Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Классика
Короленко Владимир Галактионович
Лес шумит

Полесская легенда

"Было и быльем поросло.

Лес шумел..."I

В  этом  лесу  всегда стоял шум  -  ровный,  протяжный,  как  отголосок дальнего звона,  спокойный и смутный,  как тихая песня без слов, как неясное воспоминание о прошедшем. В нем всегда стоял шум, потому что это был старый, дремучий бор,  которого не  касались еще  пила  и  топор  лесного барышника. Высокие столетние сосны  с  красными могучими стволами стояли  хмурою ратью, плотно сомкнувшись вверху зелеными вершинами. Внизу было тихо, пахло смолой; сквозь полог  сосновых игол,  которыми была  усыпана почва,  пробились яркие папоротники,  пышно раскинувшиеся причудливою бахромой и стоявшие недвижимо, не  шелохнув  листом.  В  сырых  уголках  тянулись высокими стеблями зеленые травы;  белая  кашка склонялась отяжелевшими головками,  как  будто в  тихой истоме.  А  вверху,  без конца и перерыва,  тянул лесной шум,  точно смутные вздохи старого бора.

Но  теперь эти вздохи становились все глубже,  сильнее.  Я  ехал лесною тропой,  и,  хотя неба мне не было видно,  но по тому,  как хмурился лес,  я чувствовал, что над ним тихо подымается тяжелая туча. Время было не раннее.

Между стволов кое-где  пробивался еще  косой луч  заката,  но  в  чащах расползались уже мглистые сумерки. К вечеру собиралась гроза.

На  сегодня нужно было уже отложить всякую мысль об  охоте;  впору было только добраться перед  грозой до  ночлега.  Мой  конь  постукивал копытом в обнажившиеся  корни,  храпел  и  настораживал  уши,  прислушиваясь  к  гулко щелкающему лесному эхо. Он сам прибавлял шагу к знакомой лесной сторожке.

Залаяла  собака.  Между  поредевшими стволами  мелькают мазаные  стены. Синяя струйка дыма вьется под нависшею зеленью; покосившаяся изба с лохматою крышей  приютилась под  стеной красных стволов;  она  как  будто  врастает в землю,  между  тем  как  стройные и  гордые сосны высоко покачивают над  ней своими головами.  Посредине поляны,  плотно примкнувшись друг к другу, стоит кучка молодых дубов.

Здесь живут обычные спутники моих охотничьих экскурсий -  лесники Захар и Максим. Но теперь, повидимому, обоих нет дома, так как никто не выходит на лай громадной овчарки.  Только старый дед,  с  лысою головой и седыми усами, сидит на завалинке и ковыряет лапоть. Усы у деда болтаются чуть не до пояса, глаза глядят тускло, точно дед все вспоминает что-то и не может припомнить.

- Здравствуй, дед. Есть кто-нибудь дома?

- Эге!  -  мотает дед головой.-  Нет ни Захара,  ни Максима, да и Мотря побрела в  лес  за  коровой...  Корова куда-то  ушла,-  пожалуй,  медведи... задрали... Вот оно как, нет никого!

- Ну, ничего. Я с тобой посижу, обожду.

- Обожди, обожди,- кивает дед, и пока я подвязываю лошадь к ветви дуба, он  всматривается -в  меня слабыми и  мутными глазами.  Плох уж  старый дед: глаза не видят и руки трясутся.

- А кто ж ты такой,  хлопче?  -  спрашивает он, когда я подсаживаюсь на завалинке.

Этот вопрос я слышу в каждое свое посещение.

- Эге,   знаю  теперь,  знаю,-  говорит  старик,  принимаясь  опять  за лапоть.Вот  старая голова,  как решето,  ничего не  держит.  Тех,  что давно умерли,  помню,-  ой,  хорошо помню! А новых людей все забываю... Зажился на свете.

- А давно ли ты, дед, живешь в этом лесу?

- Эге, давненько! Француз приходил в царскую землю, я уже был.

- Много же ты на своем веку видел. Чай, есть чего рассказать.

Дед смотрит на меня с удивлением.

- А что же мне видеть,  хлопче? Лес видел... Шумит лес, шумит и днем, и ночью,  зимою шумит и летом...  И я, как та деревина, век прожил в лесу и не заметил...  Вот и  в  могилу пора,  а  подумаю иной раз,  хлопче,  то и  сам смекнуть не могу:  жил я на свете или нет... Эге, вот как! Может, и вовсе не жил...

Край  темной тучи  выдвинулся из-за  густых вершин над  лесною поляной; ветви замыкавших поляну сосен закачались под дуновением ветра,  и лесной шум пронесся глубоким усилившимся аккордом. Дед поднял голову и прислушался.

- Буря идет,-  сказал он через минуту.-  Это вот я знаю. Ой-ой, заревет ночью буря,  сосны будет ломать,  с  корнем выворачивать станет!..  Заиграет лесной хозяин...- добавил он тише.

- Почему же ты знаешь, дед?

- Эге,  это я знаю!  Хорошо знаю, как дерево говорит... Дерево, хлопче, тоже боится...  Вот осина,  проклятое дерево,  все что-то лопочет,-  и ветру нет,  а  она трясется.  Сосна на  бору в  ясный день играет-звенит,  а  чуть подымется ветер,  она загудит и застонет.  Это еще ничего... А ты вот слушай теперь.  Я  хоть глазами плохо вижу,  а  ухом слышу:  дуб зашумел,  дуба уже трогает на поляне... Это к буре.

Действительно,  куча  невысоких  коряжистых дубов,  стоявших  посредине поляны и защищенных высокою стеною бора,  помахивала крепкими ветвями,  и от них несся глухой шум, легко отличаемый от гулкого звона сосен.

- Эге!  слышишь ли,  хлопче? - говорит дед с детски-лукавой улыбкой.- Я уже знаю: тронуло этак вот дуба, значит хозяин ночью пойдет, ломать будет... Да нет,  не сломает!  Дуб -  дерево крепкое, не под силу даже хозяину... вот как!

- Какой же хозяин, деду? Сам же ты говоришь: буря ломает.

Дед закивал головой с лукавым видом.

- Эге, я ж это знаю!.. Нынче, говорят, такие люди пошли, что уже ничему не верят.  Вот оно как!  А  я  же его видел,  вот как тебя теперь,  а то еще лучше,  потому что теперь у меня глаза старые,  а тогда были молодые. Ой-ой, как еще видели мои глаза смолоду!..

- Как же ты его видел, деду, скажи-ка?

- А вот,  все равно, как и теперь: сначала сосна застонет на бору... То звенит,  а то стонать начнет:  о'-ох-хо-о...  о'-хо-о! - и затихнет, а потом опять,  потом опягь, да чаще, да жалостнее. Эге, потому что много ее повалит хозяин ночью. А потом дуб заговорит. А к вечеру все больше, а ночью и пойдет крутить:  бегает по лесу,  смеется и плачет,  вертится, пляшет и все на дуба налегает,  все хочется вырвать...  А я раз осенью и посмотрел в оконце;  вот ему это и  не по сердцу:  подбежал к окну,  тар-рах в него сосновою корягой; чуть мне  все  лицо не  искалечил,  чтоб ему было пусто;  да  я  не  дурак - отскочил. Эге, хлопче, вот он какой сердитый!..

- А каков же он с виду?

- Ас виду он все равно,  как старая верба,  что стоит на болоте.  Очень похож!..  И волосы -  как сухая омела,  что вырастает на деревьях,  и борода тоже,  а нос -  как здоровенный сук, а морда корявая, точно поросла лишаями. Тьфу,  какой  некрасивый!  Не  дай  же  бог  ни  одному  крещеному  на  него походить...  Ей-богу!  Я-таки в другой раз на болоте его видел,  близко... А хочешь,  приходи зимой,  так и сам увидишь его. Взойди туда, на гору,- лесом та гора поросла,- и полезай на самое высокое дерево, на верхушку. Вот оттуда иной день и  можно его  увидать:  идет он  белым столбом поверх лесу,  так и вертится сам, с горы в долину спускается. Побежит, побежит, а потом в лесу и пропадет.  Эге!.. А где пройдет, там след белым снегом устилает... Не веришь старому человеку, так когда-нибудь сам посмотри.

Разболтался старик.  Казалось,  оживленный и  тревожный  говор  леса  и нависшая  в  воздухе  гроза  возбуждали старую  кровь.  Дед  кивал  головой, усмехался, моргал выцветшими глазами.

Но  вдруг будто какая-то  тень  пробежала по  высокому,  изборожденному морщинами лбу. Он толкнул меня локтем и сказал с таинственным видом:

- А знаешь,  хлопче,  что я тебе скажу?..  Он, конечно, лесной хозяин - мерзенная тварюка,  это  правда.  Крещеному человеку  обидно  увидать  такую некрасивую харю... Ну, только надо о нем правду сказать: он зла не делает... Пошутить с человеком пошутит, а чтоб лихо делать, этого не бывает.

- Да как же, дед, ты сам говорил, что он тебя хотел ударить корягой?

- Эге,  хотел-таки!  Так то ж  он рассердился,  зачем я  в окно на него смотрю,  вот оно что!  А  если в  его дела носа не совать,  так и  он такому человеку никакой пакости не сделает.  Вот он какой,  лесовик!..  А знаешь, в лесу от людей страшнее дела бывали... Эге, ей-богу!

Дед  наклонил голову и  с  минуту сидел  в  молчании.  Потом,  когда он посмотрел на  меня,  в  его глазах,  сквозь застлавшую их  тусклую оболочку, блеснула как будто искорка проснувшейся памяти.

- Вот я тебе расскажу, хлопче, лесную нашу бывальщину. Было тут раз, на самом этом месте,  давно... Помню, я, ровно сон, а как зашумит лес погромче, то и все вспоминаю .. Хочешь, расскажу тебе, а?

- Хочу, хочу, деду! Рассказывай.

- Так и расскажу же, эге! Слушай вот!

II

У меня,  знаешь,  батько с матерью давно померли, я еще малым хлопчиком был... Покинули они меня на свете одного. Вот оно как со мною было, эге! Вот громада и думает: "Что ж нам теперь с этим хлопчиком делать?" Ну, и пан тоже себе думает...  И  пришел на  этот раз из  лесу лесник Роман,  да и  говорит громаде:  "Дайте мне этого хлопца в  сторожку,  я его буду кормить...  Мне в лесу веселее,  и  ему хлеб..."  Вот он как говорит,  а громада ему отвечает: "Бери!" Он и взял. Так я с тех самых пор в лесу и остался.

Тут меня Роман и  выкормил.  Ото ж  человек был какой страшный,  не дай господи!..  Росту большого,  глаза черные,  и  душа  у  него темная из  глаз глядела,  потому что  всю жизнь этот человек в  лесу один жил:  медведь ему, люди говорили,  все равно, что брат, а волк-племянник. Всякого зверя он знал и не боялся,  а от людей сторонился и не глядел даже на них...  Вот он какой был -  ей-богу,  правда!  Бывало, как он на меня глянет, так у меня по спине будто кошка хвостом поведет...  Ну,  а  человек был все-таки добрый,  кормил меня, нечего сказать, хорошо: каша, бывало, гречневая всегда у него с салом, а когда утку убьет, так и утка. Что правда, то уже правда, кормил-таки.

Так мы и  жили вдвоем.  Роман в  лес уйдет,  а  меня в сторожке запрет, чтобы зверюка не съела. А после дали ему жинку Оксану.

Пан  ему  жинку дал.  Призвал его на  село,  да  и  говорит:  "Вот что, говорит,  Ромасю,  женись!" Говорит пану Роман сначала:  "А на какого же мне бica жинка? Что мне в лесу делать с бабой, когда у меня уж и без того хлопец есть?  Не хочу я,  говорит,  жениться!" Не привык он с девками возиться, вот что!  Ну, да и пан тоже хитрый был... Как вспомню про этого пана, хлопче, то и  подумаю себе,  что  теперь уже  таких  нету,-  нету  таких панов больше - вывелись...  Вот хоть бы и тебя взять:  тоже, говорят, и ты панского роду... Может,  оно и  правда,  а таки нет в тебе этого...  настоящего...  Так себе, мизерный хлопчина, больше ничего.

Ну,  а тот настоящий был, из прежних... Вот, скажу тебе, такое на свете водится,  что сотни людей одного человека боятся, да еще как!.. Посмотри ты, хлопче,  на ястреба и на цыпленка:  оба из яйца вылупились, да ястреб сейчас вверх норовит,  эге!  Как крикнет в небе,  так сейчас не то что цыплята -  и старые петухи забегают...  Вот  же  ястреб-панская птица,  а  курица-простая мужичка...

Вот, помню, я малым хлопчиком был: везут мужики из лесу толстые бревна, человек,  может быть,  тридцать.  А  пан  один на  своем конике едет да  усы крутит.  Конек под ним играет,  а он кругом смотрит.  Ой-ой!  завидят мужики пана,  то-то забегают, лошадей в снег сворачивают, сами шапки снимают. После сколько бьются, из снега бревна вывозят, а пан себе скачет,- вот ему, видишь ты,  и  одному на  дороге тесно!  Поведет пан  бровью -  уже  мужики боятся, засмеется -  и всем весело, а нахмурится - все запечалятся. А чтобы кто пану мог перечить, того, почитай, и не бывало.

Ну,  а Роман,  известно, в лесу вырос, обращения не знал, и пан на него не очень сердился.

- Хочу,-  говорит пан,-  чтоб ты женился,  а зачем,  про то я сам знаю. Бери Оксану.

- Не хочу я,-  отвечал Роман,- не надо мне ее, хоть бы и Оксану! Пускай на ней чорт женится, а не я... Вот как!

Велел пан принести канчуки, растянули Романа, пан его спрашивает:

- Будешь, Роман, жениться?

- Нет,- говорит,- не буду.

- Сыпьте ж  ему,-  говорит пан,-  в  мотню  [Хохлы носят холщовые штаны вроде мешка, раздвоенного только внизу. Этот-то мешок и называется "мотню"], сколько влезет.

Засыпали ему-таки немало;  Роман на  что уж  здоров был,  а  все ж  ему надоело.

- Бросьте уж,-  говорит,-  будет-таки!  Пускай же  ее  лучше все  черти возьмут,  чем  мне за  бабу столько муки принимать.  Давайте ее  сюда,  буду жениться!

Жил на дворе у пана доезжачий,  Опанас Швидкий. Приехал он на ту пору с поля,  как Романа к женитьбе заохачивали. Услышал он про Романову беду - бух пану в ноги. Таки упал в ноги, целует...

- Чем,-  говорит,-  вам, милостивый пан, человека мордовать, лучше я на Оксане женюсь, слова не скажу...

Эге, сам-таки захотел жениться на ней. Вот какой человек был, ей-богу!

Вот Роман было обрадовался,  повеселел.  Встал на ноги, завязал мотню и говорит:

- Вот,-  говорит,  -хорошо.  Только что  бы  тебе,  человече,  пораньше немного приехать?  Да и пан тоже -  всегда вот так!.. Не расспросить же было толком,  может,  кто  охотой женится.  Сейчас схватили человека и  давай ему сыпать! Разве,- говорит,- это по-христиански так делать? Тьфу!..

Эге,  он порой и  пану спуску не давал.  Вот какой был Роман!  Когда уж осердится,  то к нему,  бывало, не подступайся, хотя бы и пан. Ну, а пан был хитрый!  У него, видишь, другое на уме было. Велел опять Романа растянуть на траве.

- Я,-  говорит,-  тебе, дураку, счастья хочу, а ты нос воротишь. Теперь ты один,  как медведь в берлоге, и заехать к тебе не весело... Сыпьте ж ему, дураку,  пока не скажет:  довольно!..  А ты,  Опанас, ступай себе к чертовой матери.  Тебя,  говорит,  к обеду не звали,  так сам за стол не садись, а то видишь, какое Роману угощенье? Тебе как бы того же не было.

А Роман уж и не на шутку осердился,  эге!  Его дуют-таки хорошо, потому что прежние люди,  знаешь, умели славно канчуками шкуру спускать, а он лежит себе и не говорит: довольно! Долго терпел, а все-таки после плюнул:

- Не дождет ее батько,  чтоб из-за бабы христианину вот так сыпали,  да еще и не считали.  Довольно! Чтоб вам руки поотсыхали, б!сова дворня! Научил же вас чорт канчуками работать!  Да я  ж вам не сноп на току,  чтоб меня вот так молотили. Коли так, так вот же, и женюсь.

А пан себе смеется.

- Вот,-  говорит,-  и  хорошо!  Теперь на  свадьбе хоть  сидеть тебе  и нельзя, зато плясать будешь больше...

Веселый был пан,  ей-богу веселый,  эге? Да только после скверное с ним случилось,  не дай бог ни одному крещеному. Право, никому такого не пожелаю. Пожалуй, даже и жиду не следует такого желать. Вот я что думаю...

Вот так-то Романа и женили. Привез он молодую жинку в сторожку; сначала все ругал да попрекал своими канчуками.

- И  сама ты,-  говорит,-  того не стоишь,  сколько из-за тебя человека мордовали.

Придет, бывало, из лесу и сейчас станет ее из избы гнать:

- Ступай себе! Не надо мне бабы в сторожке! Чтоб и духу твоего не было! Не  люблю,-  говорит,-  когда у  меня  баба  в  избе спит.  Дух,-  говорит,- нехороший.

Эге!

Ну, а после ничего, притерпелся. Оксана, бывало, избу выметет и вымажет чистенько,  посуду расставит;  блестит все, даже сердцу весело. Роман видит: хорошая баба,- помаленьку и привык. Да и не только привык, хлопче, а стал ее любить,  ей-богу,  не лгу!  Вот какое дело с Романом вышло.  Как пригляделся хорошо к бабе, потом и говорит:

- Вот  спасибо пану.  добру меня научил.  Да  и  я  ж  таки неумный был человек:  сколько канчуков принял,  а оно, как теперь вижу, ничего и дурного нет. Еще даже хорошо. Вот оно что!

Вот прошло сколько-то времени,  я и не знаю,  сколько. Слегла Оксана на лавку,  стала стонать.  К вечеру занедужилась,  а наутро проснулся я, слышу: кто-то тонким голосом "квилит" [Квилит - плачет, жалобно пищит]. "Эге!-думаю я себе,-это ж, видно, "дитына" родилась". А оно вправду так и было.

Недолго пожила дитына на  белом свете.  Только а  жила,  что от утра до вечера. Вечером и пищать перестала... Заплакала Оксана, а Роман и говорит:

- Вот и нету дитыны,  а когда ее нету,  то незачем теперь и попа звать. Похороним под сосною.

Вот как говорит Роман,  да не то,  что говорит, а так как раз и сделал: вырыл могилку и похоронил.  Вон там старый пень стоит, громом его спалило... Так то ж и есть та самая сосна,  где Роман дитыну зарыл. Знаешь, хлопче, вот же я  тебе скажу:  и до сих пор,  как солнце сядет и звезда-зорька над лесом станет,  летает какая-то пташка, да и кричит. Ох, и жалобно квилит пташи'на, аж сердцу больно!  Так это и есть некрещеная душа,-  креста себе просит. Кто знающий человек,  по книгам учился,  то,  говорят, может ей крест дать, и не станет она больше летать... Да мы вот тут в лесу живем, ничего не знаем. Она летает,  она просит,  а мы только и говорим: "Геть-геть, бедная душа, ничего мы не можем сделать!" Вот заплачет и улетит,  а потом и опять прилетает. Эх, хлопче, жалко бедную душу!

Вот  выздоровела Оксана,  все  на  могилку ходила.  Сядет на  могилке и плачет,  да так громко,  что по всему лесу,  бывало, голос ее ходит. Это она так свою диты'ну жалела,  а Роман не жалел дитыну,  а Оксану жалел.  Придет, бывало, из лесу, станет около Оксаны и говорит:

- Молчи уж,  глупая ты баба!  Вот было бы о  чем плакать!  Померла одна дитына,  то, может, другая будет. Да еще, пожалуй, и лучшая, эге! Потому что та еще,  может,  и не моя была,  я же таки и не знаю.  Люди говорят... А это будет моя.

Вот уже Оксана и не любила,  когда он так говорил.  Перестанет, бывало, плакать и  начнет  его  нехорошими словами "лаять".  Ну,  Роман  на  нее  не сердился.

- Да и что же ты,-  спрашивает,- лаешься? Я же ничего такого не сказал, а только сказал, что не знаю.

Потому и  не знаю,  что прежде ты не моя была и  жила не в  лесу,  а на свете,  промежду людей.  Так как же мне знать?  Теперь вот ты в лесу живешь, вот и  хорошо.  А  таки говорила мне баба Федосья,  когда я  за  нею на село ходил:  "Что-то у тебя,  Роман, скоро дитына поспела!" А я говорю бабе: "Как же мне-таки знать, скоро ли, или нескоро?.." Ну, а ты все же брось голосить, а то я осержусь, то еще, пожалуй, как бы тебя и не побил.

Вот Оксана полает,  полает его,  да и перестанет.  Она его,  бывало,  и поругает,  и  по  спине ударит,  а  как  станет Роман сам  сердиться,  она и притихнет,-  боялась.  Приласкает его, обоймет, поцелует и в очи заглянет... Вот мой Роман и угомонится.  Потому... видишь ли, хлопче... Ты, должно быть, не знаешь,  а я,  старик,  хотя сам не женивался,  а все-таки видал на своем веку:  молодая баба  дюже  сладко  целуется,  какого хочешь сердитого мужика может она обойти.  Ой-ой!..  Я же таки знаю,  каковы эти бабы. А Оксана была гладкая такая  молодица,  что  теперь я  уже  что-то  таких больше не  вижу. Теперь, хлопче, скажу тебе, и бабы не такие, как прежде.

Вот  раз в  лесу рожок затрубил:  тра-та,  тара-тара-та-та-та!..  Так и разливается по лесу,  весело да звонко. Я тогда малый хлопчик был и не знал, что это такое; вижу: птицы с гнезд подымаются, крылом машут, кричат, а где и заяц пригнул уши на спину и бежит,  что есть духу. Вот я и думаю: может, это зверь какой невиданный так хорошо кричит.  А  то же не зверь,  а пан себе на конике лесом едет да в  рожок трубит;  за паном доезжачие верхом и  собак на сворах ведут.  А  всех доезжачих красивее Опанас Швидкий,  за паном в  синем казакине гарцует,  шапка на Опанасе с  золотым верхом,  конь под ним играет, рушни'ца за плечами блестит,  и бандура на ремне через плечо повешена. Любил пан Опанаса,  потому что Опанас хорошо на  бандуре играл и  песни был мастер петь.  Ух,  и красивый же был парубок этот Опанас, страх красивый! Куда было пану с  Опанасом равняться:  пан уже и  лысый был,  и нос у пана красный,  и глаза,  хоть веселые,  а все не такие,  как у Опанаса.  Опанас,  бывало, как глянет на меня,-  мне,  малому хлопчику,  и  то смеяться хочется,  а я же не девка.  Говорили,  что у Опанаса отцы и деды запорожские казаки были, в Сечи казаковали,  а  там народ был все гладкий да красивый,  да проворный.  Да ты сам,  хлопче, подумай: на коне ли со "списой" [Списа - копье] по полю птицей летать, или топором дерево рубить, это ж не одно дело...

Вот я выбежал из хаты,  смотрю:  подъехал пан, остановился, и доезжачие стали; Роман из избы вышел, подержал пану стремя: ступил пан на землю. Роман ему поклонился.

- Здорово! - говорит пан Роману.

- Эге,-  отвечает Роман,- да я ж, спасибо, здоров, чего мне делается? А вы как?

Не умел,  видишь ты. Роман пану как следует ответить. Дворня вся от его слов засмеялась, и пан тоже.

- Ну, и слава богу, что ты здоров,- говорит пан.- А где ж твоя жинка?

- Да где ж жинке быть? Жинка, известно, в хате...

- Ну,  мы и в хату войдем,-  говорит пан,-  а вы, хлопцы, пока на траве ковер постелите да приготовьте нам все, чтобы было чем молодых на первый раз поздравить.

Вот и пошли в хату:  пан,  и Опанас,  и Роман без шапки за ним,  да еще Богдан - старший доезжачий, верный панский слуга. Вот уж и слуг таких теперь тоже на свете нету: старый был человек, с дворней строгий, а перед паном как та  собака.  Никого у  Богдана на свете не было,  кроме пана.  Говорят,  как померли у Богдана батько с матерью,  попросился он у старого пана на тягло и захотел жениться.  А старый пан не позволил,  приставил его к своему паничу: тут тебе,  говорит,  и батько, и мать, и жинка. Вот выносил Богдан панича, и выходил,  и на коня выучил садиться, и из ружья стрелять. А вырос панич, сам стал пановать,  старый Богдан все за ним следом ходил, как собака. Ох, скажу тебе правду:  много того Богдана люди проклинали, много на него людских слез пало...  все из-за  пана.  По одному панскому слову Богдан мог бы,  пожалуй, родного отца в клочки разорвать...

А  я,  малый хлопчик,  тоже  за  ними в  избу побежал:  известное дело, любопытно. Куда пан повернулся, туда и я за ним.

Гляжу, стоит пан посередь избы, усы гладит, смеется.

Роман тут же топчется,  шапку в  руках мнет,  а Опанас плечом об стенку уперся,  стоит себе, бедняга, как тот молодой дубок в непогодку. Нахмурился, невесел...

И  вот они трое повернулись к Оксане.  Один старый Богдан сел в углу на лавке,  свесил чуприну,  сидит, пока пан чего не прикажет. А Оксана в углу у печки стала,  глаза опустила,  сама раскраснелась вся,  как  тот  мак середь ячменю.  Ох,  видно,  чуяла небога, что из-за нее лихо будет. Вот тоже скажу тебе,  хлопче:  уже  если три человека на  одну бабу смотрят,  то  от  этого никогда добра не бывает -  непременно до чуба дело дойдет, коли не хуже. Я ж это знаю, потому что сам видел.

- Ну, что, Ромасю,- смеется пан,- хорошую ли я тебе жинку высватал?

- А что ж?-Роман отвечает.-Баба, как баба, ничего!

Повел тут плечом Опанас, поднял глаза на Оксану и говорит про себя:

- Да,-говорит,-баба! Хоть бы и не такому дурню досталась.

Роман услыхал это слово, повернулся к Опанасу и говорит ему:

- А чем бы это я, пан Опанас, вам за дурня показался? Эге, скажите-ка!

- А  тем,-  говорит Опанас,-  что не сумеешь жинку свою уберечь,  тем и дурень...

Вот  какое  слово сказал ему  Опанас!  Пан  даже  ногою топнул,  Богдан покачал головою,  а Роман подумал с минуту,  потом поднял голову и посмотрел на пана.

- А  что  ж  мне  ее  беречь?  -  говорит Опанасу,  а  сам все на  пана смотрит.Здесь,  кроме зверя, никакого чорта и нету, вот разве милостивый пан когда завернет.  От кого же мне жинку беречь?  Смотри ты,  вражий казаче, ты меня не дразни, а то я, пожалуй, и за чуприну схвачу.

Пожалуй-таки и  дошло бы  у  них дело до  потасовки,  да  пан вмешался: топнул ногой,- они и замолчали.

- Тише вы,-  говорит,-  бiсовы дети!  Мы же сюда не для драки приехали. Надо молодых поздравлять,  а потом,  к вечеру,  на болото охотиться. Аида за мной!

Повернулся пан и  пошел из избы;  а  под деревом доезжачие уж и закуску сготовили. Пошел за паном Богдан, а Опанас остановил Романа в сенях.

- Не сердись ты на меня братику,-  говорит казак.-  Послушай,  что тебе Опанас скажет:  видел ты,  как  я  у  пана в  ногах валялся,  сапоги у  него целовал, чтоб он Оксану за меня отдал? Ну, бог с тобой, человече... Тебя поп окрутил,  такая,  видно,  судьба!  Так не стерпит же мое сердце,  чтоб лютый ворог опять и над ней,  и над тобой потешался. Гей-гей! Никто того не знает, что у меня на душе... Лучше же я и его, и ее из рушницы вместо постели уложу в сырую землю...

Посмотрел Роман на казака и спрашивает;

- А ты, казаче, часом "с глузду не съехал?" ["С глузду съехать" - сойти с  ума] Не  слыхал я,  что Опанас на это стал Роману тихо в  сенях говорить, только слышал, как Роман его по плечу хлопнул.

- Ох,  Опанас,  Опанас! Вот какой на свете народ злой да хитрый! А я же ничего того,  живучи в лесу,  и не знал.  Эге,  пане,  пане, лихо ты на свою голову затеял!..

- Ну,-  говорит ему Опанас,-  ступай теперь и  не показывай виду,  пуще всего перед Богданом. Неумный ты человек, а эта панская собака хитра. Смотри же:  панской горелки много не  пей,  а  если  отправит тебя с  доезжачими на болото,  а сам захочет остаться,  веди доезжачих до старого дуба и покажи им объездную дорогу, а сам, скажи, прямиком пойдешь по лесу... Да поскорее сюда возвращайся.

- Добре,- говорит Роман.- Соберусь на охоту, рушницу не дробью заряжу и не "леткой" {Прим. стр. 79} на птицу, а доброю пулей на медведя.

Вот и они вышли.  А уж пан сидит на ковре, велел подать фляжку и чарку, наливает в  чарку горелку и  потчевает Романа.  Эге,  хороша была  у  пана и фляжка,  и чарка, а горелка еще лучше. Чарочку выпьешь-душа радуется, другую выпьешь -  сердце скачет в груди,  а если человек непривычный,  то с третьей чарки и под лавкой валяется, коли баба на лавку не уложит.

Эге,  говорю тебе,  хитрый был пан! Хотел Романа напоить своею горелкой допьяна,  а еще такой и горелки но бывало,  чтобы Романа свалила. Пьет он из панских рук чарку,  пьет и другую,  и третью выпил, а у самого только глаза, как у волка, загораются, да усом черным поводит. Пан даже осердился:

- Вот же вражий сын,  как здорово горелку хлещет,  а  сам и  не моргнет глазом!  Другой бы  уж  давно заплакал,  а  он,  глядите,  добрые люди,  еще усмехается-Знал  же  вражий  пан  хорошо,  что  если  уж  человек с  горелки заплакал,  то  скоро и  совсем чуприну на  стол свесит.  Да на тот раз не на такого напал.

- Ас  чего ж  мне,-Роман ему  отвечает,-плакать?.  Даже,  пожалуй,  это нехорошо бы было.  Приехал ко мне милостивый пан поздравлять,  а я бы-таки и начал реветь, как баба. Слава богу, не от чего мне еще плакать, пускай лучше мои вороги плачут...

- Значит,- спрашивает пан,- ты доволен?

- Эге! А чем мне быть недовольным?

- А помнишь, как мы тебя канчуками сватали?

- Как-таки не помнить!  Ото ж  и  говорю,  что неумный человек был,  не знал,  что горько,  что сладко.  Канчук горек, а я его лучше бабы любил. Вот спасибо вам, милостивый пане, что научили меня, дурня, мед есть.

- Ладно,  ладно,- пан ему говорит.- Зато и ты мне услужи: вот пойдешь с доезжачими  на  болото,  настреляй  побольше  птиц,  да  непременно  глухого тетерева достань.

- А когда ж это пан нас на болото посылает? - спрашивает Роман.

- Да вот выпьем еще. Опанас нам песню споет, да и с богом.

Посмотрел Роман на него и говорит пану:

- Вот уж  это и  трудно:  пора не  ранняя,  до  болота далеко,  а  еще, вдобавок,  и  ветер по лесу шумит,  к  ночи будет буря.  Как же теперь такую сторожкую птицу убить?

А уж пан захмелел, да во хмелю был крепко сердитый. Услышал, как дворня промеж себя шептаться стала,  говорят,  что,  мол, "Романова правда, загудет скоро буря",- и осердился. Стукнул чаркой, повел глазами,- все и стихли.

Один Опанас не испугался; вышел он, по панскому слову, с бандурой песни петь, стал бандуру настраивать, сам посмотрел сбоку на пана и говорит ему:

- Опомнись,  милостивый пане! Где же это видано, чтобы к ночи, да еще в бурю, людей по темному лесу за птицей гонять?

- Вот он какой был смелый!  Другие,  известное дело, панские "крепаки", боятся, а он - вольный человек, казацкого рода. Привел его небольшим хлопцем старый казак-бандурист с Украины. Там, хлопче, люди что-то нашумели в городе Умани. Вот старому казаку выкололи очи, обрезали уши и пустили его такого по свету. Ходил он, ходил после того по городам и селам и забрел в нашу сторону с  поводырем,  хлопчиком Опанасом.  Старый пан взял его к  себе,  потому что любил хорошие песни.  Вот старик умер,-  Опанас при дворе и вырос. Любил его новый пан  тоже  и  терпел от  него  порой такое слово,  за  которое другому спустили бы три шкуры.

Так и теперь:  осердился было сначала,  думали, что он казака ударит, а после говорит Опанасу:

- Ой,  Опанас,  Опанас.  Умный ты хлопец, а того, видно, не знаешь, что меж дверей не надо носа совать, чтобы как-нибудь не захлопнули...

Вот он какую загадал загадку!  А  казак-таки сразу и  понял.  И ответил казак пану песней.  Ой, кабы и пан понял казацкую песню, то, может быть, его пани над ним не разливалась слезами.

- Спасибо, пане, за науку,- сказал Опанас,- вот же я тебе за то спою, а ты слушай.

И ударил по струнам бандуры.

Потом поднял голову,  посмотрел на небо,  как в  небе орел ширяет,  как ветер темные тучи гоняет. Наставил ухо, послушал, как высокие сосны шумят.

И опять ударил по струнам бандуры.

Эй,  хлопче,  не  довелось тебе слышать,  как  играл Опанас Швидкий,  а теперь уж  и  не услышишь!  Вот же и  не хитрая штука бандура,  а  как она у знающего человека хорошо говорит. Бывало, пробежит по ней рукою, она ему все и скажет: как темный бор в непогоду шумит, и как ветер звенит в пустой степи по бурьяну, и как сухая травинка шепчет на высокой казацкой могиле.

Нет,  хлопче,  не  услыхать уже  вам настоящую игру!  Ездят теперь сюда всякие люди,  такие,  что не в одном Полесье бывали, но и в других местах, и по всей Украине:  и  в  Чигирине,  и  в  Полтаве,  и в Киеве,  и в Черкасах. Говорят,  вывелись уж бандуристы, не слышно их уже на ярмарках и на базарах. У  меня еще на стене в хате старая бандура висит.  Выучил меня играть на ней Опанас, а у меня никто игры не перенял. Когда я умру,- а уж это скоро,- так, пожалуй, и нигде уже на широком свете не слышно будет звона бандуры. Вот оно что!

И запел Опанас тихим голосом песню.  Голос был у Опанаса негромкий,  да "сумный" [Украинское слово  сумный совмещает в  себе  понятия,  передаваемые по-русски словами:  грустный и задумчивый],- так, бывало, в сердце и льется. А песню, хлопче, казак, видно, сам для пана придумал. Не слыхал я ее никогда больше,  и когда после,  бывало,  к Опанасу пристану,  чтобы спел, он все не соглашался.

- Для кого,-говорит,-та песня пелась, того уже нету на свете.

В  той песне казак пану всю правду сказал,  что с  паном будет,  и  пан плачет,  даже слезы у пана текут по усам, а все же ни слова, видно, из песни не понял.

Ох, не помню я эту песню, помню только немного.

Пел казак про пана, про Ивана:

    Ой, пане, ой, Иване!..

Умный пан много знает...

Знает, что ястреб в небе летает, ворон побивает...

Ой, пане, ой, Иване!..

А того ж пан не знает,

Как на свете бывает, Что у гнезда и ворона ястреба побивает...

    Вот же,  хлопче,  будто и  теперь я  эту песню слышу и  тех людей вижу: стоит казак с бандурой,  пан сидит на ковре,  голову свесил и плачет; дворня кругом столпилась,  поталкивают один другого локтями;  старый Богдан головой качает...  А лес, как теперь, шумит, и тихо да сумно звенит бандура, а казак поет, как пани плачет над паном, над Иваном:

Плачет пани, плачет, А над паном, над Иваном черный ворон крячет.

Ох, не понял пан песни, вытер слезы и говорит:

- Ну,  собирайся,  Роман!  Хлопцы,  садитесь на коней!  И  ты,  Опанас, поезжай с  ними,-  будет уж  мне  твоих песен слушать!..  Хорошая песня,  да только никогда того, что в ней поется, на свете не бывает.

А у казака от песни размякло сердце, затуманились очи.

- Ох, пане, пане,- говорит Опанас,- у нас говорят старые люди: в сказке правда и в песне правда. Только в сказке правда - как железо: долго по свету из рук в  руки ходило,  заржавело...  А  в  песне правда -  как золото,  что никогда его ржа не ест... Вот как говорят старые люди!

Махнул пан рукой.

- Ну,  может,  так в вашей стороне,  а у нас не так...  Ступай, ступай, Опанас,- надоело мне тебя слушать.

Постоял казак с минуту, а потом вдруг упал перед паном на землю:

- Послушай меня,  пане!  Садись на коня,  поезжай к своей пани:  у меня сердце недоброе чует.

Вот уж тут пан осердился, толкнул казака, как собаку, ногой.

- Иди ты от меня прочь!  Ты, видно, не казак, а баба! Иди ты от меня, а то как бы с тобой не было худо... А вы что стали, хамово племя? Иль я не пан вам больше?  Вот я  вам такое покажу,  чего и ваши батьки от моих батьков не видали!..

Встал Опанас на ноги,  как темная туча, с Романом переглянулся. А Роман в стороне стоит, на рушницу облокотился, как ни в чем не бывало.

Ударил  казак  бандурой об  дерево!  -  бандура  вдребезги разлетелась, только стон пошел от бандуры по лесу.

- А  пускай же,-  говорит,-  черти на  том  свете учат такого человека, который разумную раду не слушает- Тебе, пане, видно, верного слуги не надо.

Не успел пан ответить,  вскочил Опанас в седло и поехал. Доезжачие тоже на коней сели.  Роман вскинул рушницу на плечи и пошел себе, только, проходя мимо сторожки, крикнул Оксане:

- Уложи хлопчика, Оксана! Пора ему спать. Да и пану сготовь постелю.

Вот скоро и ушли все в лес вон по той дороге; и пан в хату ушел, только панский конь стоит себе,  под деревом привязан.  А  уж и темнеть начало,  по лесу шум идет,  и дождик накрапывает, вот-таки совсем, как теперь... Уложила меня Оксана на сеновале, перекрестила на ночь... Слышу я, моя Оксана плачет.

Ох,  ничего-то  я  тогда,  малый хлопчик,  не понимал,  что кругом меня творится! Свернулся на сене, послушал, как буря в лесу песню заводит, и стал засыпать.

Эге!  Вдруг слышу,  "то-то  около сторожки ходит...  подошел к  дереву, панского коня отвязал.  Захрапел конь,  ударил копытом;  как пустится в лес, скоро и  топот затих...  Потом слышу,  опять кто-то по дороге скачет,  уже к сторожке. Подскакал вплоть, соскочил с седла на землю и прямо к окну.

- Пане,  пане!  -  кричит голосом старого Богдана.-  Ой,  пане,  отвори скорей! Вражий казак лихо задумал, видно: твоего коня в лес отпустил.

Не  успел старик договорить,  кто-то  его  сзади схватил.  Испугался я, слышу - что-то упало...

Отворил пан  двери,  с  рушницей выскочил,  а  уж  в  сенях  Роман  его захватил, да прямо за чуб, да об землю...

Вот видит пан, что ему лихо, и говорит:

- Ой, отпусти, Ромасю! Так-то ты мое добро помнишь?

А Роман ему отвечает:

- Помню я, вражий пане, твое добро и до меня, и до моей жинки. Вот же я тебе теперь за добро заплачу... А пан говорит опять:

- Заступись,  Опанас,  мой верный слуга!  Я  ж тебя любил,  как родного сына. А Опанас ему отвечает:

- Ты  своего верного слугу прогнал,  как  собаку.  Любил меня так,  как палка любит спину, а теперь так любишь, как спина палку... Я ж тебя просил и молил,ты не послушался...

Вот стал пан тут и Оксану просить:

- Заступись  ты,   Оксана,  у  тебя  сердце  доброе.  Выбежала  Оксана, всплеснула руками:

- Я ж тебя, пане, просила, в ногах валялась: пожалей мою девичью красу, не позорь меня,  мужнюю жену.  Ты же не пожалел, а теперь сам просишь... Ох, лишенько мне, что же я сделаю?

- Пустите,- кричит опять пан,- за меня вы все погибнете в Сибири...

- Не  печалься за нас,  пане,-  говорит Опанас.-  Роман будет на болоте раньше твоих доезжачих,  а я,  по твоей милости,  один на свете, мне о своей голове думать недолго.  Вскину рушницу за плечи и пойду себе в лес... Наберу проворных хлопцев и будем гулять... Из лесу станем выходить ночью на дорогу, а когда в село забредем,  то прямо в панские хоромы.  Эй,  подымай,  Ромасю, пана, вынесем его милость на дождик.

Забился тут пан, закричал, а Роман только ворчит про себя, как медведь, а казак насмехается. Вот и вышли.

А  я  испугался,  кинулся в хату и прямо к Оксане.  Сидит моя Оксана на лавке-белая, как стена...

А по лесу уже загудела настоящая буря:  кричит бор разными голосами, да ветер воет,  а когда и гром полыхнет. Сидим мы с Оксаной на лежанке, и вдруг слышу я,  кто-то в лесу застонал.  Ох, да так жалобно, что я до сих пор, как вспомню, то на сердце тяжело станет, а ведь уже тому много лет...

- Оксано,- говорю,- голубонько, а кто ж это там в лесу стонет?

А она схватила меня на руки и качает.

- Спи,- говорит,- хлопчику, ничего! Это так... лес шумит...

А  лес и  вправду шумел,  ох,  и шумел же!  Просидели мы еще сколько-то времени, слышу я: ударило по лесу будто из рушницы.

- Оксано,- говорю,- голубонько, а кто ж это из рушницы стреляет?

А она, небо'га, все меня качает и все говорит:

- Молчи, молчи, хлопчику, то гром божий ударил в лесу.

А сама все плачет и меня крепко к груди прижимает, баюкает: "Лес шумит, лес шумит, хлопчику, лес шумит..."

Вот я лежал у нее на руках и заснул...

А наутро,  хлопче, прокинулся, гляжу: солнце светит, Оксана одна в хате одетая спит. Вспомнил я вчерашнее и думаю: это мне такое приснилось.

А оно не приснилось,  ой, не приснилось, а было на-правду. Выбежал я из хаты, побежал в лес, а в лесу пташки щебечут, и роса на листьях блестит. Вот добежал до кустов,  а там и пан, и доезжачий лежат себе рядом. Пан спокойный и бледный,  а доезжачий седой, как голубь, и строгий, как раз будто живой. А на груди и у пана, и у доезжачего кровь.

x x x

- Ну,  а что же случилось с другими? - спросил я, видя, что дед опустил голову и замолк.

- Эге!  Вот же все так и сделалось,  как сказал казак Опанас.  И сам он долго  в  лесу  жил,  ходил  с  хлопцами по  большим дорогам да  по  панским усадьбам. Такая казаку судьба на роду была написана: отцы гайдамачили, и ему то же на долю выпало.  Не раз он, хлопче, приходил к нам в эту самую хату, а чаще всего,  когда Романа не бывало дома.  Придет,  бывало,  посидит и песню споет, и на бандуре сыграет. А когда и с другими товарищами заходил,- всегда его Оксана и Роман принимали.  Эх,  правду тебе,  хлопче, сказать, таки и не без греха тут было дело.  Вот придут скоро из лесу Максим и Захар,  посмотри ты на них обоих:  я ничего им не говорю, а только кто знал Романа и Опанаса, тому сразу видно, который на которого похож, хотя они уже тем людям не сыны, а внуки... Вот же какие дела, хлопче, бывали на моей памяти в этом лесу...

А шумит же лес крепко,- будет буря!

III

Последние слова рассказа старик говорил как-то  устало.  Очевидно,  его возбуждение прошло и  теперь сказывалось утомлением:  язык  его  заплетался, голова тряслась, глаза слезились.

Вечер спустился уже на землю,  в лесу потемнело,  бор волновался вокруг сторожки, как расходившееся море; темные вершины колыхались, как гребни волн в грозную непогоду.

Веселый  лай  собак  возвестил приход  хозяев.  Оба  лесника  торопливо подошли к избушке,  а вслед за ними запыхавшаяся Мотря пригнала затерявшуюся было корову. Наше общество было в сборе.

Через несколько минут мы  сидели в  хате;  в  печи весело трещал огонь; Мотря собрала "вечерять".

Хотя я  не раз видел прежде Захара и  Максима,  но теперь я взглянул на них с особенным интересом. Лицо Захара было темно, брови срослись над крутым низким  лбом,  глаза  глядели угрюмо,  хотя  в  лице  можно  было  различить природное добродушие,  присущее  силе.  Максим  глядел  открыто,  как  будто ласкающими  серыми  глазами;  по  временам  он  встряхивал своими  курчавыми волосами, его смех звучал как-то особенно заразительно.

- А чи не рассказывал вам старик,-  спросил Максим,-  старую бывалыцину про нашего деда?

- Да, рассказывал,- отвечал я.

- Ну,   он  всегда  вот  так!   Лес  зашумит  покрепче,  ему  старое  и вспоминается. Теперь всю ночь никак не заснет.

- Совсем мала дитына,-добавила Мотря, наливая старику щей.

Старик как будто не  понимал,  что речь идет именно о  нем.  Он  совсем опустился,  по временам бессмысленно улыбался,  кивая головой;  только когда снаружи налетал на  избушку порыв  бушевавшего по  лесу  ветра,  он  начинал тревожиться и наставлял ухо, прислушиваясь к чему-то с испуганным видом.

Вскоре в  лесной избушке все  смолкло.  Тускло светил угасающий каганец [Каганец -  черепок, в который наливают сало и кладут светильню], да сверчок звонил свою однообразно-крикливую песню...  А  в лесу,  казалось,  шел говор тысячи могучих,  хотя и  глухих голосов,  о чем-то грозно перекликавшихся во мраке.  Казалось,  какая-то  грозная  сила  ведет  там,  в  темноте,  шумное совещание,  собираясь со  всех сторон ударить на жалкую,  затерянную в  лесу хибарку.  По временам смутный рокот усиливался, рос, приливал, и тогда дверь вздрагивала,  точно кто-то, сердито шипя, напирает на нее снаружи, а в трубе ночная вьюга с жалобною угрозой выводила за сердце хватающую ноту.  Потом на время  порывы  бури  смолкали,  роковая тишина томила робеющее сердце,  пока опять  подымался гул,  как  будто старые сосны сговаривались сняться вдруг с своих мест  и  улететь в  неведомое пространство вместе с  размахами ночного урагана.

Я забылся на несколько минут смутною дремотой,  но, кажется, ненадолго. Буря выла в  лесу на  разные голоса и  тоны.  Каганец вспыхивал по временам, освещая избушку.  Старик сидел на своей лавке и шарил вокруг себя рукой, как будто  надеясь найти кого-то  поблизости.  Выражение испуга и  почти детской беспомощности виднелось на лице бедного деда.

- Оксано,  голубонько,-  расслышал я его жалобный ропот,-  а кто же это там в лесу стонет?

Он тревожно пошарил рукой и прислушался.

- Эге!  -  говорил он опять,-  никто не стонет. То буря в лесу шумит... Больше ничего, лес шумит, шумит...

Прошло еще  несколько минут.  В  маленькие окна то  и  дело заглядывали синеватые огни  молнии,  высокие  деревья  вспыхивали за  окном  призрачными очертаниями и  опять исчезали во тьме среди сердитого ворчания бури.  Но вот резкий  свет  на  мгновение  затмил  бледные  вспышки  каганца,  и  по  лесу раскатился отрывистый недалекий удар.

Старик опять тревожно заметался на лавке.

- Оксано, голубонько, а кто ж это в лесу стреляет?

- Спи,  старик,  спи,-  послышался с печки спокойный голос Мотри.-  Вот всегда так:  в бурю по ночам все Оксану зовет.  И забыл, что Оксана уж давно на том свете. Ох-хо!

Мотря зевнула,  прошептала молитву,  и  вскоре опять в  избушке настала тишина, прерываемая лишь шумом леса да тревожным бормотанием деда:

- Лес шумит, лес шумит... Оксано, голубонько...

Вскоре  ударил  тяжелый  ливень,  покрывая  шумом  дождевых  потоков  и порывание ветра, и стоны соснового бора...

1886

ПРИМЕЧАНИЯ

Рассказ написан в  январе 1886 года и напечатан в том же году в журнале "Русская мысль", No 1.

"...Рассказ  этот  написан совсем-таки  по  заказу,-  сообщал Короленко своему брату Юлиану в  письме от  23 января 1886 года,-  объявления о  нем в газетах  появились,   когда  он   еще  не  был  окончен,   и   мне  пришлось порядочно-таки  испортить себе  крови срочной работой.  Если  рецензенты его "распушат",  то это будет иметь основание,  это,  собственно, художественная безделка".

Мелодия лесного шума,  которой проникнут весь рассказ, впервые поразила Короленко в  годы  его  раннего детства.  В  "Истории моего современника" он передает воспоминание о  своей  первой  прогулке в  сосновом бору  в  раннем детстве: "Здесь меня положительно заворожил протяжный шум лесных верхушек, и я остановился как вкопанный на дорожке...  Я, кажется, чувствовал, что "один в  лесу" -  это,  в  сущности,  страшно,  но,  как заколдованный,  не мог ни двинуться,  ни произнести звука, и только слушал то тихий свист, то звон, то смутный говор и вздохи леса, сливавшиеся в протяжную, глубокую, нескончаемую и осмысленную гармонию,  в которой улавливались одновременно и общий гул,  и отдельные голоса живых гигантов,  и колыхания, и тихие поскрипывания красных стволов... Все это как бы проникало в меня захватывающей могучей волной... Я переставал чувствовать себя отдельно от  этого моря жизни,  и  это  было так сильно,  что когда меня хватились и брат матери вернулся за мной, то я стоял на том же месте и не откликался...  Впоследствии эта минута часто вставала в моей душе,  особенно в часы усталости,  как первообраз глубокого,  но живого покоя..."   На   фоне   этого  лесного  шума  и   ведет  свое  повествование дед-украинец.  В одном из писем Короленко говорит, что черновик рассказа был так  испещрен  украинскими оборотами и  словами,  что  его  пришлось  сильно выправлять при переписке (см.  в  настоящем томе примечание к "Судному дню", стр. 470).

Стр. 79. Летка - ружейная картечь.

Число просмотров текста: 963; в день: 0.41

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

0