Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Проза
Бунин Иван
Визитные карточки

     Было  начало  осени,  бежал  по  опустевшей  Волге пароход "Гончаров".  Завернули  ранние  холода,  туго  и   быстро   дул навстречу,  по  серым  разливам  ее  азиатского  простора, с ее восточных, уже порыжевших берегов,  студеный  ветер,  трепавший флаг  на  корме,  шляпы,  картузы  и одежды ходивших по палубе, морщивший им лица, бивший в рукава и полы. И бесцельно и скучно провожала пароход единственная  чайка  --  то  летела,  выпукло кренясь  на  острых крыльях, за самой кормой, то косо смывалась вдаль, в сторону, точно не зная, что  с  собой  делать  в  этой пустыне великой реки и осеннего серого неба.

И  пароход  был  почти  пуст,  -- только артель мужиков на нижней палубе, а по верхней ходили взад и вперед, встречаясь  и расходясь,  всего трое: те два из второго класса, что оба плыли куда-то в одно и то же место и были неразлучны,  гуляли  всегда вместе,  все  о  чем-то  деловито говоря, и были похожи друг на друга незаметностью, и пассажир  первого  класса,  человек  лет тридцати, недавно прославившийся писатель, заметный своей не то печальной,  не  то сердитой серьезностью и отчасти наружностью: он был высок, крепок, --  даже  слегка  гнулся,  как  некоторые сильные люди, -- хорошо одет и в своем роде красив: брюнет того восточного  типа,  что встречается в Москве среди ее старинного торгового люда; он и вышел из этого люда, хотя ничего общего  с ним уже не имел.

Он  одиноко  ходил  твердой  поступью, в дорогой и прочной обуви,  в  черном  шевиотовом  пальто  и  клетчатой  английской каскетке,  шагал  взад  и  вперед,  то  навстречу ветру, то под ветер, дыша этим сильным воздухом осени и Волги. Он доходил  до кормы,  стоял  на  ней, глядя на расстилавшуюся и бегущую серой зыбью сзади парохода реку и опять, резко  повернувшись,  шел  к носу, на ветер, нагибая голову в надувавшейся каскетке и слушая мерный   стук  колесных  плиц,  с  которых  стеклянным  холстом катилась шумящая вода. Наконец он вдруг приостановился и  хмуро улыбнулся:  показалась  поднимавшаяся  из  пролета  лестницы, с нижней палубы, из третьего класса, черная дешевенькая, шляпка и под  ней  испитое,  милое  лицо  той,  с  которой  он  случайно познакомился  вчера  вечером. Он пошел к ней навстречу широкими шагами. Вся поднявшись на палубу, неловко пошла и она на него и тоже с  улыбкой,  подгоняемая  ветром,  вся  косясь  от  ветра, придерживая худой рукой шляпку, в легком пальтишке, под которым видны были тонкие ноги.

-- Как  изволили  почивать? -- громко и мужественно сказал он на ходу.

-- Отлично! -- ответила она неумеренно весело. -- Я всегда сплю, как сурок...

Он задержал ее руку в своей большой руке и посмотрел ей  в глаза. Она с радостным усилием встретила его взгляд.

-- Что  ж  вы  так  заспались,  ангел  мой,  --  сказал он фамильярно. -- Добрые люди уже завтракают.

-- Все   мечтала!   --   ответила   она   бойко,    совсем несоответственно всему своему виду.

-- О чем же это?

-- Мало ли о чем?

-- Ой, смотрите! "Так тонут маленькие дети, купаясь летнею порой, чеченец ходит за рекой".

-- Вот  чеченца-то  я  и  жду!  --  ответила  она с той же веселой бойкостью.

-- Пойдем лучше водку пить  и  уху  есть,  --  сказал  он, думая: ей и завтракать-то, верно, не на что.

Она кокетливо затопала ногами:

-- Да, да, водки, водки! Чертов холод!

И  они  скорым  шагом пошли в столовую первого класса, она впереди, он за нею, уже с некоторой жадностью осматривая ее.

Он вспоминал о ней ночью. Вчера, случайно заговорив с  ней и  познакомившись  у  борта  парохода, подходившего в сумерки к какому-то черному высокому берегу, под  которым  уже  рассыпаны были  огни, он потом посидел с ней на палубе, на длинной лавке, идущей вдоль кают  первого  класса,  под  их  окнами  с  белыми сквозными  ставнями,  но  посидел мало и ночью жалел об этом. К удивлению своему, он ночью понял, что уже хотел ее. Почему?  По привычке   дорожного   влечения   к   случайным  и  неизвестным спутницам? Теперь, сидя с ней в столовой, чокаясь  рюмками  под холодную  зернистую икру с горячим калачом, он уже знал, почему так влечет его она, и нетерпеливо ждал доведения дела до конца. Оттого, что все это -- и водка  и  ее  развязность  --  было  в удивительном  противоречии  с  ней, он внутренне волновался все больше.

-- Ну-с, еще по единой, и шабаш! -- говорит он.

-- И правда шабаш,  --  отвечает  она  в  тон  ему.  --  А замечательная водка!

Конечно,  она  тронула его тем, что так растерялась вчера, когда  он  назвал  ей  свое  имя,  поражена  была   неожиданным знакомством  с известным писателем, -- чувствовать и видеть эту растерянность было, как всегда, приятно, это всегда располагает к женщине, если она не совсем  дурна  и  глупа,  сразу  создает некоторую   интимность  между  тобой  и  ею,  дает  смелость  в обращении с нею и уже как бы некоторое право на нее. Но не одно это возбуждало его: он, видимо, поразил ее и как мужчина, а она его тронула именно всей своей бедностью  и  простосердечностью. Он  уже  усвоил  себе  бесцеремонность с поклонницами, легкий и скорый переход от первых минут знакомства с  ними  к  вольности обращения,  якобы  артистического,  и  эту  наигранную простоту расспросов:  кто  вы  такая?  откуда?  замужняя  или  нет?  Так расспрашивал   он   и  вчера  --  глядел  в  сумрак  вечера  на разноцветные огни на бакенах, длинно отражавшиеся  в  темнеющей воде  вокруг  парохода  на  красно  горевший  костер на плотах, чувствовал гранах дымка оттуда, думая: "Это надо запомнить -- в этом дымке тотчас чудится запах ухи", -- и расспрашивал:

-- Можно узнать, как зовут?

Она быстро сказала свое имя-отчество.

-- Возвращаетесь откуда-нибудь домой?

-- Была в Свияжске у сестры, у нее внезапно  умер  муж,  и она, понимаете, осталась в ужасном положении...

Она  сперва так смущалась, что все смотрела куда-то вдаль. Потом стала отвечать смелее.

-- А вы тоже замужем?

Она начала странно усмехаться:

-- Замужем. И, увы, уже не первый год...

-- Почему увы?

-- Выскочила  по  глупости  чересчур  рано.   Не   успеешь оглянуться, как жизнь пройдет!

-- Ну, до этого еще далеко.

-- Увы,  недалеко!  А  я  еще ничего, ничего не испытала в жизни!

-- Еще не поздно испытать.

И тут она вдруг с усмешкой тряхнула головой:

-- И испытаю!

-- А кто ваш муж? Чиновник?

Она махнула ручкой:

-- Ах, очень хороший и добрый, но, к сожалению, совсем  не интересный человек... Секретарь нашей земской уездной управы...

"Какая   милая  и  несчастная!"  --  подумал  он  и  вынул портсигар:

-- Хотите папиросу?

-- Очень!

И она неумело,  но  отважно  закурила,  быстро,  по-женски затягиваясь.  И  в  нем  еще  раз  дрогнула жалость к ней, к ее развязности, а вместе с жалостью -- нежность  и  сладострастное желание    воспользоваться    ее    наивностью   и   запоздалой неопытностью, которая, он уже чувствовал, непременно соединится с крайней смелостью. Теперь, сидя в столовой, он с  нетерпением смотрел  на  ее  худые  руки,  на  увядшее  и  оттого еще более трогательное  личико,  на  обильные,  кое-как  убранные  темные волосы,  которыми  она  все  встряхивала,  сняв черную шляпку и скинув с  плеч,  с  бумазейного  платья  серое  пальтишко.  Его умиляла и возбуждала та откровенность, с которой она говорила с ним вчера о своей семейной жизни, о своем немолодом возрасте, и то,  что  она  вдруг так расхрабрилась теперь, делает и говорит как раз то, что так удивительно  не  идет  к  ней.  Она  слегка раскраснелась  от водки, даже бледные губы ее порозовели, глаза налились сонно-насмешливым блеском.

-- Знаете, -- сказала она вдруг,  --  вот  мы  говорили  о мечтах:  знаете,  о  чем  я  больше всего мечтала гимназисткой? Заказать себе визитные  карточки!  Мы  совсем  обеднели  тогда, продали  остатки  имения  и переехали в город, и мне совершенно некому было давать их, а как я мечтала! Ужасно глупо...

Он сжал зубы и крепко взял  ее  ручку,  под  тонкой  кожей которой  чувствовались  все  косточки,  но она, совсем не поняв его, сама, как опытная  обольстительница,  поднесла  ее  к  его губам и томно посмотрела на него.

-- Пойдем ко мне...

-- Пойдем... Здесь, правда, что-то душно, накурено!

И, встряхнув волосами, взяла шляпку.

Он  в  коридоре обнял ее. Она гордо, с негой посмотрела на него через плечо. Он с  ненавистью  страсти  и  любви  чуть  не укусил  ее  в щеку. Она, через плечо, вакхически подставила ему губы.

В полусвете каюты с опущенной на  окне  сквозной  решеткой она тотчас же, спеша угодить ему и до конца дерзко использовать все  то  неожиданное счастье, которое вдруг выпало на ее долю с этим красивым, сильным и  известным  человеком,  расстегнула  и стоптала  с себя упавшее на пол платье, осталась, стройная, как мальчик, в легонькой сорочке, с голыми плечами  и  руками  и  в белых панталончиках, и его мучительно пронзила невинность всего этого.

-- Все   снять?  --  шепотом  спросила  она,  совсем,  как девочка.

-- Все, все, -- сказал он, мрачнея все более.

Она покорно и быстро переступила из всего  сброшенного  на пол   белья,   осталась   вся   голая,  серо-сиреневая,  с  той особенностью женского тела, когда оно нервно зябнет, становится туго и прохладно, покрываясь гусиной  кожей,  в  одних  дешевых серых чулках с простыми подвязками, в дешевых черных туфельках, и  победоносно  пьяно  взглянула  на  него,  берясь за волосы и вынимая из них шпильки. Он, холодея, следил за ней.  Телом  она оказалась лучше, моложе, чем можно было думать. Худые ключицы и ребра  выделялись  в  соответствии  с  худым  лицом  и  тонкими голенями. Но бедра были даже крупны. Живот с маленьким глубоким пупком был впалый, выпуклый треугольник темных  красивых  волос под  ним  соответствовал  обилию  темных  волос  на голове. Она вынула  шпильки,  волосы  густо  упали  на  ее  худую  спину  в выступающих позвонках. Она наклонилась, чтобы поднять спадающие чулки, -- маленькие груди с озябшими, сморщившимися коричневыми сосками  повисли тощими грушками, прелестными в своей бедности. И он заставил ее испытать то крайнее бесстыдство,  которое  так не  к  лицу  было  ей  и  потому  так  возбуждало его жалостью, нежностью,  страстью...  Между  планок  оконной  решетки,  косо торчавших   вверх,  ничего  не  могло  быть  видно,  но  она  с восторженным ужасом косилась на них, слышала беспечный говор  и шаги  проходящих  по палубе под самым окном, и это еще страшнее увеличивало восторг ее развратности. О, как  близко  говорят  и идут -- и никому и в голову не приходит, что делается на шаг от них, в этой белой каюте!

Потом он ее, как мертвую, положил на койку. Сжав зубы, она лежала  с  закрытыми  глазами  и уже со скорбным успокоением на побледневшем и совсем молодом лице.

Перед вечером, когда пароход причалил там,  где  ей  нужно было  сходить,  она  стояла  возле  него  тихая,  с  опущенными ресницами. Он поцеловал ее холодную ручку с  той  любовью,  что остается  где-то  в сердце на всю жизнь, и она, не оглядываясь, побежала вниз по сходням в грубую толпу на пристани.

5 октября 1940  

Число просмотров текста: 1076; в день: 0.47

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

0