Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Публицистика
Лесков Николай Семенович
Последняя встреча и последняя разлука с Шевченко

В мяч не любил он играть никогда:

Сам он был мячик - судьба им играла.

А. Плещеев.

     Итак,  осиротела  малороссийская  лира.  Лежит  в  гробу ее бездыханный поэт.  Тараса  Григорьевича  Шевченко  не стало. Сегодня гроб его опустили в сырую  могилу  на  Смоленском  кладбище,  напутствуя его прощальным словом и братскою   слезою.   Не   стану   говорить,   как   велика  эта  потеря  для малороссийской   литературы  в  эпоху  ее  возникновения,  в  день  рождения "Основы",  которой  покойный поэт сочувствовал всей душою. Значение Шевченко известно   всякому,  кто  любил  родное  славянское  слово  и  был  доступен чему-нибудь  высокому,  изящному,  - но не могу отказать себе в удовольствии поделиться  с читателями "Русской речи" теми впечатлениями, которые оставили во  мне  последняя  моя  встреча с покойным поэтом и последняя моя разлука с ним у его могилы.

Из  петербургских газет, я думаю, всем уже известно, что Т. Г. Шевченко прихварывал  еще  с  прошлой осени, а в конце января этого года он уже почти не  оставлял  своей  квартиры  в  доме  Академии  художеств.  Квартира  эта, отведенная  ему  после  возвращения его в Петербург, состояла из одной очень узкой  комнаты,  с  одним окном, перед которым Шевченко-художник обыкновенно работал  за  мольбертом.  Кроме  стола  с  книгами  и  эстампами мольберта и небольшого  диванчика,  обитого простою пестрой клеенкой, двух очень простых стульев   и   бедной  ширмы,  отгораживавшей  входную  дверь  от  мастерской художника,  в  этой  комнате  не  было никакого убранства. Из-за ширмы узкая дверь  вела по узкой же спиральной лестнице на антресоли, состоящие из такой же  комнаты,  как  и  внизу,  с  одним  квадратным окном до пола: здесь была спальня  и литературный кабинет Шевченко-поэта. Меблировка этой комнаты была еще  скуднее.  Направо  в  угле стоял небольшой стол, на котором обыкновенно писал  Шевченко;  кровать, с весьма незатейливой постелью, и в ногах кровати другой,  самый  простой столик, на котором обыкновенно стоял графин с водой, рукомойник и скромный чайный прибор.

Около  года  я  не  был  в  Петербурге  и,  возвратясь в конце января в северную  Пальмиру,  тотчас  отправился  поклониться поэту. Возле его дверей мне  встретился  солдат,  который  обыкновенно  ему прислуживал. "Дома Тарас Григорьевич?"  - спросил я его. "Нетути, - отвечал служака, - он нонеча рано еще  уходил  из  дома".  Я, однако, подошел ближе к двери поэта с намерением положить  в  створной паз мою карточку, как я прежде часто делывал, когда не заставал  его  дома,  но, к крайнему моему удивлению, дверь от легкого моего прикосновения  отворилась. В комнате, служившей мастерской художнику, никого не  было, а наверх я не хотел идти, боясь обеспокоить поэта, и стал надевать мои  калоши.  "Кто  там?"  -  раздалось  в  это  время сверху. Я узнал голос Шевченко  и  назвал  свою фамилию "А... ходить же, голубчику, сюда", - отвечал Тарас  Григорьевич.  Войдя,  я  увидел  поэта:  он  был  одет  в  коричневую малороссийскую  свитку  на  красном  подбое  и сидел за столом боком к окну. Перед  ним  стояла  аптечная  банка  с  лекарством  и  недопитый стакан чаю. "Извинить,  будьте  ласковы,  шо так принимаю. Не могу сойти вниз, - пол там проклятый,  будь  он  неладен.  Сидайте".  Я  сел  около стола, не сказав ни слова.  Шевченко мне показался как-то странным. Оба мы молчали, и он прервал это  молчание.  "Вот  пропадаю,  -  сказал он. - Бачите, яка ледащица з мене зробылась".  Я  стал всматриваться пристальней и увидел, что в самом деле во всем  его  существе было что-то ужасно болезненное; но ни малейших признаков близкой  смерти я не мог уловить на его лице. Он жаловался на боль в груди и на  жестокую  одышку:  "пропаду",  -  заключил  он и бросил на стол ложку, с которой  он  только  что  проглотил  лекарство.  Я  старался  его  успокоить обыкновенными  в этих случаях фразами, да, впрочем, и сам глубоко верил, что могучая  натура  поэта,  вынесшая  бездну  потрясений, не поддастся болезни, ужасного  значения которой я не понимал. "Ну, годи обо мне, - сказал поэт, - расскажите  лучше  мне,  что  доброго  на  Украйни?" Я передал ему несколько поклонов  от  его  знакомых.  Он  о  всяком что-нибудь спросил меня, и очень грустил  о  больном  художнике  Ив.  Вас.  Г<удовско>м,  у которого гостил в последнее  свое пребывание в Киеве. Говоря о Малороссии и о своих украинских знакомых,  поэт видимо оживал: болезненная раздражительность его мало-помалу оставляла  и  переходила  то  в  чувство  той  теплой и живой любви, которою дышали  его  произведения,  то  в  самое  пылкое негодование, которое он, по возможности, сдерживал.

На  столе,  перед  которым  он  сидел, лежали две стопки сочиненного им малороссийского  букваря,  а  под  рукой  у него была другая "малороссийская грамотка",  которую  он  несколько  раз  открывал,  бросал  на  стол,  вновь открывал  и  вновь  бросал.  Видно было, что эта книжка очень его занимает и очень  беспокоит.  Я  взялся  было  за  шапку. Поэт остановил меня за руку и посадил.  "Знаете  вы  вот  сию  книжицу?"  -  он  показал мне "грамотку". Я отвечал  утвердительно.  "А  ну,  если  знаете, то скажите мне, для кого она писана?"  -  "Как, для кого?" - отвечал я на вопрос другим вопросом. "А так, для  кого?  -  бо я не знаю, для кого, только не для тех, кого треба навчiть разуму".  Я постарался уклониться от ответа и заговорил о воскресных школах, но поэт не слушал меня и, видимо, продолжал думать о "грамотке".

"От  як бы до весны дотянуть! - сказал он, после долгого раздумья, - да на  Украйну...  Там,  може  бы,  и  полегшело,  там,  може  б, еще хоть трошки подыхав".  Мне  становилось  невыносимо,  я  чувствовал, как у меня набегали слезы.  Он  расспрашивал меня о Варшавской железной дороге и Киевском шоссе. "Да!  -  сказал  он,  -  когда  б скорее ходили почтовые экипажи, не доедешь живой  на сих проклятых перекладных, а ехать нужно, - умру я тут непременно, если останусь".

Я  стал  прощаться. "Спасыби, що не забуваете, - сказал поэт и встал. - Да,  -  прибавил он, подавая мне свой букварик, - просмотрите его да скажите мне,  что  вы  о  нем  думаете".  С  этими словами он подал мне книжку, и мы расстались...  навсегда в этой жизни. Более я не видал уже Шевченко в живых, и весть  о  его  смерти  26 февраля меня поразила, как громовой удар. Утром 27 февраля  я с другим моим земляком и знакомым покойника, А. И. Н<ичипорен>ко, отправились  в  Академию.  Дверь  Шевченко  была  заперта  и  запечатана; мы догадались  и  пошли  в  академическую  церковь. Там в притворе стояла белая гробовая  крышка,  а перед амвоном на черном катафалке виднелся гроб, обитый белым  глазетом.  У  изголовья  маленький  человечек  читал очень медленно и очень  тихо.  Я  вспомнил,  как  год  тому  назад  поэт  хлопотал об издании псалмов,  переложенных  им  на  малороссийский  язык,  и  всегда озабоченный заходил  ко  мне  по  дороге  из  Александро-Невской  лавры  на Васильевский остров.  Теперь  же  ему  читался  один  из переложенных им псалмов. Красные сторы  у  церковных  окон, против которых стоял гроб, были спущены и бросали красноватый  свет  на  спокойное лицо мертвеца, хранившее на себе печать тех благородных  дум,  которые  не  оставляли  его  при  жизни.  Три художника с бумагою  и карандашами в руках стояли по левую сторону гроба и рисовали; две женщины  с  типами  петербургских  кухарок  толковали,  что и из хохлов тоже бывают  умные люди и что покойник - вот майорского чина дослужился, а братья его  так  еще  "помещицкие".  Я вспомнил г. Флирковского, законного помещика семьи  умершего  поэта...  Вскочил  какой-то  кавалерист,  в мундире приятного цвета,  звеня  шпорами  и саблей, но, пройдя несколько шагов по церкви, взял саблю   в  руки  и,  приподняв  каблуки,  пошел  на  цыпочках  -  весь  шум, производимый  оружием, прекратился. В церкви опять водворилась благоговейная тишина,  и  раздавался  только  слабый голос маленького господина, читавшего над малороссийским поэтом воздыхания бибилейского поэта-царя.

28  февраля  по совершении в академической церкви заупокойной обедни по рабе   божием  Тарасие  и  после  отпевания  по  уставам  церковным  ближние покойника  почтили его надгробным словом. Всех речей, если не ошибаюсь, было произнесено  девять,  -  из них семь в церкви и две на кладбище. Общий смысл этих   речей   легко   себе   представить,  и  я  не  считаю  нужным  о  них распространяться,   потому   что   стенографировать   их   не  было  никакой возможности,  а  излагать  их  вкратце  -  значит  портить  их.  Могу только сказать,  что  особенно  сильно  отозвалось в душе слушателей слово любимого нашего  профессора Н. И. Костомарова и г. К<урочки>на, которому сдерживаемые слезы  мешали произнесть свое короткое слово, дышавшее сердечной простотой и искренностью.  Могилу  для  Шевченки  вырыли  за  колокольнею  кладбищенской церкви,  к  стороне  взморья:  до времени он самый крайний жилец Смоленского кладбища,  и  за  его  могильной насыпью расстилается белая снежная равнина, как  бы  слабое  напоминание о той широкой степи, о которой он пел и которую измерил  еще "малыми ногами". В могилу был опущен дощатый ящик, выстланный в середине  свинцом,  но  так дурно запаянный в дне, что вода набралась в него прежде,  чем  гроб  принесли  на  кладбище.  И  на  третий  день  лицо поэта оставалось  удивительно  благообразным.  Огромный лавровый венок окружал его благородное  чело, - в руках у многих тоже были цветочные венки, которые они принесли,  чтоб  положить  на  свежую  могилу поэта. Дам было очень немного, однако  женская  слеза  из глаз г-жи Б<елозерской> и старушки К<остомаровой> не  обошла  могилы  Шевченко.  Многие очень жалели, что нет семьи Т<олсты>х, которые  любили  поэта  и  не  забывали  его  в  самые  тяжелые  минуты  его многострадальной жизни.

Когда   крышка   ящика,   в   который  поставили  гроб,  была  запаяна, провожавшая   покойника  толпа  стала  расходиться.  Снег  повалил  довольно большими   хлопьями,   какой-то   господин  с  папкою  в  руках  юлил  между проходящими,   предлагая   литографированные   портреты  мертвого  Шевченки, старухи  из  богадельни  канючили  на  упокой душеньки - на душе становилось тяжче  и  тяжче.  Давно  ли Россия схоронила Хомякова, Аксакова, и вот опять новая  могила.  Не  стало еще одного человека, целую жизнь думавшего честную думу  и  умершего  накануне дня освобождения 23 миллионов, между которыми до сих пор оставались родные и близкие сердцу поэта.

Но  как  поэтическая  деятельность  Шевченко  останется  в числе лучших страниц   малороссийской  словесности,  так  и  самый  день  его  погребения навсегда  останется  знаменательным  в  истории  украинской  письменности  и гражданственности.  Любимейшая  мечта  поэта  сбылась  и громко заявила свое существование.  Малороссийское слово приобрело право гражданства, раздавшись впервые   в   форме   ораторской   речи   над  гробом  Шевченко.  Из  девяти напутствований,  сказанных  над  могилою  поэта,  шесть  были произнесены на малороссийском   языке.   Из  остальных  трех  речей  две  были  произнесены по-русски  и  одна  по-польски,  как  бы  в  значение  общего  горя  славян, пришедших отдать последний долг малороссийскому поэту-страдальцу.

У  малороссийского  народа,  слава  богу,  есть теперь своя литература, есть  свои  ораторы, свои историки, но теперь нет у нее такого лирика, каков был  покойный  Тарас  Григорьевич Шевченко, справедливо названный в одной из сказанных  над  его  гробом  речей  "батьком рiдного слова". Oratores fiunt, poetae nascuntur. {Ораторами делаются, поэтами рождаются (лат.).}           

ПРИМЕЧАНИЯ    

ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА И ПОСЛЕДНЯЯ РАЗЛУКА С ШЕВЧЕНКО

Впервые  опубликовано  в газете "Русская речь", 1861, Љ 19-20, 9 марта, стр.  314  -  316,  за  подписью:  "Н.  Л...ов";  печатается  по  тексту  этой публикации.

Статья  -  одно из первых ярких свидетельств глубокого уважения Лескова к  личности  и  творчеству  Шевченко  и  вместе  с  тем  - ценный документ о последнем  годе  жизни  и кончине великого поэта. Личное знакомство молодого литератора  с  Шевченко  состоялось,  очевидно,  во  время приезда Лескова в Петербург  в  1860 году и затем закрепилось в январе 1861 года; знакомству и сближению  способствовали  как  можно  полагать,  те связи с представителями украинской  культуры, которые были установлены Лесковым еще а период жизни в Киеве;  в  частности,  Лесков  был  знаком  с  художником И. В. Гудовским, о котором  его  расспрашивал Шевченко (о Гудовском см. в "Мелочах архиерейской жизни" - наст. изд., т. 6, стр. 450 - 456).

Лесков   хорошо   знал   подробности   биографии   Шевченко;   об  этом свидетельствует   и   другая  заметка  Лескова  о  Шевченко  -  "Официальное буффонство", написанная в 1882 году (см. т. 11 наст. издания).

Стр.  7.  В  мяч  не  любил  он  играть  никогда...  - неточная цитата из стихотворения  немецко-венгерского  поэта  Карла Бека (1817 - 1879) "Слуга и служанка"  в  переводе Плещеева (см. А. А. Плещеев. Стихотворения, М., 1861, стр. 78).

"Основа"  -  украинский  журнал,  выходивший  в  1861  -  1862  годах в Петербурге  под  редакцией  В.  М. Белозерского; в журнале были опубликованы многие произведения Шевченко и материалы о его жизни и творчестве.

...после   возвращения   его   в   Петербург...  -  Шевченко  после  ссылки возвратился в Петербург 27 марта 1858 года.

Стр.  9. ...в последнее свое пребывание в Киеве, - Шевченко последний раз был на Украине в 1859 году.

...сочиненного  им  малороссийского  букваря...  -  Имеется в виду "Букварь южнорусский",  изданный  в  1861  году  в Петербурге (см. Т. Шевченко. Повне зiбрання творiв, т. VI, Киiв, 1957, стр. 339 - 366).

...другая  "малороссийская  грамотка"...  -  Речь  идет  о "Граматке" П. А. Кулиша,  впервые  опубликованной  в  Петербурге в 1857 году и переизданной в 1861   году;   Шевченко   отрицательно   относился   к   этому  пособию.  По предположению  И.  Я. Айзенштока, новое издание "Граматки" побудило Шевченко опубликовать  письмо  "К издателю "Северной пчелы", напечатанное в 1861 году 23  февраля,  за  подписью  "Горожанин  С...".  Возможно,  что  Лесков и помог Шевченко   установить   связь  с  редакцией  "Северной  пчелы"  (см.  I.  Я. Айзеншток.  Iз  розшукiв  про  Шевченка  -  "Збiрник  праць  п'ятоi науковоi шевченкiвськоi конференцii", Киiв, 1957 стр. 116 - 143).

Стр.  10.  Н<ичипорен>ко,  Андрей  Иванович  (1837  -  1863) - участник революционного  движения  60-х  годов,  член  общества  "Земля  ц  воля"; об отношении   к  нему  Лескова  см.  примечания  к  роману  "Некуда"  и  очерк "Загадочный человек" (наст. изд., т. 2 и т. 3).

...хлопотал  об  издании  псалмов...  -  Имеется  в  виду  издание  "Псалми Давидови, переложив по-нашему", СПб., 1860.

Флиорковский,  В.  Э.  -  помещик,  у  которого  в  крепостном владении находились  братья Шевченко Осип и Никита, а также сестра Ирина; в июне 1860 года  Флиорковский  их "освободил", но без земли, и они от "воли" отказались (см.  письмо  Т.  Г.  Шевченко  к нему в Собрании сочинений, т. V, М., 1956, стр. 441 - 442).

...библейского поэта-царя - царя Давида.

Стр.  11.  Всех  речей...  было  произнесено  девять...  - Известно, что на похоронах  Шевченко  выступали:  П.  А.  Кулиш,  Н.  И.  Костомаров,  Н.  С. Курочкин,  Ф. А. Хартахай, В. Ю. Хорошевский; о других речах сведений нет. О похоронах  Шевченко  и  речах  на  могиле  см. также в "Воспоминаниях" С. Н. Терпигорева  (С.  Н. Терпигорев (С. Атава). Собрание сочинений, т. VI, СПб., 1899,  стр.  524  -  527).  Тело Т. Г. Шевченко в мае того же 1861 года было перевезено  на  Украину  и  10(22)  мая  похоронено  на  Чернечьей  горе над Днепром, близ Канева.

Б<елозерская>, Надежда Александровна - жена В. М. Белозерского.

К<остомарова>, Татьяна Петровна - мать историка Н. И. Костомарова.

Семья  Т<олсты>х. - Речь идет о семье Федора Петровича Толстого (1783 - 1873),  вице-президента  Академии  художеств;  он  и  его жена А. И. Толстая много  сделали  для  освобождения  Шевченко  из ссылки и для дальнейшего его устройства.  В  дневнике  поэт  13  июня  1857  года  писал  о Толстых: "Они единственные  виновники  моего  избавления,  им  и  первый  поклон"  (Т.  Г. Шевченко. Собрание сочинений, т. V, М., 1956, стр. 16 - 17).

Давно  ли  Россия  схоронила  Хомякова,  Аксакова...  -  Лесков говорит о смерти  известных  славянофилов  Алексея  Степановича Хомякова и Константина Сергеевича Аксакова; первый умер 23 сентября, второй - 7 декабря 1860 года.

Число просмотров текста: 1030; в день: 0.5

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

1