский режим? Давнишняя мудрость гласит: "Падение тирании заложено в ее сути". С таким же успехом можно утверждать, что и зарождение, и первые шаги, и становление тоже заложены в ее сути. А порой жизнь тирании продлевается силами, так сказать, извне.

Ай-ай-ай! Я совсем забыл, что рассказываю всего лишь сказку и моего диктатора свергнут силы волшебные. "Ловко вывернулся",- несомненно скажут критики. И я, разумеется, соглашусь, да, соглашусь, только прибавлю:

- А вы сами когда-нибудь попробуйте избавиться от диктатора! И не беда, если моим словам недостает добродушия.

К концу четвертого года правления Резы Хайдара белая пантера стала появляться уже на подступах к столице. Все чаще находили убитых людей и животных, все чаще попадалась на глаза людям сама пантера; кольцо слухов все теснее смыкалось вокруг столицы. Генерал Радди сказал президенту, что эти акты вандализма - несомненно дело рук банды "Аль-Искандер", руководимой Гаруном Хараппой. В ответ, к немалому его удивлению, президент дружески хлопнул генерала по спине и вскричал:

- Все как по нотам разыграно. Не такой уж вы идиот, каким казались.

Реза созвал журналистов и объявил: "В "деле обезглавленных" повинны гнусные бандиты, засылаемые из соседней страны при поддержке русских, а командует ими выродок Гарун, задавшийся целью подорвать моральные устои нашего народа, ослабить нашу неколебимую веру в Аллаха, сбить нас с твердого курса. Но, заверяю вас, это им не удастся!"

В глубине души, однако, копошился страх - ведь только что Реза расписался в полной беспомощности перед собственной дочерью. И вновь у него мелькнула мысль, что все годы восхождения, создание в стране твердыни порядка - не более чем самообман: что к высотам власти вела его коварная Немезида, чтобы потом с этих высот и низвергнуть. Ведь против Резы восстала его собственная плоть и кровь, от такой измены никто на белом свете не спасет. Что ж, от Судьбы не уйдешь! И, чувствуя приближающийся неотвратимый конец, президент впал в уныние, перепоручив повседневные государственные заботы своим любимцам, генералам. Он прекрасно понимал, что, случись любому из многочисленных отрядов, прочесывающих страну в поисках бандитов-террористов, обнаружить и убить белую пантеру, в ней тут же опознают Суфию Зинобию, имя Хайдара смешают с грязью, и у власти он, конечно же, не удержится. Но даже если она и не попадет в руки преследователей, все равно беды не миновать: белая пантера, словно по спирали, сужая круг за кругом, двигалась к центру- к той комнате, по которой бессонными ночами вышагивает Реза Хайдар и где у него под ногами хрустит скорлупа от орешков. Не смыкал глаз и Омар-Хайам Шакиль: он все сидел у чердачного окна и вглядывался в не предвещавшую ничего доброго ночь.

Никто больше не жужжит в президентское правое ухо. Старец Дауд умолк навеки. И молчание это мучило и угнетало еще больше, чем все более и более злорадные напевы Искандера Хараппы в левом ухе. Реза Хайдар понял, что Всевышний бросил его на произвол судьбы, и генерала поглотила пучина отчаяния.

Я не изменил мнения о Гаруне Хараппе, фигляром он был, фигляром и остался. Время порой зло подшучивает над своими жертвами, и Гарун, некогда оравший с черепашьей спины революционные призывы, в которые никогда не верил, шутовски призывавший изготовлять бутылки с горючей смесью, вдруг оказался в той самой роли, которую всегда презирал - пресловутым вожаком отпетых головорезов.

И Рани, и Арджуманд Хараппа с разрешения властей опубликовали (не выезжая из Мохенджо) заявления, осуждающие террористическую деятельность. Но Гарун, как и всякий глупец, проявил истинно ослиное упрямство - он и ухом не повел. Казнь Искандера только усугубила дело: в сознании Гаруна окончательно померк образ некогда любимой Благовесточки. От любви до ненависти - один шаг, и теперь имя "Хайдар" действовало на Гаруна, как красная тряпка на быка. Но вот еще одна ухмылка Судьбы: сам того не ведая, Гарун помог режиму Хайдара продержаться чуть дольше. Он захватил гражданский самолет на аэродроме в К. и тем самым отвлек внимание прессы и общественности от скандала с белой пантерой.

Генерал Радди, вызванный по тревоге в связи с захватом самолета, придумал гениальный план: он приказал местной полиции задабривать и улещивать бандитов Хараппы как только можно.

- Передайте им, что в стране происходит переворот,.- предложил Радди и сам подивился снизошедшему вдохновению, - что Хайдара арестовали, а узниц Мохенджо вот-вот освободят.

Глупый Гарун Хараппа клюнул на эту приманку и задержал самолет, полный пассажиров, на взлетной полосе, дожидаясь, когда его призовут принимать власть.

День выдался знойный. В салоне самолета испарения пассажиров, обратись в капельки на потолке, дождиком сыпали на головы сидевших. На борту кончились еда и питье. Гарун - этот простодушный нетерпеливец - связался по радио с диспетчерской службой и потребовал, чтобы в самолет доставили обед. Требование его встретили весьма уважительно - разве будущий вождь народа может хоть в чем-то терпеть отказ?! Очень скоро к самолету было подано столько всевозможных яств, что впору устраивать банкет.

С диспетчерской службы настоятельно просили Гаруна отобедать, а к выходу его незамедлительно пригласят, как только улягутся страсти. Бандиты ели-пили вдосталь, ведь такой обед и во сне не приснится, а как сладко кружится голова от шипучих напитков! Не прошло и часа, как сон и впрямь сморил всех, несмотря на жару. Полицейские без единого выстрела взяли всю банду, нацепив каждому наручники.

Генерал Радди обыскал всю резиденцию главнокомандующего в поисках Хайдара. Нашел он его на чердаке, столь же мрачном, сколь и президентское настроение. Рядом сидел Омар-Хайам. Оба молчали.

- Прекрасные известия, сэр! - начал Радди, но к концу доклада понял, что опять попал впросак, так как президент напустился на него:

- Значит, упрятал Хараппу за решетку?! А с кого теперь прикажешь спрашивать за убийства?

Генерал Радди зарделся точно девушка, извинился, но не утерпел и, чтобы хоть что-то понять, спросил:

- Но, сэр, раз мы покончили с бандой "Аль-Искандер", значит, и с "делом обезглавленных" тоже. Разве не так?

- Сам ты безголовый. Уйди с глаз моих долой! - проворчал президент, и Радди почувствовал, что сердитые слова - лишь далекий отголосок гнева былого, а сейчас Реза смирился перед чем-то таинственным, но неизбежным. Радди пошел к двери, под ногами хрустела ореховая скорлупа.

А убийства, конечно, не кончились. Гибли крестьяне, бездомные собаки, козы. Круг злодейств плотно сомкнулся вокруг старого города и новой столицы, смерть подбиралась к хайдарову дому. Убивали без счета, без разбора, просто так, как садист-маньяк или одержимый иной жуткой страстью. После ареста Гаруна Хараппы разумные толкования этих зверств иссякли, и людей мало-помалу стал охватывать ужас. Вдвое больше отрядов было послано на поиски убийцы, но кровавая спираль не обрывалась, все кружила, подбиралась все ближе. В газетах уже без иронии поговаривали о чудовище. В одной статье писали, что "похоже, будто зверь привораживает своих жертв, так как ни разу не обнаружено следов борьбы". А с карикатуры огромная кобра взглядом испепеляла полчища вооруженных до зубов мангустов.

- Недолго ждать,- вслух произнес на чердаке Реза Хайдар.- Близится конец.

Омар-Хайам кивнул. Ему казалось, что Суфия Зинобия пробует свои силы, проверяет гипнотический взгляд уже не на одиночках, а на все больших и больших группах. Люди теряли способность двигаться, обороняться, а ее руки тянулись к их шеям.

- Как знать, скольких она разом порешить может, - размышлял Омар-Хайам,- то ли полк, то ли целую армию, а то и всех на свете.

Скажем прямо: Омар-Хайам трусил. Реза, уверовав в неизбежный исход, решил, что дочь подбирается к нему. Но ничуть не меньше ей, возможно, хотелось расквитаться с мужем, посадившим ее на цепь. Или с матерью, которая иначе как Стыдоба ее не величала.

- Нужно бежать,- сказал Омар-Хайам Резе, но тот, казалось, не слышал. Обреченность притупила слух, в левом ухе неумолчно бормотал Искандер, а на правое давила тишина - где ж тут услышать? Человек, оставленный Богом, сам предпочтет умереть.

Когда их тайна раскрылась, Омар-Хайам поразился: каким чудом удалось так долго утаивать правду. Уборщица Асгари, не попрощавшись сбежала, не в силах, видно, сражаться с ореховой скорлупой, заполонившей весь чердак. А может, она первой из прислуги почуяла надвигающуюся беду, угадала, что ждет каждого обитателя этого дома.

Во всяком случае, скорее всего, Асгари и разнесла весть по всему городу. Видно, и впрямь власть Резы подходила к концу, так как две газеты осмелились намекнуть, что дочь президента - опасная маньячка и при отцовском попустительстве сбежала из дома довольно-таки давно. Отец же, как писалось в чересчур обнаглевшем журнале, "даже не счел нужным поставить в известность соответствующие органы". Ни радио, ни пресса, разумеется, не связывали напрямую исчезновение Суфии Зинобии с "делом обезглавленных", но к этому шло, и на базарах, на автостанциях, за столиками в дешевых кафе уже называли истинное имя чудовища.

Реза созвал троих генералов: Радди, Бекара и Фисадди - и те в последний раз услышали, как президент, собрав по крупицам остатки былого влияния, пытается командовать.

- Это подрывные элементы! Их нужно арестовать! - потребовал он, взмахнув перед генералами газетой.- И упрятать их так, чтоб света вольного не видели! Чтоб ни слуху ни духу больше не было!

Генералы вежливо позволили Хайдару выговориться, и Радди, радостно, точно исполнилась его заветная мечта, произнес:

- Господин президент, мы считаем, что подобная мера была бы неразумной.

- Не сегодня завтра меня посадят под домашний арест,- предупредил Хайдар Омар-Хайама.- Посадят, как только найдут повод. Я же говорил: конец, занавес опускается. Надо ж, каков пострел! Как я его не разглядел! Да, чутье с годами уходит. В нашей стране любой генералишка, коли задумал, непременно военный переворот устроит. Хотя поначалу-то, может, хотел только пошутить.

Как падает диктаторский режим? Триумвират генералов дает прессе полную волю. В печати начинают мелькать некоторые губительные для диктатора намеки: некогда весьма странным образом погибли индюшки у Дюймовочки Аурангзеб; потом неприятность на свадьбе младшей дочери Хайдара, когда Тальвар уль-Хаку едва не свернули шею; припомнили и обезглавленных мальчишек в трущобах - Таковы последние известия.

- Люди, что сухое дерево,- сетует Реза Хайдар.- От таких искр враз возгорятся.

И вот наступает последняя ночь.

За оградой дома с утра собираются люди, толпа все растет. Даже ночью слышны песни, выкрики сколь шутливые, столь и оскорбительные. А где-то вдали - свистят, жгут костры, перекликаются. Где ж Суфия Зинобия? Придет ли она сегодня? И если не сегодня, то когда? Чем все кончится? - размышляет Омар-Хайам. Ворвется во дворец толпа? Его забьют до смерти, резиденцию разграбят или сожгут? Или по-иному: люди, словно библейские воды, расступятся, отведут взоры и пропустят Ее, их воительницу. Пусть исполняет за них всю грязную работу, пусть Зверь с огненными глазами служит им... Нет, такого быть не может! Другая безумная мысль: наверное, и охрану у дворца сняли, какой солдат решится ступить в дом, где вот-вот объявится Смерть? Тихий шорох в коридорах, точно крысиные лапки топочут,- то бегут прочь слуги, скатав постели в узлы, водрузив их на голову: носильщики и посыльные, полотеры и садовники, айи и служанки. Кое-кто ведет детишек. При свете дня они показались бы чересчур холеными для своих убогих одежд, но сейчас ночь, и их примут за бедняцких отпрысков. Всего детей двадцать семь. Омар-Хайам слушает, как тихо ступают двадцать семь пар ног, он пытается сосчитать. Но вместо этого будто слышит мысли этого невидимого племени, кочующего в ночи: "Чего же вы ждете?"

- Умоляю! Попробуем все-таки выбраться отсюда! - стонет Омар-Хайам.

Но Реза сломлен. Впервые в жизни в критический момент глаза его не в состоянии увлажниться.

- Не удастся. Кругом народ. А за ним - войска! - И он беспомощно пожимает плечами.

Скрипит, открываясь, дверь. Входит женщина, хрустит под ногами ореховая скорлупа. Это - всеми забытая Билькис. В руках у нее - бесформенные балахоны из тех, что она шила все годы, проведенные в заточении. Это просторные женские накидки, и у Омара зарождается надежда. Ведь под этими - с головы до пят - накидками можно сокрыться и скрыться!

- Саван не только мертвые носят, но и живые,- просто говорит Билькис.- Надевайте!

Омар-Хайам вырывает накидку из ее рук, торопится обрести женское обличье. Сама же Билькис напяливает женский балахон на смиренную голову мужа.

- Сын твой уродился дочерью,- говорит она,- теперь тебе личину менять. Я знала, что шила, знала, что пригодится.

Президент не сопротивляется, его берут за руку, выводят из комнаты, и три фигуры в черном уже не распознать меж слуг, что спешат по мрачным коридорам прочь из дома.

Каково Резе Хайдару? В невероятной, как сон, яви? Во всеобщей сумятице и неразберихе? В женском платье? Да еще в черном?

Женщинам в чадре вопросов не задают. Они минуют толпу, цепь солдат, джипы, грузовики. Наконец, Реза подает голос:

- Ну, и дальше что? Куда теперь?

Омар-Хайама переполняет чувство, словно он смотрит сон с середины. Вот он слышит свой голос:

- Пожалуй, я знаю куда.

А как там Суфия Зинобия?

На опустевший дворец она нападать не стала. Ее так и не поймали, не убили, ее вообще больше не видели в округе. Будто враз утолила она свой страшный голод; или будто и вовсе ее не существовало, лишь в слухах да в сплетнях жила эта химера, этот мираж, увиденный бесправным народом, мираж, порожденный людской яростью; или будто она на время скрылась из виду, готовясь, выжидая - в пятнадцатом веке должен пробить ее час!

Перевод с английского И. Багрова

Число просмотров текста: 2382; в день: 0.73

Средняя оценка: Отлично
Голосовало: 1 человек

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

0