Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Публицистика
Короленко Владимир Галактионович
Фабрика смерти

(Эскиз)

I

Я открыл как-то окно в своей комнате, в Чикаго, на Rhodes avenue. Комната быстро наполнилась особенным, тяжеловатым и чрезвычайно неприятным запахом.

-- Заприте окно,-- ветер от Stock-yard'а,-- сказал мне Виктор Павлович, один из моих гостей-соотечественников.

-- Это что такое? -- спросил я.

-- Как?.. Неужели вы еще не видели Сток-ярда? Напрасно: Пульмановский городок, где пьют кровь из людей, и Stock-yard, где убивают фабричным способом животных, -- две great attractions {Знаменитые достопримечательности. (Ред.).} Чикаго даже и не в выставочное время. Разве вы не знаете, что на свиной туше основано все величие Чикаго?

Виктор Павлович был человек желчный и не мог решить в течение долгих странствований, -- где хуже: у нас, или в Америке, или еще где-нибудь на белом свете... Мы решили в этот день вместо выставки отправиться маленькой компанией к Stock-yard'у.

Ехать пришлось долго, и я начал было сомневаться, возможно ли вправду влияние столь отдаленного учреждения на атмосферу моей комнаты на Rhodes avenue. Но вот вагон, повертывая из улицы в улицу, несет нас чем-то вроде предместья: дома ниже, шире площади, много дыма, больше грязи на неровных мостовых, кое-где деревянные тротуары, стоптанные и с провалившимися досками. Еще далее наш вагон бежит, неизвестно уже как выбирая свою дорогу, по целой сети рельсов, искрестивших широкие площади и улицы, точно паутина.

Мы останавливаемся... Поперек нашего пути идет поезд, весь нагруженный скотом. Головы, головы, головы... Быки солидно смотрят на суетливую картину грязного города, сменившую для них простор родных прерий. В другом месте глупо толкутся овцы... Свиньи нервно возятся и обнаруживают беспокойство... Вагоны, вагоны, еще вагоны, без конца... Начинает накрапывать дождик, с утра уже разводящий на улицах тонкую, липкую грязь.

Последний вагон прошел, обвеяв нас полосой острого скотского запаха. Мы трогаемся далее... Дождик сильнее, грязь гуще, небо застилает каким-то особенным дымом, тяжелым и вязким. Вагон то и дело подпрыгивает на стыках. Три степных пастуха, в кожаных одеждах, покачиваясь на высоких седлах, тихонько едут под дождем и ведут о чем-то спокойную беседу. Они, вероятно, сдали уже свои партии. Теперь, может быть, считают барыши и с удовольствием думают о чистом воздухе и просторе прерий, где на зеленой траве пятнами бродят стада...

Чувствуется близость бойни. Сырой воздух пропитан угнетающим запахом, тем самым, от которого пришлось закрывать окна за несколько верст отсюда.

-- Stock-yard! -- выкрикивает кондуктор...

Перед нами целый городок сумрачно-муругих зданий с широкими дворами, обвеянных клубами пара и дыма... Грязно, сурово и уныло. Stock-yard неряшлив, серьезен и несколько циничен. Он грязен, некрасив, он нехорошо пахнет, и порой гости Чикаго, съехавшиеся со всего мира на его выставку, вынуждены затыкать носы... Что делать! Городу приходится выносить эти неприятные черты в характере Stock-yard'a: ведь город сделал блестящую карьеру, он может принимать, у себя блестящее общество, главным образом, благодаря своему некрасивому дедушке, Сток-ярду... А дедушка не торопится скидать для гостей грязный халат...

Мы пробираемся по плохим мосткам между паутиною рельсов; на широком дворе -- грязные загородки, ограждающие еще более грязные загоны, затоптанные пригоняемой скотиной... Множество лошадей коу-бойсов, с оригинальными седлами, стоят у этих загородок. Это -- все пастухи, быть может еще сегодня пригнавшие табуны или приехавшие с ними в поездах. Скот -- частию в загородках, частию же в огромных зданиях, мимо которых мы проходим. Я заглядываю в запотелое, грязное окно: коровы тупо и равнодушно пережевывают жвачку; в другом месте овцы сбились в кучу, как будто над ними носится ощущение смерти. Их уже не кормят, потому что дело идет здесь быстро, и пока cow-boy получает расчет и садится на коня, чтобы двинуться в обратный путь, -- его стадо уже выходит с другого конца Stock-yard'a в виде туш, полстей и консервов... Скотская смерть густо нависла всюду; ею насыщена атмосфера, и я положительно уверен, что видел смертельную тоску в глазах этих сотен и тысяч живых существ, сбитых в кучу и ожидающих своего часа.

Stock-yard охотно принимает любопытных посетителей. Мы входим в дверь office'a {Бюро. (Ред.).} и становимся на площадку щегольского лифта, и в несколько секунд мы уже наверху, в конторе. Не успели мы даже объяснить нашего желания, как навстречу нам вышел изящно одетый джентльмен и привычными движениями автомата роздал всем прибывшим по карточке. На моей карточке было напечатано:

Армор, Свифт и К®, год 1892.

Число убитого рогатого скота -- 1.189.498

" убитых свиней -- 1.134.692

" " овец -- 1.013.527

И т. д. Общая цифра -- девяносто миллионов голов.

Затем Свифт и К® считают нелишним сообщить для сведения посетителей, что по плану города Чикаго их здания занимают 40 акров земли. Поверхность всех полов в этих зданиях 60 акров, крыши 29 акров...

И это лишь одна из компаний Сток-ярда, который весь состоит из таких же учреждений...

Джентльмен попросил нас присесть, а сам ушел в контору, где множество молодых людей и девушек считали что-то и щелкали клавишами ремингтоновских машин... Вероятно, он внес нас в свою статистику посетителей. Весь воздух конторы был заполнен этим щелканием и жужжанием... Девяносто миллионов голов, -- думалось невольно, -- каждый из этих звуков отмечает одну смерть из числа этих девяносто миллионов... Характерная бухгалтерия Сток-ярда!

II

Через минуту мальчик в ливрее Свифта и К® явился за нами. Он только что отпустил такую же партию посетителей и теперь привычным жестом пригласил нас за собой... Рядом со мной в приемной сидела дама, державшая за руку девочку лет пяти. Она тоже взяла карточку с извещением о том, сколько Свифт и К® убили голов в 1892 году, но я думал сначала, что это недоразумение: дама, вероятно, пришла навестить кого-нибудь в конторе. Однако оказалось через минуту, что мы стоим рядом с этой дамой и с этой девочкой на галерее-помосте, висящем над обширною бойней.

Свет проникает сюда с двух сторон. Рассеянные лучи бродят и скользят в воздухе, точно на картинах фламандских мастеров, изображающих мирные сцены большого скотного двора. Только здесь совсем не идиллия... Внизу под нами вдоль всего здания тянутся ряды стойл. Их много. В эту минуту все они открыты, и в них, точно по команде, неохотно, но с тупою покорностью входят рядами огромные красавцы быки с крутыми рогами. Стойла задвигаются загородками, и стук этих загородок сливается в один продолжительный треск, проносящийся из конца в конец огромного помещения... Потом короткая тишина... На узеньком помосте, вдоль стойл, над каждым быком стоит по человеку... Когда стойла задвинуты, ряд железных молотов на длинных рукоятках разом поднимаются в воздухе... И вдруг стук грузных тупых ударов проносится по всему зданию, сливаясь в частую, короткую, глухую дробь...

Дело редко кончается с одного удара... Я вижу, что ближайший от меня бык упал на колени, полежал, потом поднялся и стал мотать рогатой головой, как будто отгоняя какое-то назойливое насекомое. А молот уже опять подымается над его головой...

Бык не видит... Мы сверху видим и ждем...

Дама стоит в двух шагах от меня, красиво облокотившись на перила, а ближе пятилетняя девочка просовывает личико в промежутки перил и с бессознательной детски недоумелой жадностью приглядывается к непонятному еще зрелищу смерти.

-- Так и надо, -- говорит Виктор Павлович. -- Янки народ последовательный. Они не отворачиваются от того, что делают...

III

Первый акт кончен. Юный джентльмен в ливрее приглашает нас далее... Каждой партии посетителей показывается вся операция над партией введенных при них животных. Дама с девочкой и несколько мужчин пошли за провожатым, но мы все, кучка русских, как будто по уговору, свернули к выходу, откуда спускались рабочие. Это -- задний ход Сток-ярда. Грязная площадка, грязный лифт, сам похожий на стойла. Блоки скрипят, пол качается и задевает за стенки, все сооружение кряхтит, стучит и встряхивается при остановке. Это далеко не похоже на щегольской лифт, которым любезные гг. Свифт и К® вводят своих посетителей с парадного хода. Но... мы сами отступили от программы...

Мы опять на дворе, под мелким дождем, среди грязных зданий... Мутный дождь разводит какое-то месиво на грязной земле, и грязные люди в тяжелых сапогах выпускают грязный дым из трубок в грязный, насыщенный жирными испарениями воздух.

Очутившись на панели, мы с недоумением посмотрели друг на друга: как это случилось, что мы вдруг очутились здесь, точно нас выкинула посторонняя сила, тогда как мы не осмотрели еще и десятой доли того, что нам готовы показать Армор, Свифт и К®.

-- Российское слабодушие, -- сказал желчный Виктор Павлович. -- Кушать бычка можно, а смотреть, как его убивают, мы не согласны... Природный аристократизм и лицемерие чувства... По мне так вот, как эта американка, -- привела ребенка и показала... вот, милая, что для тебя готовят эти добрые дяди... Это умнее и честнее. Нет, господа, пойдем уж далее...

IV

Мы были рядом с входом в другое здание... К нему по рельсам подкатился вагон, и огромное стадо свиней, подгоняемых палками, высыпало на широкий помост, который вел кверху. Это очень остроумно: живая свинья должна доставить себя наверх, а уже оттуда ее с комфортом спустят вниз через разные отделения. Мы посмотрели на этот поток живых существ, идущих в жерло смерти, и еще раз вошли внутрь здания по скользкому коридору, на скользкую лестницу.

Мы в коридоре второго этажа. Мимо нас быстро прокатываются тачки с потрохами, десятки, сотни, без остановки. Приходится сторониться, но посторониться некуда: стены облипли, с потолков каплет что-то, стоящее на полу клейкой грязью. Здесь еще грязнее, чем на бойне быков. Может быть, можно было бы при таких оборотах сделать все это чище и приличнее... Но гг. Армор и Свифт не думают придавать более привлекательный вид своему доходному делу.

Еще лестница. Атмосфера еще тяжелее, люди полуобнаженные. Мне кажется, что я прямо осязаю этот воздух, плотный от густых осадков крови и жира. В нем ходит теплый пар, что-то глухо шумит, откуда-то несется заглушённый стенами визг... Окрик сзади... Мы сторонимся: это с конца коридора в клубах тумана несутся свиные туши, подвязанные за ноги к рельсам под потолком; они скользят мимо нас, уже ободранными от шерсти... не более пяти минут назад все это еще жило, барахталось и страдало. Навстречу им открываются с грохотом и визгом железные дверки... Клубы горячего пара вырываются из печей, и туши одна за другой опускаются туда по рельсам. Пока они спустятся в следующий этаж, горячий пар обожжет на них остатки шерсти... На потолок, на стены садятся жирные осадки, и среди тяжелой мглы, как привидения, несутся по коридору новые ряды белых туш...

Еще поворот, еще подъем. Что-то клокочет. Тесно, суета, визг сильнее... Люди почти совсем голые, с скользкими, неприятно белыми телами; один из них указывает почти вертикальную лесенку, всю облипшую грязью. Мы всходим по ней и оказываемся в главном отделении. Дальше идти уже некуда: те самые свиньи, которых мы видели у входа, теперь поднялись к своему последнему этапу. Толкаясь, упираясь, визжа, они всходят на верхнюю площадку. Их подгоняют ударами дубин, и меня поражает необыкновенная жестокость этих ударов. Как будто в самом положении "обреченных" есть что-то, пробуждающее по отношению к ним инстинкты жестокости в душах людей... Животные мечутся, жмутся друг к дружке и визгливо, пронзительно жалуются... Напрасно. В самой свалке, наверху подъема стоят два человека, очень ловко накидывающие петли на правую заднюю ногу животного. Минута -- веревка натягивается, животное опрокидывается, виснет в воздухе, нервно визжит, а блок, к которому привязана его нога, начинает тихо скатываться вниз вправо и влево, по наклонным рельсам, проведенным под потолком коридоров. Наклон очень незначителен. Механизм передвижения рассчитан на эти судорожные вздрагивания...

А вот и главные герои Сток-ярда...

Невдалеке от подъема, почти голый, весь скользкий, белотелый и равнодушный, стоит человек с узким ножом в руке. Когда животное прокатывается мимо него, он делает привычное движение сверху вниз. Визг, предсмертное хрипение, волна алой крови из разреза... А блок катитея по рельсу далее, и к полуголому человеку неотвратимо подвигается другое животное... Вся работа этого человека состоит лишь в одном этом движении ножа сверху вниз. От пяти до десяти секунд -- на одну жизнь, шесть жизней в минуту, тридцать шесть в час, триста шестьдесят в десять часов, а на бойнях работают по двенадцати и тринадцати часов... Рабочие на бойнях -- самые неразвитые и тупые из всех рабочих: они еще не участвуют в союзах и не умеют отстаивать свои интересы. Около пятисот убийств в день, пятнадцать тысяч в месяц, и в этом вся жизнь полуголого человека с ножом...

Я с некоторым ужасом смотрел на этого мастера смерти... А он, полыснув по горлу очередную жертву, нашел еще время в промежутке толкнуть меня локтем и быстро подставить руку. Я торопливо вынул монету и сунул ему. И тут же подумал: за что?.. Мне представилось невольно, что если бы по ошибке моя нога запуталась в петлю, и я подкатился бы к нему по рельсу, -- едва ли он остановил бы из-за этого привычное движение привычной руки.

В нескольких шагах от этого места веревка блока внезапно ослабляется, животное, еще бьющееся в судороге, попадает в резервуар с грязно-кровавым кипятком... Не проходит и полминуты, как оно уже ошпарено, ободрано на вертящемся железном зубчатом барабане, опять поднято на блок и тихо катится по коридору вниз к паровой печи... Визг, клокотанье, шипение, стук... И обнаженные люди среди скользких стен, на залитом кровью полу, в липком воздухе продолжают работу смерти...

Когда мы сошли вниз, к выходу, то на тачках мимо нас катились шары белого жира, груды совершенно готовых окороков... и коробки, коробки, коробки... Армор и Свифт работают отчетливо и быстро. Очень вероятно, что это, в закупоренных н запаянных жестяных коробках, уходили те самые животные, которые вошли сюда одновременно с нами.

V

На этот раз с нас было довольно: мы видели главное, и мне казалось, что я знаю остальное: бык умирает спокойно и тупо, но величаво, -- и только в глазах видна тоска глубокая и сознательная. Овца валится безропотно и глупо, свинья нервничает, мечется и проклинает судьбу... А фабрика работает без остановки, и целые поезда кидают сюда все новые и новые тысячи жертв...

Мы торопливо выбрались из Сток-ярда, торопливо миновали загоны и хлевы, прошли мимо коновязей, с оседланными лошадьми cow-boys'ов... Умные животные стояли задумчиво и смирно. Понимают ли они, в каком соседстве находятся, содрогается ли сердце животного от сочувственного ужаса... Наверное понимают... Кучка пастухов вышла из какой-то конторы и сели в седла. Лошади внезапно оживились и как-то особенно нервно побежали прочь, вздрагивая и отряхаясь...

Stock-yard остался назади, застилаясь пеленой своей мглы, пара и дыма; вагон опять громыхал на стыках, то и дело останавливаясь, чтобы пропустить поезда, из которых опять тупо глядели овцы, быки, коровы.

Уже далеко на длинной улице, все еще пронизываемой то и дело веянием Stock-yard'a, нас обогнал щегольской возок-ящик, на котором по красному полю белыми буквами стояла надпись Armor, Swift и К®, а затем следовало длинное перечисление предметов производства. Я посмотрел на этот красивый фургончик с неприятным чувством... С таким невольным содроганием мы встречаем в толпе иное приличное, но почему-то зловещее лицо... Фургончик ожидал вместе с нами, пока пройдет новый поезд, -- и мне казалось, что это соседство наносит мне какое-то личное оскорбление. Я вздохнул с облегчением, когда последний поезд прошел, и щегольская тележка с белыми буквами по красному полю быстро умчалась, утопая в тумане.

-- О чем это вы задумались? -- спросил у меня Виктор Павлович...

-- Фабрика смерти! -- сказал я, формулируя свои впечатления от Сток-ярда.

-- Да, фабрика... И все итоги подведены! Общая цифра -- девяносто миллионов в год. Заметили вы этих молодцов? Замечательные психологи!

-- Кто это?

-- А эти рабочие-бойцы... Здесь уже нигде не дают на чай, даже ресторанной прислуге. Обидятся... А эти молодцы собирают дань со всех приходящих... Знает, каналья, что ему стоит толкнуть тебя локтем, и рука невольно лезет в карман за деньгами. Вот вы... За что вы ему дали десять центов?

-- Чорт его знает, в самом деле, за что я ему дал десять центов?

-- Да, просто, вы его боялись и питали к нему отвращение. Это как раз то чувство, которое можно питать к сообщнику давно забытого преступления... Вы живете спокойною жизнью уважаемого джентльмена. И вдруг он является и уверенно протягивает вам руку: пожалуйте нечто старому товарищу, сэр... Ведь это я оказываю вам маленькие услуги...

-- Вы вегетарианец? -- спросил я.

-- Такой же, как и вы! Впрочем, в данную минуту... Пожалуй -- да. Армор и Свифт хоть на время делают людей вегетарианцами...

-- А потом?..

-- Я взялся быть вашим гидом только по Сток-ярду... Вот мы и вышли... А дальше... Спросите лучше у Егорова... Он все это знает...

Егоров сидел на скамье вагона, задумавшись, и не слышал нашего разговора, но теперь он вдруг отряхнулся и сказал:

-- Я вспоминал, как у нас в деревне били свинью... Это было целое событие. Батюшка с матушкой долго совещались, потом решили, что, по хозяйственным соображениям, пора убить "любимого" борова. Мы все его загоняли с помощью деревенских ребят, и это было очень весело. Боров визжал и долго бегал от нас по двору и огороду... Потом его растянули на зеленой траве, над речкой. Остального мы, ребята, не видели...

-- Необыкновенно поэтично, -- сказал Виктор Павлович.

-- Все-таки лучше, чем то, что мы видели сейчас.

Егоров был романтик, ненавидел городскую жизнь и фабрики. Мечтал о работе на ферме, а пока перебивался в какой-то конторе.

-- Разумеется, -- насмешливо сказал Виктор Павлович.-- Вот индейцы привязывают пленника к дереву, резвая молодежь упражняется на нем в меткости ударов томагаука, а юные девы поощряют наиболее удачные удары... Это длится целый день... и так это хорошо описано у Майн-Рида, что порой не прочь и сам испытать эту поэзию... Однако по зрелом размышлении я лично предпочел бы погибнуть от цивилизованного шаспо, а еще приятнее от пушечного ядра... Армор и Свифт кончают сразу... и это лучше... Думаю, что всякая благоразумная свинья разделяет мое мнение.

Виктор Павлович впадал в обычный сплин, становился неприятен и циничен...

-- И все-таки это ужасно,-- сказал задумчиво Егоров...

-- Да, как всякая последовательность. Нет ни цветочков, ни лужайки, ни речки, -- все просто, откровенно и всему подведены итоги... Однако мы приехали... Поблагодарите меня за доставленное удовольствие. А впрочем не взыщите...

VI

На следующий день выставка развлекла и рассеяла мои воспоминания о Stock-yard'e. Однако когда в обычный час я пришел в ресторан, и миловидная Лиззи, ирландка, взявшая меня, чужестранца, под свое покровительство, принесла мне обычную порцию ростбифа, -- я увидел, что решительно не в состоянии к нему прикоснуться.

-- Вы здоровы, сэр? -- спросила Лиззи, вглядываясь в мое лицо, на котором, вероятно, слишком явственно выступило мое ощущение.

-- Я здоров, Лиззи, но я желал бы лучше получить кукурузы, картофеля и апельсин.

Это продолжалось что-то около недели...

1896  ПРИМЕЧАНИЯ

Очерк написан в 1895 году. Впервые опубликован в 1896 году в NoNo 11 и 12 "Самарской газеты".

Стр. 127. ...шесть жизней в минуту, тридцать шесть в час...-- здесь у автора вкралась ошибка: если в минуту рабочий на бойне убивает шесть свиней, то в час он убьет не тридцать шесть, а триста шестьдесят; соответствующим образом изменяются и все остальные вычисления, приведенные в этом абзаце.

Стр. 130.-- Шаспо -- усовершенствованное игольчатое ружье.

Число просмотров текста: 1389; в день: 0.67

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

0