Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Поэзия и песни
Блок Александр Александрович
Вольные мысли

 (Посв. Г. Чулкову)
 
 
    О СМЕРТИ  
 
 Всё чаще я по городу брожу.
 Всё чаще вижу смерть - и улыбаюсь
 Улыбкой рассудительной. Ну, что же?
 Так я хочу. Так свойственно мне знать,
 Что и ко мне придет она в свой час.
 
 Я проходил вдоль скачек по шоссе.
 День золотой дремал на грудах щебня,
 А за глухим забором - ипподром
 Под солнцем зеленел. Там стебли злаков
 И одуванчики, раздутые весной,
 В ласкающих лучах дремали. А вдали
 Трибуна придавила плоской крышей
 Толпу зевак и модниц. Маленькие флаги
 Пестрели там и здесь. А на заборе
 Прохожие сидели и глазели.
 
 Я шел и слышал быстрый гон коней
 По грунту легкому. И быстрый топот
 Копыт. Потом - внезапный крик:
 "Упал! Упал!" - кричали на заборе,
 И я, вскочив на маленький пенёк,
 Увидел всё зараз: вдали летели
 Жокеи в пестром - к тонкому столбу.
 Чуть-чуть отстав от них, скакала лошадь
 Без седока, взметая стремена.
 А за листвой кудрявеньких березок,
 Так близко от меня - лежал жокей,
 Весь в желтом, в зеленя\'х весенних злаков,
 Упавший навзничь, обратив лицо
 В глубокое ласкающее небо.
 Как будто век лежал, раскинув руки
 И ногу подогнув. Так хорошо лежал.
 К нему уже бежали люди. Издали\',
 Поблескивая медленными спицами, ландо
 Катилось мягко. Люди подбежали
 И подняли его...
 
                И вот повисла
 Беспомощная желтая нога
 В обтянутой рейтузе. Завалилась
 Им на\' плечи куда-то голова...
 Ландо подъехало. К его подушкам
 Так бережно и нежно приложили
 Цыплячью желтизну жокея. Человек
 Вскочил неловко на подножку, замер,
 Поддерживая голову и ногу,
 И важный кучер повернул назад.
 И так же медленно вертелись спицы,
 Поблескивали козла, оси, крылья...
 
 Так хорошо и вольно умереть.
 Всю жизнь скакал - с одной упорной мыслью,
 Чтоб первым доскакать. И на скаку
 Запнулась запыхавшаяся лошадь,
 Уж силой ног не удержать седла,
 И утлые взмахнулись стремена,
 И полетел, отброшенный толчком...
 Ударился затылком о родную,
 Весеннюю, приветливую землю,
 И в этот миг - в мозгу прошли все мысли,
 Единственные нужные. Прошли -
 И умерли. И умерли глаза.
 И труп мечтательно глядит наверх.
 Так хорошо и вольно.
 
 Однажды брел по набережной я.
 Рабочие возили с барок в тачках
 Дрова, кирпич и уголь. И река
 Была еще сине\'й от белой пены.
 В отстегнутые вороты рубах
 Глядели загорелые тела,
 И светлые глаза привольной Руси
 Блестели строго с почерневших лиц.
 И тут же дети голыми ногами
 Месили груды желтого песку,
 Таскали - то кирпичик, то полено,
 То бревнышко. И прятались. А там
 Уже сверкали грязные их пятки,
 И матери - с отвислыми грудями
 Под грязным платьем - ждали их, ругались
 И, надавав затрещин, отбирали
 Дрова, кирпичики, бревёшки. И тащили,
 Согнувшись под тяжелой ношей, вдаль.
 И снова, воротясь гурьбой веселой,
 Ребятки начинали воровать:
 Тот бревнышко, другой - кирпичик...
 
 И вдруг раздался всплеск воды и крик:
 "Упал! Упал!" - опять кричали с барки.
 Рабочий, ручку тачки отпустив,
 Показывал рукой куда-то в воду,
 И пестрая толпа рубах неслась
 Туда, где на траве, в камнях булыжных,
 На самом берегу - лежала сотка.
 Один тащил багор.
 
                  А между свай,
 Забитых возле набережной в воду,
 Легко покачивался человек
 В рубахе и в разорванных портках.
 Один схватил его. Другой помог,
 И длинное растянутое тело,
 С которого ручьем лилась вода,
 Втащили на\' берег и положили.
 Городовой, гремя о камни шашкой,
 Зачем-то щеку приложил к груди
 Намокшей, и прилежно слушал,
 Должно быть, сердце. Собрался\' народ,
 И каждый вновь пришедший задавал
 Одни и те же глупые вопросы:
 Когда упал, да сколько пролежал
 В воде, да сколько выпил?
 Потом все стали тихо отходить,
 И я пошел своим путем, и слушал,
 Как истовый, но выпивший рабочий
 Авторитетно говорил другим,
 Что губит каждый день людей вино.
 
 Пойду еще бродить. Покуда солнце,
 Покуда жар, покуда голова
 Тупа, и мысли вялы...
 
                       Сердце!
 Ты будь вожатаем моим. И смерть
 С улыбкой наблюдай. Само устанешь,
 Не вынесешь такой веселой жизни,
 Какую я веду. Такой любви
 И ненависти люди не выносят,
 Какую я в себе ношу.
 
                      Хочу,
 Всегда хочу смотреть в глаза людские,
 И пить вино, и женщин целовать,
 И яростью желаний полнить вечер,
 Когда жара мешает днем мечтать
 И песни петь! И слушать в мире ветер!
 
 
 
    НАД ОЗЕРОМ  
 
 С вечерним озером я разговор веду
 Высоким ладом песни. В тонкой чаще
 Высоких сосен, с выступов песчаных,
 Из-за могил и склепов, где огни
 Лампад и сумрак дымно-сизый -
 Влюбленные ему я песни шлю.
 
 Оно меня не видит - и не надо.
 Как женщина усталая, оно
 Раскинулось внизу и смотрит в небо,
 Туманится, и даль поит туманом,
 И отняло у неба весь закат.
 Все исполняют прихоти его:
 Та лодка узкая, ласкающая гладь,
 И тонкоствольный строй сосновой рощи,
 И семафор на дальнем берегу,
 В нем отразивший свой огонь зеленый -
 Как раз на самой розовой воде.
 К нему ползет трехглазая змея
 Своим единственным стальным путем,
 И, прежде свиста, озеро доносит
 Ко мне - ее ползучий, хриплый шум.
 Я на уступе. Надо мной - могила
 Из темного гранита. Подо мной -
 Белеющая в сумерках дорожка.
 И кто посмотрит снизу на меня,
 Тот испугается: такой я неподвижный,
 В широкой шляпе, средь ночных могил,
 Скрестивший руки, стройный и влюбленный в мир.
 
 Но некому взглянуть. Внизу идут
 Влюбленные друг в друга: нет им дела
 До озера, которое внизу,
 И до меня, который наверху.
 Им нужны человеческие вздохи,
 Мне нужны вздохи сосен и воды.
 А озеру - красавице - ей нужно,
 Чтоб я, никем не видимый, запел
 Высокий гимн о том, как ясны зори,
 Как стройны сосны, как вольна душа.
 
 Прошли все пары. Сумерки синей,
 Белей туман. И девичьего платья
 Я вижу складки легкие внизу.
 Задумчиво прошла она дорожку
 И одиноко села на ступеньки
 Могилы, не заметивши меня...
 Я вижу легкий профиль. Пусть не знает,
 Что знаю я, о чем пришла мечтать
 Тоскующая девушка... Светлеют
 Все окна дальних дач: там - самовары,
 И синий дым сигар, и плоский смех...
 Она пришла без спутников сюда...
 Наверное, наверное прогонит
 Затянутого в китель офицера
 С вихляющимся задом и ногами,
 Завернутыми в трубочки штанов!
 Она глядит как будто за туманы,
 За озеро, за сосны, за холмы,
 Куда-то так далёко, так далёко,
 Куда и я не в силах заглянуть...
 
 О, нежная! О, тонкая! - И быстро
 Ей мысленно приискиваю имя:
 Будь Аделиной! Будь Марией! Теклой!
 Да, Теклой!.. - И задумчиво глядит
 В клубящийся туман... Ах, как прогонит!..
 А офицер уж близко: белый китель,
 Над ним усы и пуговица-нос,
 И плоский блин, приплюснутый фуражкой...
 Он подошел... он жмет ей руку!.. смотрят
 Его гляделки в ясные глаза!..
 Я даже выдвинулся из-за склепа...
 И вдруг... протяжно чмокает ее,
 Дает ей руку и ведет на дачу!
 
 Я хохочу! Взбегаю вверх. Бросаю
 В них шишками, песком, визжу, пляшу
 Среди могил - незримый и высокий...
 Кричу: "Эй, Фёкла! Фёкла!" - И они
 Испуганы, сконфужены, не знают,
 Откуда шишки, хохот и песок...
 Он ускоряет шаг, не забывая
 Вихлять проворно задом, и она,
 Прижавшись крепко к кителю, почти
 Бегом бежит за ним...
 
                      Эй, доброй ночи!
 И, выбегая на крутой обрыв,
 Я отражаюсь в озере... Мы видим
 Друг друга: "Здравствуй!" - я кричу...
 И голосом красавицы - леса
 Прибрежные ответствуют мне: "Здравствуй!"
 Кричу: "Прощай!" - они кричат: "Прощай!"
 Лишь озеро молчит, влача туманы,
 Но явственно на нем отражены
 И я, и все союзники мои:
 Ночь белая, и бог, и твердь, и сосны...
 
 И белая задумчивая ночь
 Несет меня домой. И ветер свищет
 В горячее лицо. Вагон летит...
 И в комнате моей белеет утро.
 Оно на всем: на книгах и столах,
 И на постели, и на мягком кресле:
 И на письме трагической актрисы:
 "Я вся усталая. Я вся больная.
 Цветы меня не радуют. Пишите...
 Простите и сожгите этот бред..."
 
 И томные слова... И длинный почерк,
 Усталый, как ее усталый шлейф...
 И томностью пылающие буквы,
 Как яркий камень в черных волосах.
  Шувалово
 
 
    В СЕВЕРНОМ МОРЕ  
 
 Что\' сделали из берега морского
 Гуляющие модницы и франты?
 Наставили столов, дымят, жуют,
 Пьют лимонад. Потом бредут по пляжу,
 Угрюмо хохоча и заражая
 Соленый воздух сплетнями. Потом
 Погонщики вывозят их в кибитках,
 Кокетливо закрытых парусиной,
 На мелководье. Там, переменив
 Забавные тальеры и мундиры
 На легкие купальные костюмы,
 И дряблость мускулов и гру\'дей обнажив,
 Они, визжа, влезают в воду. Шарят
 Неловкими ногами дно. Кричат,
 Стараясь показать, что веселятся.
 
 А там - закат из неба сотворил
 Глубокий многоцветный кубок. Руки
 Одна заря закинула к другой,
 И сестры двух небес прядут один -
 То розовый, то голубой туман.
 И в море утопающая туча
 В предсмертном гневе мечет из очей
 То красные, то синие огни.
 
 И с длинного, протянутого в море,
 Подгнившего, сереющего мола,
 Прочтя все надписи: "Навек с тобой",
 "Здесь были Коля с Катей", "Диодор
 Иеромонах и послушник Исидор
 Здесь были. Дивны божии дела", -
 Прочтя все надписи, выходим в море
 В пузатой и смешной моторной лодке.
 
 Бензин пыхтит и пахнет. Два крыла
 Бегут в воде за нами. Вьется быстрый след,
 И, обогнув скучающих на пляже,
 Рыбачьи лодки, узкий мыс, маяк,
 Мы выбегаем многоцветной рябью
 В просторную ласкающую соль.
 
 На горизонте, за спиной, далёко
 Безмолвным заревом стоит пожар.
 Рыбачий Вольный остров распростерт
 В воде, как плоская спина морского
 Животного. А впереди, вдали -
 Огни судов и сноп лучей бродячих
 Прожектора таможенного судна.
 И мы уходим в голубой туман.
 Косым углом торчат над морем вехи,
 Метелками фарватер оградив,
 И далеко\' - от вехи и до вехи -
 Рыбачьих шхун маячат паруса...
 
 Над морем - штиль. Под всеми парусами
 Стоит красавица - морская яхта.
 На тонкой мачте - маленький фонарь,
 Что камень драгоценной фероньеры,
 Горит над матовым челом небес.
 
 На острогрудой, в полной тишине,
 В причудливых сплетениях снастей,
 Сидят, скрестивши руки, люди в светлых
 Панамах, сдвинутых на строгие черты.
 А посреди, у самой мачты, молча,
 Стоит матрос, весь темный, и глядит.
 
 Мы огибаем яхту, как прилично,
 И вежливо и тихо говорит
 Один из нас: "Хотите на буксир?"
 И с важной простотой нам отвечает
 Суровый голос: "Нет. Благодарю".
 
 И, снова обогнув их, мы глядим
 С молитвенной и полною душою
 На тихо уходящий силуэт
 Красавицы под всеми парусами...
 На драгоценный камень фероньеры,
 Горящий в смуглых сумерках чела.
  Сестрорецкий курорт
 
 
    В ДЮНАХ  
 
 Я не люблю пустого словаря
 Любовных слов и жалких выражений:
 "Ты мой", "Твоя", "Люблю", "Навеки твой".
 Я рабства не люблю. Свободным взором
 Красивой женщине смотрю в глаза
 И говорю: "Сегодня ночь. Но завтра -
 Сияющий и новый день. Приди.
 Бери меня, торжественная страсть.
 А завтра я уйду - и запою".
 
 Моя душа проста. Соленый ветер
 Морей и смольный дух сосны
 Ее питал. И в ней - всё те же знаки,
 Что на моем обветренном лице.
 И я прекрасен - нищей красотою
 Зыбучих дюн и северных морей.
 
 Так думал я, блуждая по границе
 Финляндии, вникая в темный говор
 Небритых и зеленоглазых финнов.
 Стояла тишина. И у платформы
 Готовый поезд разводил пары.
 И русская таможенная стража
 Лениво отдыхала на песчаном
 Обрыве, где кончалось полотно.
 Там открывалась новая страна -
 И русский бесприютный храм глядел
 В чужую, незнакомую страну.
 Так думал я. И вот она пришла
 И встала на откосе. Были рыжи
 Ее глаза от солнца и песка.
 И волосы, смолистые как сосны,
 В отливах синих падали на плечи.
 Пришла. Скрестила свой звериный взгляд
 С моим звериным взглядом. Засмеялась
 Высоким смехом. Бросила в меня
 Пучок травы и золотую горсть
 Песку. Потом - вскочила
 И, прыгая, помчалась под откос...
 
 Я гнал ее далёко. Исцарапал
 Лицо о хвои, окровавил руки
 И платье изорвал. Кричал и гнал
 Ее, как зверя, вновь кричал и звал,
 И страстный голос был как звуки рога.
 Она же оставляла легкий след
 В зыбучих дюнах, и пропала в соснах,
 Когда их заплела ночная синь.
 
 И я лежу, от бега задыхаясь,
 Один, в песке. В пылающих глазах
 Еще бежит она - и вся хохочет:
 Хохочут волосы, хохочут ноги,
 Хохочет платье, вздутое от бега...
 Лежу и думаю: "Сегодня ночь
 И завтра ночь. Я не уйду отсюда,
 Пока не затравлю ее, как зверя,
 И голосом, зовущим, как рога,
 Не прегражу ей путь. И не скажу:
 "Моя! Моя!" - И пусть она мне крикнет:
 "Твоя! Твоя!"
 
 Дюны
 Июнь - июль 1907
 
 

Число просмотров текста: 7551; в день: 1.48

Средняя оценка: Хорошо
Голосовало: 7 человек

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

0