Cайт является помещением библиотеки. Все тексты в библиотеке предназначены для ознакомительного чтения.

Копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений осуществляются пользователями на свой риск.

Карта сайта

Все книги

Случайная

Разделы

Авторы

Новинки

Подборки

По оценкам

По популярности

По авторам

Рейтинг@Mail.ru

Flag Counter

Публицистика
Визбор Юрий
Памяти Владимира Красновского

...Тогда считалось, что "край" - правый или левый крайний  - должен быть обязательно маленького роста, как динамовец Василий Трофимов по кличке "Чепец" или  Владимир  Демин  из  ЦСКА,  или Владимир Гринин. Значит, край  должен  был  быть  "шариком",  а защитник "лбом", как Сеглин или Крижевский.  И  Володя,  словно выполняя какое-то тайное указание, неизменно  играл  на  правом краю, а я, хоть  не  был  особым  "лбом",  играл  всегда  центр защиты. На пыльных проплешинах и  задворках  стадиона  "Динамо" или СЮПа мы выступали со своим мячом  (что  особенно  ценилось, хозяин мяча при неблагоприятном счете мог запросто забрать  мяч и унести его со словами: "Мне  уроки  делать").  Ловкий  Володя знал три-четыре финта, страсть как любил  водиться  у  себя  на краю, будто целью футбола была обводка защитника, а  не  добыча гола. Когда же мы стали играть посерьезней, самозваные  тренеры противников уже нашептывали своим защитникам, глазами показывая на Володю: "Вот этот краек шустрый". В классе в то время Володю звали  "баки",  он  отпускал  длинные  височки,  и  они   очень "пушкинили" его большую голову с ранними залысинами и  веселыми добрыми глазами. Потом однажды на  уроке  у  зверского  учителя английского языка Михаила Семеновича Зисмана (от так  заставлял нас учить, что получавшие  у  Зисмана  тройку  в  аттестате  не моргнув глазом поступали в языковые вузы) Володя спутал  слова, заблудился  в  глубинах  бесхитростного  слова  "мэп",  которое обозначало не более, как "карта", весь  класс  смеялся,  глядя, как Володя  пытается  вытащить  ноги  из  глубин  этого  слова, засмеялся даже Зисман, однако вкатил Володе "пару"  и  дал  при этом подзатыльник. Строг был. С той поры за Володей  укрепилась кличка Мэп, и пристала она к нему так плотно, что прошла  через всю его жизнь. И уже кричали на дворовых  футбольных  площадках между Белорусским и Бегами - "Мэпа держи, вот того  крайка!"  И это слово - плотное, маленькое,  как  шарик,  и  Володя  сам  - плотный, невысокий, крепенький - они так сжились,  что  уже  на первом курсе редкомужчинного пединститута  все  знали,  что  на литфак поступил какой-то то ли Мэп, то  ли  Мэн,  -  футболист, гитарист и артист. И все это было правдой.  Потому  что,  кроме того, что он гонял мяч, Володя еще  знал,  кем  он  будет,  кем хочет быть. Он должен быть и будет артистом. Тогда при  чем  же здесь пединститут? А вот при чем: Володей руководила прекрасная и наивная мысль -  я  получу  образование  настоящее,  которого театральные вузы на дают, я поработаю в школе  в  провинции,  я узнаю жизнь и с этим знанием приду на сцену. В то  время,  пока мы крутились между обвинениями  друг  друга  в  гениальности  и альпинизмом-волейболом-туризмом,      пытаясь      одновременно совместить пятнадцать жизней, Володя методично и страстно шел к своей цели,  его  учителем  был  Станиславский,  Кумиром  -  Б. Ливанов, он любил по-настоящему Пушкина и Гоголя - тогда, когда мы их любили, но все же "сдавали". Володя в  невеселые  времена начала   пятидесятых   буквально   сам   создал   в   институте "театральный кружок",  который  впоследствии  через  много  лет стал, поскушнев, торжественно называться "студией"  со  штатным расписанием и казенными финансами. Володя был душой  и  главным двигателем опаснейших в  те  годы  мероприятий  -  институтских "обозрений", которые сочиняли мы  сами  и  сами  в  них  играли (слова "капустник" в то  время,  кажется  никто  не  знал).  Мы бросались в разные стороны, Володя шел только в одну  и  строго вперед.  Даже  в   походах   по   Северу   и   Кавказу,   когда сентиментальные  наши  девушки  то  и  дело  останавливались  и восклицали - ах, пейзаж! ах, закат! - Володя днями мог  бубнить мне в спину разбор сцены: "Достойнейший сеньор! - Что  скажешь, Яго?" - или читать совершенно без ошибок "Моцарта  и  Сальери". При незащищенном свете электроламп  в  казарме  радиороты,  чьи стены были по февральскому времени покрыты  толстой  изморозью, он  ночами  напролет,  когда  мы  сиживали  на  боевой   связи, раскладывал передо мной одним - другой аудитории, к  сожалению, не  было  -  смысл  или  варианты  ноздревской   сцены.   Печь, раскаленная  каменным  углем,   зловеще   синела   дьявольскими огоньками, за  окном  в  свете  прожекторов  неслась  пурга,  и Володя, несмотря на  погоны  младшего  сержанта,  выглядел  как архангел Искусства, только что спланировавший с  небес.  В  нем была настоящая Вера, вот что в нем было.

Вокруг Володи так или иначе  формировалась  вся  внештатная, самодеятельная жизнь нашего института, в том числе и  песенная. Сам самоучка-гитарист, он обучил гитаре меня, Аду Якушеву,  Иру Олтаржевскую, с его легкой руки гитарой  стали  заниматься  Юра Коваль,  Борис  Вахнюк,  Юлий  Ким.  Знаменитый  режиссер  Петр Фоменко играл в наших ансамбликах (Красновский - гитара, иногда - барабан, Визбор - бас-балалайка,  Фоменко  -  скрипка).  Юрий Ряшенцев,  Максим  Кусургашев,  Семен  Богуславский  писали  на музыку Володи или Володя писал на их стихи.  Володя  не  просто "стоял у истоков", он был одним из  зачинателей  самодеятельной песни в том свободном виде, в каком она существует как  явление народного  искусства.  Он  был   естественным   учителем   нас, естественно нуждавшихся в пастыре.

Не было человека в моей судьбе, который оказал  бы  на  меня большее влияние, чем Володя. В школе он обучил меня  играть  на гитаре. В институт, и именно в этот, я  поступил  только  из-за него, поддавшись его нехитрым аргументам. Он научил меня любить музыку, песни. Он, а не мифическая "учительница  славная  моя", обучил меня любить и понимать литературу. Мы добились того, что нас   вместе   распределили   после   института   работать    в Архангельской области в одной  школе.  И  если  я  могу  сейчас заплакать при звуках "Осенней песни"  Чайковского,  то  оттого, что в бревенчатой комнате, озаряемой светом  идущих  с  Воркуты паровозов, долгими вечерами Володя разучивал на гитаре "Осеннюю песню", и тихий голос этой мелодии вставал над нами обоими  как чудо, и мы  часто  говорили  об  этом  чуде.  Потом  нас  обоих призвали в армию, и мы попали в один город на  севере,  в  одну часть, в один взвод. Мы с ним все узнавали  и  узнавали  жизнь, дальше было некуда. Володина сцена отодвигалась куда-то, но  он не сдавался. Уже после армии он много раз пытался  поступить  в театральный вуз, работая учителем в московской школе, занимался в известной студии у артиста Богомолова (где, кстати, занимался и В.Высоцкий), но не  сложилось,  не  поступилось,  время  было упущено.  Он  был  странноват,  этот  толстяк-учитель,  не  без способностей,  конечно,  но  -  старомодный,   смешноватый,   с устаревшей  семиструнной  (не  как  у  людей  -  шестиструнной) гитарой... "По части выправки, - говаривал  наш  командир  роты капитан  Чудин,  большой  мясистый,  веснушчатый   человек,   - Красновский у нас мешковат..." Ну что ж, это было  справедливо. И после стольких горьких  неудач  любой  бы  опустил  руки.  Но Володя был Артист, он родился Артистом,  что  бы  про  него  ни говорили привыкшие к театральным штампам  вузовские  приемщики. Он стал Артистом с Гитарой, он не рвался в первачи, у него было свое маленькое, чистое и высокое дело.

За время нашей дружбы мы с  Володей  говорили  обо  всем.  О смерти только не говорили,  хотя  и  видели  ее  на  севере,  в снегах. Жизнь казалась бесконечной, здоровье неисчерпаемым.  То парусиновые тапочки  были  на  ногах  у  Володи,  то  настоящие кожаные бутсы, то кирзовые сапоги, то новомодные  кроссовки,  и он все проделывал и проделывал свой  любимый  финт  у  углового фланга на правом краю, "заваливая" защитника то в  одну,  то  в другую сторону. На здоровье не жаловался. Уколов только боялся, это еще со школы. Бледнел, еще когда промахивали  под  лопаткой спиртом, бывало, и в обморок  падал.  Очухивался,  смеялся  над собой, не боялся быть смешным.  "Настоящий"  концертный  костюм пошил незадолго до смерти. Стоя перед зеркалом, пошутил  -  ну, теперь будет, в чем в гроб ложиться. Боже мой, так и вышло!

Умер очень славный, очень талантливый, очень добрый человек. Всех, кто встречался на его пути, он заражал Искусством, словно имел при себе тайный шприц. Нас, встретившихся ему, было много. Не все и не всегда понимали, что имеют  они  дело  с  Учителем, который учил нас любить Пушкина в то время, когда нас призывали любить Сталина.  

1982

Число просмотров текста: 2464; в день: 1.21

Средняя оценка: Отлично
Голосовало: 1 человек

Оцените этот текст:

Разработка: © Творческая группа "Экватор", 2011-2014

Версия системы: 1.0

Связаться с разработчиками: libbabr@gmail.com

Генератор sitemap

1