Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Проза
Бунин Иван
Три рубля

В тот летний вечер я приехал из деревни в наш уездный город по железной дороге, часу в  девятом. Было еще жарко, от туч сумрачно, надвигалась гроза. Когда  извозчик помчал меня, подымая  пыль, от  вокзала по  темнеющему полю, сзади вдруг что-то вспыхнуло, дорога впереди на мгновенье озарилась золотом, где-то  прокатился гром  и крупными  звездами  зашлепал  по пыли  и пролетке быстрый, редкий дождь, тотчас, же прекратившийся. Потом пролетка, сорвавшись под  изволок  с  мягкой   дороги,  задребезжала  по  каменному  мосту  через пересохшую  речку. За мостом дико  чернели  и  металлически пахли  городские кузни. На дороге в гору горел запыленный керосиновый фонарь...

В гостинице Воробьева, лучшей в городе, мне, как всегда, отвели комнату со спальней за перегородкой.  Воздух  в этой  комнате с  двумя  затворенными окнами за белыми коленкоровыми занавесками был горяч, как в печи. Я приказал коридорному  отворить окна настежь,  принести  самовар и поскорей подошел  к окну: в комнате дышать было нечем.  За окном уже чернела темнота, в  которой то  и  дело вспыхивали молнии, теперь уже голубые, и катился точно по ухабам гул  грома.  И,  помню, я  подумал: до того  ничтожный  городишко,  что даже непонятно, зачем так  грозно вспыхивает над  ним этот  великолепный  голубой свет  и  так величественно грохочет, сотрясается мрачное, невидимое  небо. Я пошел за перегородку  и, снимая с себя пиджак и развязывая галстук, услыхал, как влетел с самоваром на подносе коридорный и  стукнул в круглый стол перед диваном. Я выглянул: кроме  самовара, полоскательницы, стакана  и тарелки с. булкой, на подносе была еще чашка.

- А чашка зачем? - спросил я.

Коридорный ответил, заиграв глазами:

- Там вас одна барышня спрашивает, Борис Петрович.

- Какая барышня?

Коридорный пожал плечом и манерно усмехнулся.

-  Понятно какая. Очень  просила впустить,  обещала рубль  на чай, если хорошо заработает. Видела, как вы подъехали...

- Из уличных, значит?

-  Ясное дело. Таких у нас никогда незаметно было: приезжие обыкновенно за барышнями к Анне Матвеевне посылают, а  тут  вдруг какая-то  сама входит. Ростом замечательная и вроде гимназистки.

Я подумал о скучном вечере, который предстоял мне, и сказал:

- Это забавно. Впусти ее.

Коридорный радостно  исчез.  Я стал  заваривать чай, но в дверь  тотчас постучали,  и я  с удивлением  увидал,  как, не дожидаясь ответа,  в комнату развязными шагами  больших ног в старых холщовых туфлях вошла рослая девушка в коричневом гимназическом платье и соломенной шляпке с пучком искусственных васильков сбоку.

- Вот шла и забрела на огонек к вам, - с попыткой  иронической  усмешки сказала она, отводя в сторону темные глаза.

Все это было совсем не похоже на то, что я ожидал,  я слегка растерялся и ответил не в меру весело:

- Очень приятно. Снимайте шляпку и присаживайтесь чай пить.

За окнами  вспыхнуло уже фиолетово  и  совсем широко,  гром  прокатился где-то  близко и  предостерегающе, в  комнату  пахнуло ветром, и я  поспешил затворить  окна,  обрадовавшись  возможности скрыть свое  смущение. Когда  я обернулся, она сидела  на  диване,  сняв шляпку и закидывая назад  стриженые волосы продолговатой  загорелой рукой. Волосы у нее были густые, каштановые, лицо несколько  широкоскулое, в  веснушках, губы полные  и  сиреневые, глаза темные и серьезные. Я хотел шутливо  извиниться, что  я без  пиджака, но она сухо посмотрела на меня и спросила:

- Сколько вы можете заплатить?

Я опять ответил с деланной беспечностью:

- Успеем еще сговорится! Выпьем прежде чайку.

- Нет, - сказала она, хмурясь, - я  должна знать условия. Я меньше трех рублей не беру.

- Три так три, - сказал я с той же глупой беспечностью.

- Вы шутите? - спросила она строго.

-  Нисколько,  -  ответил я, думая:  "Напою  се  чаем, дам три  рубля и выпровожу с богом".

Она вздохнула  и, закрыв  глаза, откинула  голову  на  отвал дивана.  Я подумал,  глядя на ее бескровные, сиреневые  губы,  что она, верно, голодна, подал ей чашку чаю и тарелку с булкой, сел на диван тронул ее за руку:

- Кушайте, пожалуйста.

Она открыла глаза и молча стала пить и есть. Я пристально смотрел на ее загорелые руки и строго опущенные темные ресницы, думая, что дело все больше принимает нелепый оборот, и спросил:

- Вы здешняя?

Она помотала головой, запивая булку:

- Нет, дальняя...

И опять замолчала.  Потом  стряхнула с колен крошки и  вдруг встала, не глядя на меня:

- Я пойду раздеваться.

Это было неожиданнее всего, я хотел что-то сказать, но она повелительно перебила меня:

-  Затворите  дверь на  ключ и  опустите  шторы  на окнах. И  пошла  за перегородку.

Я с  бессознательной  покорностью  и  поспешностью  опустил  шторы,  за которыми  продолжали все  шире  сверкать  молнии,  будто  стараясь  поглубже заглянуть в комнату, и все настойчивее катились сотрясающиеся гулы, повернул в прихожей дверной ключ, не понимая, зачем я все это делаю, и уже хотел было войти к ней с  притворным  смехом, перевести все в шутку  или соврать, что у меня страшно разболелась голова, но она громко сказала из-за перегородки:

- Идите...

И я опять бессознательно повиновался, вошел за перегородку  и увидел ее уже  в постели: она лежала, натянув  одеяло до подбородка, дико  смотрела на меня совершенно  почерневшими  глазами  и сжимала  постукивающие  зубы.  И в беспамятстве растерянности и страсти я дернул одеяло из ее рук,  раскрыв все ее тело  в одной  коротенькой  заношенной сорочке.  Она едва успела  поймать голой рукой деревянную грушу над изголовьем и потушить свет...

Потом я стоял в темноте возле раскрытого  окна, жадно курил, слушал шум отвесного ливня,  низвергавшегося  в черном мраке на  мертвый город вместе с ярким и быстрым трепетом фиолетовых молний и дальними ударами грома,  думал, вдыхал дождевую свежесть,  смешанную с запахами города, накаленного за день: да, непонятное соединение - это жалкое захолустье и это божественно-грозное, грохочущее  и слепящее в ливне величие, -  и  все больше дивился и ужасался: как же это  я все-таки не понял до конца,  с кем я имею  дело, и  почему она решилась продать  за  три рубля свою  девственность! Да, девственность!  Она окликнула меня.

- Закройте окно, очень шумит, и подите ко мне.

Я вернулся в темноте за перегородку, сел на постель и, найдя и целуя ее руку, стал говорить:

- Простите, простите меня...

Она бесстрастно спросила:

- Вы думали, что  я настоящая проститутка,  но только очень глупая  или сумасшедшая?

Я поспешно ответил:

- Нет, нет, не сумасшедшая, я только думал, что вы еще малоопытны, хотя уже знаете, что  некоторые девицы в известных  домах  надевают гимназическое платье.

- Зачем?

- Чтобы казаться невиннее, привлекательнее.

- Нет, я этого не знала. У меня нет другого платья.  Я только  нынешней весной кончила гимназию. Тут внезапно умер папа, - мама умерла давно, - я из Новочеркасска  приехала   сюда,   думала  найти  тут  через   одного  нашего родственника работу,  остановилась у него, а он стал приставать ко мне, и  я ударила его и все ночевала на  скамейках  в городском  саду... Я думала, что умру, когда  вошла  к  вам. А  тут  еще увидала, что  вы  хотите  как-нибудь отделаться от меня.

-  Да, я попал в глупое положение, - сказал я.  - Я согласился впустить вас просто так, от скуки, - я с проститутками никогда не имел дела. Я думал, что войдет какая-нибудь самая обыкновенная  уличная  девочка, и  я угощу  ее чаем, поболтаю, пошучу с ней, потом просто подарю ей два-три рубля...

- Да, а  вместо этого  вошла я. И  почти до последней  минуты старалась держать в голове  одно: три рубля, три рубля. А вышло  что-то совсем другое. Теперь я уже ничего не понимаю...

Ничего не понимал и я: темнота, шум  ливня  за окнами, возле меня лежит на постели какая-то новочеркасская гимназистка, которой я до сих пор не знаю даже имени... потом эти чувства, что с каждой минутой все неудержимее растут во мне к ней... Я с трудом выговорил:

- Чего вы не понимаете?

Она не ответила. Я вдруг зажег свет, - передо мной блеснули  ее большие черные глаза, полные слезами. Она порывисто поднялась и, закусив губу, упала головой  на  мое плечо. Я откинул ее голову и стал целовать ее искаженный  и мокрый  от  слез  рот,  обнимая  ее  большое  тело  в  спустившейся  с плеча заношенной сорочке,  с  безумием жалости  и  нежности увидал  ее пропыленные смуглые  девичьи ступни...  Потом  номер  был  полон сквозь  спущенные шторы утренним солнцем,  а  мы все  еще  сидели и  говорили на диване  за  круглым столом, - она с голоду допивала холодный чай, оставшийся с вечера, и доедала булку, - и все целовали друг другу руки.

Она  осталась в  гостинице,  я  съездил в деревню, и  на другой день мы уехали с ней на Минеральные Воды.

Осень мы хотели  провести в Москве, но и осень  и зиму провели в Ялте - она начала гореть и кашлять, в комнатах у  нас запахло креозотом... А весной я схоронил ее.

Ялтинское кладбище на высоком холме. И  с него далеко видно  море, а из города  -  кресты  и  памятники.  И среди  них,  верно, и  теперь еще белеет мраморный крест на одной из самых  дорогих мне могил. И я уже больше никогда не увижу его - бог милосердно избавил меня от этого.

1944

Число просмотров текста: 1003; в день: 0.46

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

0