Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Проза
Бунин Иван
Исход

I

Князь умер  перед вечером двадцать девятого августа. Умер, как  жил, -- молчаливый, ото всех отчужденный.

Солнце, золотясь перед закатом, не раз заходило в легкие смуглые тучки, островами  раскинутые над  дальними  полями на западе.  Вечер  был  простой, спокойный. На  широком дворе усадьбы было пусто, в доме, как будто еще более обветшавшем за лето, очень тихо.

Нищие,  бродившие по деревне, раньше всех узнали  о смерти  князя.  Они появились  возле  разрушенных  каменных  столбов  при  въезде  в  усадьбу  и нестройно, разными голосами, запели  древний духовный стих "на исход души из тела".

Их было трое: рябой парень в лазоревой рубахе  с укороченными рукавами, старик, очень прямой и высокий, и загорелая девочка, лет пятнадцати,  но уже мать.  Она  стояла с сонным  ребенком  на руках,  державшим во  рту сосок ее маленькой груди, и  пела  звонко  и  бесстрастно.  Мужики были  оба слепы, с бельмами; у нее глаза были чистые, темные.

В  доме  хлопали двери. Наташа выскочила на  парадное  крыльцо и вихрем понеслась  через  двор к людской;  из  растворенного  дома слышно  было, как стенные часы медлительно пробили шесть. А через минуту по  двору уже бежал и на  ходу  попадал  в рукав армяка  работник --  седлать  лошадь, скакать  на деревню  за старухами.  Гостившая в  усадьбе странница Анюта,  похожая своей стриженой  головой на мальчика, высунулась в окошечко людской и, захлопав  в ладоши, что-то закричала ему вслед -- тупо, косноязычно и восторженно.

Когда  молодой  Бестужев  вошел  к  умершему,  тот  лежал  навзничь  на старинной кровати орехового дерева, под старым одеялом из красного атласа, с расстегнутым воротом ночной рубашки, полузакрыв неподвижные, как бы хмельные глаза  и  откинув  темное,  побледневшее,  давно  не бритое лицо с  большими седеющими усами. Ставни в этой комнате были по его желанию закрыты все лето, -- теперь их  открывали. На комоде возле кровати желто горела свеча. Склонив к  плечу голову,  с  бьющимся  сердцем,  Бестужев  жадно  всматривался в  то странное, уже холодевшее, что тонуло в постели.

Ставни раскрывались одна за другою. В окна, сквозь темные ветви старого хвойного палисадника,  глянул далекий  закат, оранжево догоравший  в тучках. Бестужев,  отойдя  от  умершего, распахнул одно из этих окон.  В  комнату, в застоявшийся, сложный запах лекарств, ощутительно потянуло  чистым воздухом. Вошла заплаканная Наташа  и стала выносить все то, что князь, с неделю  тому назад,   внезапно   охваченный  какой-то   тревожной   жадностью,   приказал перетаскать к  нему и  разложить  перед  его  глазами на  столах  и креслах: истертое казацкое седло,  уздечки, медный  охотничий  рог,  собачьи  смычки, патронташ. Уже не стесняясь стучать, звенеть удилами  и стремя о стремя, она делала дело с твердым  и строгим лицом, сильно дунула, проходя мимо  комода, на свечку... Князь был неподвижен, и неподвижны  были его полуприкрытые, как бы слегка косившие глаза. Вечернее  сухое  тепло,  смешанное с  свежестью от реки, наполняло комнату. Солнце потухло, все поблекло. Хвоя палисадника сухо темнела  на  прозрачном, сверху  зеленоватом,  ниже шафранном море  далекого запада. Щебетала за окном какая-то птичка, и щебет ее казался очень резок.

--  Чего жалеть,  -- серьезно сказала Наташа,  опять входя и  отодвигая ящик комода, вынимая  оттуда чистое белье, простыни и наволочку на  подушку. -- Умерли смирно, всем так дай бог. А жалеть их некому, никого после себя не оставили, -- прибавила она и опять вышла.

Бестужев, присев на  подоконник, все  глядел в темный угол, на постель, где лежал умерший. Он все старался что-то понять, собрать мысли, ужаснуться. Но  ужаса  не  было.  Была  только  удивленность,  невозможность  осмыслить, охватить происшедшее... Неужели все  разрешилось, и теперь можно  говорить в этой спальне  так свободно,  как говорит  Наташа? Впрочем, подумал Бестужев, она говорила о князе с  той же свободой, -- как о человеке, уже вышедшем  из круга живых, -- и раньше, весь последний месяц.

Со  двора, из сумрака  слабо и  необыкновенно приятно пахло дымом.  Это успокаивало, говорило  о земле, о продолжающейся простой человеческой жизни. В  стемневших лугах, на реке, ровно шумела  водяная мельница... Неделю  тому назад  князь сидел возле ее  ворот  на  старом жернове, -- в шапке, в лисьей поддевке,  худой  и  темноликий,  согнувшись  и  упершись  руками  в   серый ноздреватый  камень.  Старик, который привез  смолоть несколько  мер новины, щурясь,  исподлобья посмотрел на него, развертывая веретье. "А уж и  худ ты! -- холодно и пренебрежительно сказал он князю, хотя прежде  всегда говорил с ним почтительно. -- Прямо никуда! Нет, теперь тебе  житья немного.  Тебе лет семьдесят  будет?"  --  "Пятьдесят первый", -- сказал князь.  --  "Пятьдесят первый! -- насмешливо повторил старик, возясь с  веретьем.  -- Не может того быть,  -- твердо  сказал он, --  ты  намного старше меня". -- "Вот дурак, -- усмехнувшись, сказал  князь, -- да  ведь мы росли вместе". -- "Ну, росли, не росли,  а житья тебе  теперь  немного", --  сказал старик,  натуживаясь,  и, приподняв и прижимая к груди тяжелую, полную рожью меру, поспешно, приседая, пошел в шумящую, белую от муки мельницу...

-- Теперь  уходите,  барчук, --  бесстрастно,  но  значительно  сказала Наташа, входя с ведром горячей воды.

И  от этого  ведра,  от этих  слов  Бестужеву вдруг стало  страшно.  Он поднялся  с  подоконника  и, не  глядя  на  Наташу,  вышел  через  прихожую, прилегавшую к комнате покойного, на черное крыльцо. В сумраке  возле крыльца мыли  руки  приехавшие  с деревни старухи,  Евгения  и Агафья: одна  лила из кувшина, другая, согнувшись, захватив  в колени подол темного платья, крепко отжимала, встряхивая пальцы. Это было еще страшнее, -- эти старухи. Бестужев быстрыми  шагами прошел  мимо  них  в сухой  уже  поредевший  к  осени  сад, таинственно  освещенный  по  низам  только  что показавшимся  среди  дальних стволов круглым, огромным, зеркальным месяцем.

II

В девятом часу в комнате,  где умер  князь, все пришло в  порядок, было прибрано,  кровати  уже  не было, тепло пахло вымытыми  полами.  На  столах, поставленных  наискось  в передний угол, под  старинные образа, возле  окна, верхнее  стекло  которого  серебрилось от месячного  света, возвышалось  под простыней  тело, казавшееся  очень большим.  Три толстых  свечи в  церковных высоких  подсвечниках  горели в  головах его  прозрачно, дрожали хрустальным чадом. Тишка, сын  церковного сторожа  Семена, умытый и причесанный, в новой поддевке,  жалостно и поспешно читал псалтырь. "Хвалите господа с  небес, -- читал он, подражая черничкам, -- хвалите его все ангелы его, хвалите его все воинства его..." Темно и чадно дрожали на свечках прозрачные  копья пламени, золотые, с ярко-синим основанием.

В доме  огонь был только  в лакейской. Там, под  окном, стоял стол,  на столе  кипел самовар.  Бледная  и  серьезная,  в  черном  платочке,  Наташа, Евгения,  похожая на смерть, и  печально-скромная  Агафья, плотник Григорий, уже  начавший  в  сарае делать  гроб,  и  церковный сторож Семен,  старик  с тусклыми свинцовыми глазами, испорченными постоянным  чтением  при  дрожащем свете по  покойникам,  пили  чай.  Семен, который  должен был сменить  сына, принес с собой собственную книгу, в  грубой,  как бы деревянной коже  бурого цвета, закапанную воском, с обожженными кое-где углами страниц.

-- А как ни плохо живешь, все будет трудно с белым светом расставаться, -- печально говорила Агафья, наливая из чашки в блюдечко.

-- Известно, трудно, -- сказал Григорий. -- Кабы знал, и жил бы не так, все бы имущество истребил.  А то боимся именье свое распустить, все думаешь, под старость деться будет некуда... а глядишь, и до старости не дожил!

-- Наша жизнь как волна бежит,  --  сказал Семен.  --  Смерть, ее,  как сказано, надо встречать с радостью и трепетом.

-- Исход,  а  не  смерть,  родной,  --  сухо и  наставительно поправила Евгения.

--  С трепетом, не с стрепетом, а умирать никому не хочется,  -- сказал Григорий. -- Всякая козявка  и та смерти боится. Тоже,  значит, и у них души есть.

-- Не души, батюшка, а дуси -- еще наставительнее сказала Евгения.

Кончив  последнюю  чашку,  Семен  мотнул  головок,  откидывая   со  лба вспотевшие темно-серые волосы, встал, перекрестился,  захватил псалтырь и на цыпочках пошел через темный зал, через темную гостиную к покойнику.   -- Ступай,  ступай, дорогой, -- сказала ему вслед Евгения. -- Да поприлежней читай.  Когда кто хорошо читает,  грехи с грешника как листья с сухого дерева валятся.

Сменяя Тишку, Семен надел очки и, строго глядя через них, мягко обобрал пальцами воск с оплывших свечей, потом медленно перекрестился,  развернул на аналое книгу и стал читать негромко,  с ласковой и грустной убедительностью, только в некоторых местах предостерегающе повышая голос.

Дверь  в  прихожую  возле  черного  крыльца  была открыта. Читая, Семен слышал,  как на крыльце кто-то затопал ногами: пришли поглядеть на покойника две девки, обе наряженные, в новых крепких башмаках. Они  вступили в комнату робко  и  радостно,  шепотом переговариваясь. Крестясь  и  стараясь  ступать нетвердо, одна  из  них,  вздрагивая  грудями под  новой розовой  кофточкой, подошла к  столу,  отвернула  простыню с  лица  князя. Блеск свечей  упал на кофточку, испуганное  лицо девки стало в  этом  блеске  бледно и красиво,  а мертвое лицо князя  засияло, как костяное. Большие седеющие усы, разросшиеся за болезнь, уже  сквозили, в глазах, не  совсем  закрытых, темнела  какая-то жидкость...

Тишка  жадно курил в сенях, поджидая  выхода  девок.  Они проскользнули мимо него, делая вид, что не замечают его. Одна сбежала с крыльца, другую, в розовой кофточке, он успел поймать. Она рванулась, зашептала:

-- Ай ты угорел? Пусти! А то отцу скажу...

Тишка выпустил ее.  Она побежала к саду. Месяц,  уже небольшой,  белый, ясный, высоко стоял над темным садом, и золотисто блестело в его свете сухое железо на крыше бани.

В тени от сада девка обернулась и, взглянув на небо, воскликнула:

-- Ночь-то какая, -- батюшки!

И  очаровательно,  с  радостной  нежностью,  прозвучал  в ночном  тихом воздухе ее счастливый голос.

III

Бестужев ходил из конца в конец по  двору. Со двора, пустого, широкого, освещенного  месяцем,  он глядел  то  на  огоньки в деревне за  рекой, то на светлые окна людской,  где слышались голоса ужинающих. В сарае были раскрыты ворота, горел  разбитый фонарь,  поставленный на  козлы тарантаса. Григорий, наклонившись и отставив одну ногу, шмыгал фуганком по тесине, заправленной в старый  верстак.  Красно-дымный  огонь  в  фонаре  дрожал,  дрожали  тени  в сумрачном сарае...

Когда Бестужев на минуту приостановился у ворот сарая, Григорий  поднял возбужденное лицо и сказал с ласковой гордостью:

-- Крышку уж доделываю...

Потом Бестужев постоял, облокотясь на раскрытое  окно людской.  Кухарка собирала  со  стола  остатки  ужина,  стирала  с  него  ветошкой.   Пастухи, подростки,  укладывались  спать:  Митька, разутый, молился, стоя  на  нарах, устланных  свежей соломой.  Ванька  --  среди  избы. Рыжий  лохматый печник, широкоплечий и очень маленький ростом, в черной рубахе с крапинками известки на ней, пришедший с деревни из-за реки, чтобы начать завтра поправлять стены внутри обвалившегося княжеского склепа, вертел, сидя на лавке, цигарку.

Анюта тупо, восторженно и косноязычно говорила с печки:

--  Вот и  помер, ваше сиятельство, в голова ничего не положил... Так и не дал мне ничего... Нету да нету,  погоди да погоди... Вот теперь и годи... Вот и  годи...  Годи теперь! Погодил, милый?  В  голова себе  много положил? Понял теперь,  что у тебя в головах, глупый?  А  что бы  так-то дать рублика два, прикрыть мое тело! Я убогая, урода. Никого у меня нету. Ишь грудь-то! И она распахнула кофту и показала голую грудь:

-- Голая вся. Так-то, глупый! А я тебя в старые годы  любила, я об тебе скучала,  ты красивый был, веселый, ласковый,  чистая барышня!  Ты  всю свою молодость об своей  Людмилочке убивался, а она тебя, глупый,  только терзала -- мучила да с другим под венец стала, а я одна тебя верно любила, да про то только  моя  думка  знала!  Я  убогая,  урода,  а  душа-то  у  меня,  может, ангельская-архангельская, я  одна тебя  любила, одна  сижу радуюсь  о  твоей кончине смертной... И она радостно и дико засмеялась и заплакала.

-- Пойдем, Анюта,  псалтырь  читать, -- громко сказал печник тем тоном, каким говорят с детьми кому-нибудь на потеху. -- Пойдешь, не боишься?

-- Дурак! Кабы  ноги были целы, и пошла бы, ай плохо? -- крикнула Анюта сквозь слезы. -- Их грех, покойников-то, бояться. Они святые, пречистые.

-- Я  и  не  боюсь,  --  развязно  сказал  печник,  закуривая  цигарку, загоревшуюся зеленым огнем. -- Я с тобой  хоть  на цельную ночь  в фамильный склеп ляжу...

Анюта восторженно рыдала, утираясь кофтой.

Не нарушая светлого и прекрасного царства ночи,  а только делая его еще более прекрасным, пали на двор легкие тени от шедших на месяц белых тучек, и месяц, сияя, катился  на них в глубине чистого  неба, над блестевшей  крышей темного старого дома,  где светилось только одно крайнее окно -- у изголовья почившего князя.

1918

Число просмотров текста: 1017; в день: 0.46

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

0